WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Ивановский государственный энергетический университет

имени В.И.Ленина»

СОЛОВЬЕВСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

ПЕРИОДИЧЕСКИЙ СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ

Выпуск 14

Иваново 2007

УДК 1Ф

Редакционная коллегия:

М.В. Максимов (главный редактор), А.П. Козырев (зам. главного редактора, Москва); М.И. Ненашев (Киров); А.В. Братин; И.И. Евлампиев (Санкт-Петербург), К.Л. Ерофеева, О.Б. Куликова, Л.М. Максимова; Б.В. Межуев (Москва), В.В. Михайлов (Моск­ ва), С Б. Роцинский (Москва), В.В. Сербиненко (Москва) В сборник включены статьи, подготовленные на основе докладов Соловьевского семинара 2007 г.

Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирова­ ния и экспертного отбора.

Издание осуществлено при поддержке Российского гума­ нитарного научного фонда (проект № 07-03-14012 г) Адрес редакции: 153003, г. Иваново, ул. Рабфаковская, 34, ИГЭУ, кафедра философии, Российский научный центр по изу­ чению наследия B.C. Соловьева Тел. (0932) 38-57-56, факс (4932) 38-57- E-mail: maximov@philosophy.ispu.ru http://www.solovyov-seminar.ispu.ru ISBN 978-5-89482-530- М.В.Максимов, составление, © Авторы статей, © ГОУВПО «Ивановский государственный энергетический © университет имени В.И. Ленина»,

СОДЕРЖАНИЕ

B.C. СОЛОВЬЕВ

И СОФИОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

РУССКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ XIX - XX ВВ.

Дзуцева Н.В. Поэтика софийности в «Зимних сонетах»

Вяч. Иванова Крохина Н.П. Гностическая София Ал. Блока Гунченко А.В. Владимир Соловьев и русский символизм Димитрова Н.И. «Спор за София» в български контекст Кудряшова Т.Б. Современная теория познания в софиологическом контексте Ращевская Е.П. Даниил Андреев и традиции «реалистического символизма» Матсар М. Художество и теургия: Владимир Соловьев о художественном как особом качестве бытия Уваров М.С. «Русское» и «религиозное» в русской религиозной философии (софиологический аспект)

B.C. СОЛОВЬЕВ И ПОЗИТИВИЗМ

Рашковский Е.Б. Владимир Соловьев: Христианская ревизия «схоластики» позитивизма Мозговая Н.Г. Позитивизм и киевская духовноакадемическая философия: на примере творческого наследия Ор. Новицкого и С. Гогоцкого Матюшко Б.К. В.В. Лесевич и B.C. Соловьев: два пути русской филосфии Черников Д.Ю. Владимир Соловьев и позитивисты Московского Психологического общества Цанн-кай-си Ф.В., Андреева Л.С. Уроки русского позитивиз­ ма: Н.И. Кареев о природе исторических законов Межуев Б.В. Аким Волынский и Вл. Соловьев Кузин Ю.Д. Вл. Соловьев и русская фантастическая проза XIX - начала X X века

НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ B.C. СОЛОВЬЕВА





Дмитриевская И.В. Принцип системности в нравственной философии И. Канта и Вл. Соловьева

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Роцинский СБ. [Рецензия] Н.В. Мотрошилова. Мыслители России и философия Запада (В.Соловьев, Н.Бердяев, С.Франк, Л.Шестов). М.: Республика; Культурная Кудряшова Т.Б. И вновь о высоком художестве:

идеи B.C. Соловьева в современных исследованиях

И СОФИОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

РУССКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ XIX - XX в в.

ПОЭТИКА СОФИЙНОСТИ

В «ЗИМНИХ СОНЕТАХ» ВЯЧ, ИВАНОВА

Известно, сколь велика роль личности и учения Вл. Со­ ловьева в формировании и становлении символизма не только как литературного течения, но и как универсального художест­ венного миропонимания. Огромное значение философа в духов­ ном сознании начала X X века подчеркивал и Вяч. Иванов: «Ис­ тинным образователем наших религиозных стремлений, лирни­ ком Орфеем, несущим начало зиждительного строя, был Вл. Со­ ловьев, певец божественной Софии» (III, 297). Эти слова обре­ тают особый смысл в связи с поэтическим творчеством Вяч. Иванова, проникнутым эманацией софийных начал бытия.

Репрезентация соловьевского учения о Софии в творческом на­ следии Иванова кажется очевидной, но проявление ее не столь одномерно, как это может показаться. Как справедливо отмечает П. Гайденко, София, «вобрав в себя и «шеллингову мировую душу», и «божественную подругу Дате», и «вечную женствен­ ность Гете», давала символистам своего рода мифологический код...». Однако софийная природа поэтического текста, если она тематически не проявлена, с трудом поддается безусловной верификации. Адекватная экспликация основного содержания софиологии в ходе текстового анализа достаточно сложна, и прежде всего потому, что соловьевский софийный комплекс представляет собой, по словам А.Ф. Лосева, органическое един­ ство «мистической презумпции» и «рациональной структуры».

В целях прояснения этого единства исследователь, как правило, вынужден прибегать к метатекстовым структурам, и в таком случае собственно поэтическое самовыражение автора, отме­ ченное переливами мыслительного сюжета и тончайшего ли­ ризма, оказывается втянутым в логику теоретического дискурса и религиозно-философских умопостроений. Разумеется, без этого спиритуально-мыслительного ряда поэзия Иванова не читается, и, таким образом, раскрытие ее интеллектуально-философского под­ текста становится неизбежным фактором исследовательских стра­ тегий. Однако при этом, на наш взгляд, необходимо учитывать мо­ дус поэтической реальности того или иного текста, т.е. насколько и как заявляет о себе его художественный «состав», каковы его ос­ новные, преобладающие «вызовы», в первую очередь обращенные к читательскому восприятию.





Что касается ретрансляции Ивановым соловьевского уче­ ния о Софии, то и здесь есть ряд определенных ограничений.

Вряд ли стоит безоговорочно утверждать, будто бы Вяч. Иванов, «"крещеный", по его собственному признанию, Соловьевым, из­ бежал влияния "софийного" мифа философа». Справедливее полагать, что «размышление о соединении Тварного мира с Бо­ жественным началом... или, говоря иными словами, о незри­ мом для многих присутствии на земле софийного бытия, дейст­ вительно проходит через весь поэтический мир Вяч. Иванова».

В соловьевском мифе Иванов ощущал и принимал прежде всего то, что А.Ф. Лосев определяет как «острый пафос универсализ­ ма», отмечая при этом, что учение Вл. Соловьева о Софии явля­ ется «художественным выражением философии всеединства».

Именно художественная сторона соловьевского учения, поэзия прежде всего, во многом определила, по мнению С. Булгакова, тяготение к нему «софийно одаренных душ», - символистов «второй волны». Конечно, и Иванов, разрабатывая религиозноэстетическую программу символизма с ее софийно-теургической оснащенностью, не мог не ощущать «глубокой, истинной по­ эзии» (Е.Н. Трубецкой), которой пронизана софиология Вл. Со­ ловьева. Несмотря на то, что специальные разработки софийной проблематики в корпусе сочинений Иванова практически отсут­ ствуют, художественно-поэтическую метафизику соловьевства Иванов пытался не только усвоить, но и развить, обогатив ее новыми смыслами. Религиозное постижение мира и человека через искусство, понятое как теургически действенное участие в процессе преображения, находит непосредственное выражение в софийной устремленности его поэтической мысли.

«Зимние сонеты» Вяч. Иванова (далее - ЗС), судя по мно­ гим авторитетным отзывам современников, были признаны од­ ним из высших художественных достижений поэзии революци­ онных лет. Соединение высокого поэтического мастерства, ре­ лигиозно-философского пафоса и драматизма лирического пе­ реживания выделяет этот цикл на фоне прежних стихотворных опытов и самого Иванова, отмеченных, как правило, напряжен­ ной духовной проблематикой.

Соловьевский след в ЗС просматривается достаточно лег­ ко, отвечая общим религиозно-философским устремлениям по­ эта и мыслителя, но софийный миф трансформирован здесь в соответствии с новым духовным самосознанием поэта. Напом­ ним, что программное стихотворение «Красота», открывающее первую поэтическую книгу Иванова «Кормчие звезды» и посвя­ щенное Вл. Соловьеву, непосредственно воспроизводит соловьевскую мифологему: лирический герой, он же поэт-тайновидец, сосредоточен на том, чтобы узреть присутствие Красоты (Со­ фии), внимая ее учительным словам, т.е. мистически прозреть.

Комментируя это стихотворение, Н.В. Когрелев справедливо утверждает, что Ивановым в нем воспроизведен соловьевский миф, «нуклеарно предстающий здесь во всей полноте».

Совсем иную картину мы видим в поэтическом цикле ЗС.

Соловьевское начало в нем заявляет о себе в ином, потаенном составе, лишенном эстетически духоподъемного пафоса. Лирико-философская аура цикла предстает трагически сгущенной.

Софийная проблематика практически не заявлена; она, можно сказать, присутствует здесь не как данность, а как задание, свя­ занное с поиском ответа на мучительную загадку соотношения духовного и материального бытия, действительности реальной и мистической, смерти и воскресения. Однако трагическая приро­ да лиризма ЗС не устраняет источник лирико-философской ок­ рашенности поэтического высказывания, связанного с ощуще­ нием софийного присутствия, и его проекция на смысловое поле цикла передает те интенции текста, которые позволяют обозна­ чить их как «поэтику софийности».

Не будем настаивать на терминологическом статусе этого понятия, но попытаемся прояснить логику его использования для понимания смыслового пафоса циклического единства ЗС.

По большому счету, «поэтика софийности» соотносится с кате­ горией «онтологической поэтики», в закономерности появления которой «выразилась потребность указать на те глубинные, бы­ тийные... основания, из которых текст вырастает и опреде­ ленным образом оформляется». Можно отметить, что софийная поэтика является одним из проявлений этой категории, это, однако, не мешает рассматривать ее как самодостаточный фак­ тор целостной структуры художественного текста. Разница лишь в том, что бытийный срез, который репрезентирует онтологиче­ ская поэтика, как отмечает Л.В. Карасев, может осуществляться вне воли автора, а художественная материя софийной поэтики, как правило, инициирована творческой установкой художника, восходящей в своем истоке к философской метафизике Вл. Со­ ловьева, к его учению о Софии, идее софийности мироздания как воплощения онтологического всеединства. В связи с этим исследование софийной поэтики является по сути одной из форм интеллектуальной стратегии, продиктованной необходимостью расставить соответствующие акценты и выявить творческую со­ причастность художника софийному миросозерцанию, особен­ ности которого разработаны русской религиозно-философской мыслью. Но еще более важно проследить и установить, каким образом софийная установка в понимании мира и человека влия­ ет на художественно-смысловой ряд, насколько она формирует итоговый пафос художественного целого.

В своем аналитическом прочтении ЗС, столь глубоком и развернутом, что, кажется, к нему трудно что-то прибавить, Па­ мела Дэвидсон посвящает этой проблеме лишь несколько слов, видя в образе «Пресветлой Жены» седьмого сонета прототипический аналог «Жены, облеченной в солнце» из Апокалипсиса, ассоциированной с принятым у «религиозных символистов» на­ меком на Софию, перекликающуюся с Девой Марией. Однако если иметь в виду софийный дискурс циклического единства, то, конечно же, аура софийности, пронизывающая поэтическую ткань ЗС, этим упоминанием далеко не исчерпывается, и про­ чтение цикла под знаком присутствия в нем софийных начал, на наш взгляд, расширяет и углубляет его смысловой объем, позво­ ляя выявить определенный спектр духовных преференций, влияющий на общее звучание цикла.

Реальная биографическая основа создания ЗС (1919-1920) воспроизводит ситуацию, когда Иванов в тревоге за жену и де­ тей преодолевал долгий морозный путь в открытых санях, что­ бы навестить семью, спасающуюся от голода и холода револю­ ционных лет в подмосковной здравнице. Таким образом, сама жизнь диктовала обостренно личный характер лирической эмо­ ции, создающей текстовое пространство : личная судьба и судьба семьи в условиях гражданской войны составляла предмет уже не спиритуальных, а самых непосредственных человеческих переживаний Иванова, придавших двенадцати сонетам цикла неподдельный драматизм лирической дикции, «интонацию про­ стоты и человечности, которых ему так недоставало прежде».

Присутствие софийных интуиции в составе лирического пере­ живания, будучи дистанцированным от соловьевского источни­ ка, узнается далеко не сразу. Известно, что центральная идея софиологии Вл. Соловьева изначально обращена к прозрению Софии в земной реальности: «Не веруя обманчивому миру, // Под грубою корою вещества // Я осязал нетленную порфиру // И узнавал сиянье Божества...». Поэтическое сознание автора ЗС повернуто к соловьевскому канону своей драматическиконтрастной стороной, обретая неожиданное для всей предшест­ вующей поэтической практики Иванова воплощение. Мир, бес­ смысленно и беспощадно расколотый социальной катастрофой, в сознании автора/героя представлен разломом внутренним, трагически окрашенной борьбой «грубой коры вещества» с не­ тленным присутствием высших начал; при этом угроза духов­ ной смерти переплетена с неутолимой жаждой духовного воз­ рождения. В этой коллизии можно услышать дальний отзвук пушкинского «Пророка»: томимый «духовной жаждою» человек в ситуации перепутья претерпевает процесс мучительного пере­ создания плоти, становясь в результате провозвестником Божьей воли. Но пушкинский сюжет в ЗС осложнен и предельно обост­ рен тем, что не «шестикрылый серафим» - человек «сам себя рассек / На плоть и дух - два мира вожделений». Эта мысль мистически отзывается в воспаленном сознании героя картина­ ми и видениями трансцендентного бытия, но, в отличие от хри­ стианской аскетики, его напряженное внимание обращено и к миру дольнему, в котором пребывают родные и близкие. Более того, рефлектирующее сознание автора/героя обращено к целокупному разнообразию природного существования, ко всему тварному миру с его земнородными, населяющими земную юдоль и согревающими ее своим дыханием. Именно в этом сре­ достении смысловых пластов софийное измерение ЗС явлено наиболее зримо: это начало, «реанимирующее» плоть в ориента­ ции на запросы Духа и в то же время подвигающее Дух к «нис­ хождению» в дольний мир, к просветлению «грубой коры веще­ ства» энергией Божественной любви и света. Таким образом, в ЗС сакральная топика и природно-тварная жизнь оказываются сопряженными в проникновенно-лирической тональности дра­ матического диалога. Если развернуть эту коллизию, то можно увидеть, что локализация софийных начал в циклическом про­ странстве происходит именно на грани тварного и спиритуального мира, и это, действительно, один из способов заполнить разрыв между ними, ибо «пропасть между Богом и тварью рус­ ская философия и поэзия заполняли тончайшим явлением Со­ фии». София как начало, «сообщающее материи смысл, цен­ ность и красоту, делающее ее просветленной и преображенной материей», неотменимо присутствует в метасюжете ЗС, но проявление этого присутствия разнопланово. Аура трагического лиризма, разлитая в поэтической атмосфере цикла, отмечена не­ расторжимой связью земного, реального пространства, в кото­ ром пребывает душа с теплотой ее человеческих связей, и про­ странства сакрального, «реальнейшего», относящегося к сфере духа, мистически прозреваемого сквозь материальную оболочку мира. Эта «линия связи», сфера нераздельно-неслиянного един­ ства, где, говоря словами Иванова, «сверхприродное касается земли», и составляет содержание «софийной поэтики» ЗС. Ее выражение внерационально; оно определяется по мере развития лирического сюжета, в котором голос лирического Я, стремяще­ гося преодолеть омертвелость души и оледенелую застылость жизни, взывает к «вышним», возносясь в области запредельного бытия. Преодоление материальных границ, однако, не разрыва­ ет, а, напротив, сохраняет и укрепляет связь с живым дыханием тварного мира в царстве омертвевшей природы: герой объят ми­ лосердным состраданием к прозябанию всех живых существова­ ний в жажде всеобщего преображения.

Как всегда у Иванова, концептосфера его поэтической рефлексии предельно насыщена внутренними отсылами к куль­ турному и религиозному контексту, скрытыми цитатами, отзву­ ками «забытых гимнов» и мифов, что формирует насыщенный реминисцентный пласт поэтики ЗС. В циклический сюжет впи­ сан целый ряд многообразных и разноприродных ассоциаций культурного и религиозно-философского толка, так или иначе отзывающихся в развертывании лирической коллизии, - посто­ янный способ и важная примета выражения ивановской поэти­ ческой мысли. Литературные аллюзии вечной «дорожной» те­ мы, от Пушкина с его «Зимней дорогой» до «Божественной комедии» Данте, далеко не исчерпывают круг культурных рефе­ ренций автора ЗС. Художественной основой сюжета ЗС стала категория Пути, поэтически оформленная как мифологема, про­ растающая иерархией смысловых пластов. Она развертывается как эмпирическая данность реальной санной дороги, в то же время дороги как жизненной судьбы, и более - Пути как духов­ ного восхождения, освобождения от плена плоти для новой жиз­ ни души и одновременно в значении мистического постижения сущности бытия («Ты - бытие; но нет к Тебе следа...»). По мере развития исходной коллизии - зимний путь по ночному лесу она обретает признаки метафизического лабиринта с провалами и взлетами, с сакрализацией «верха» и «низа». Особая мета этой поэтической реальности в том и состоит, что лирический субъ­ ект переживает ее не в последовательности составляющих зна­ менитую ивановскую диаду элементов («восхождение - нисхо­ ждение»), а в сбое этого ритма, то ощущая свою омертвелую, «гробовую» заброшенность, то духом возносясь к Небесному Храму. Поэтому помимо выяснения бинарных оппозиций в та­ ком случае «важно определение соотношения различных символико-семантических сфер и ситуаций».

Всплеск этого сопряжения-боренья, повторяющийся в цикле не раз, отмечен разветвленной символической оппозицией зима/весна, стужа/ тепло, мрак/свет, - распространяющей свою семантику не только на внешний, но и на внутренний мир («зима души»). Концепт «зима», реминисцированный множест­ вом коннотаций, определяет в ЗС состояние мира и диктует ему свои законы. Символическая связка зима-чума подчеркиваем в цикле ауру смерти, равно как солнце-весна несет в себе реаль­ ность пробуждения, преображения, спасения души и мира в це­ лом. Отсюда набирает свою художественную динамику контра­ пункт лирического Я как духовного мертвеца и Я «истинного», мистически провидящего иную реальность, причастника и про­ возвестника софийного и общехристианского в своей сущности пробуждения-воскресения. П. Дэвидсон видит исход этой борь­ бы в неотвратимости мрачной реальности, утверждая, что ЗС «полностью подчинены ощущению зимы и не оставляют надежд на дионисийское освобождение или духовное пробуждение че­ рез любовь в этой жизни. В этих сонетах зима является симво­ лом всей земной жизни, когда душа заключена в плоть». Так же считает и Н. Салма, рассматривающая ЗС как итоговое про­ изведение Иванова, в котором дано «художественное раскрытие душевной жизни героя, осознавшего принципиальную неразре­ шимость проблем в сфере спиритуальной».

С такой позицией трудно спорить. Но все-таки попробуем предположить, что столь мрачный итог не исчерпывает картину в целом, и прочитаем текст еще раз, с установкой на присутствие в нем примет софийного содержания. Мы увидим, что уже начиная с третьего сонета сознание «Я истинного» символически сцеплено с семантикой «живого солнца», луч которого пробивается сквозь зимнюю оледенелость. «Солярная» символика всегда отмечена у Иванова духоподъемными смыслами, определяющими теургиче­ скую мифизацию «солнца», - достаточно вспомнить открывающий «Cor ardens» поэтический цикл «Солнце-сердце» (1905-1907) с та­ кими названиями входящих в него стихов, как «Хвала Солнцу», «Хор солнечный», «Солнце», «Завет Солнца», «Псалом солнеч­ ный» и др. Проявление светоносно-утепляющей энергии «живого солнца» в цикле ЗС можно воспринимать как знак софийного нис­ хождения в суровую застылость мира, где «колокол поет про даль­ ний брег», хотя солнечный луч поначалу и не достает душевной глубины лирического Я:

Тем не менее «живое солнце» ассоциативно ведет за собой зна­ менитое «неподвижное солнце любви» Вл. Соловьева, и эта связь имплицитно определяет жизнетворяшую составляющую лирического переживания, эмоциональный выплеск которого прозвучит в последнем сонете: «Любовь - не призрак лживый:

верю, чаю!...». Солярная семантика ненавязчиво, но настойчиво вплетается в лирическую артикуляцию: именно с ее символиче­ ского звучания начинает свое движение тема «истинного» Д преодолевающего «плотское» бытие и творящего «вдали свой храм нерукотворный».

Уже в следующем, четвертом, сонете этот мотив манифе­ стирован сменой тонального строя, передающего слом зимней символики: «Преполовилась темная зима...» «Зима» теряет свою непререкаемую власть, и сон души, уподобленный рабской покорности смерти, нарушается. «Темная зима», пусть времен­ но, но отступает, давая место «дню Солнцеворота», и это не просто поворот солнца на другой календарный ритм. Отмечен­ ный заглавной буквой, этот знак народного календаря символи­ чески осмысляется как праздник света и будущего пробуждения, отменяющий кажущееся незыблемым господство законов Зимы, глухого сна души, уподобленного смертельному окостенению природы. Герой «долгим бденьем» празднует день Солнцеворо­ та: «Бежит очей дрема...». Этой рубежной мете календарной символики соответствует ожидание перехода к дальнему, но не­ отвратимому царству солнечного тепла, в символической проек­ ции - Весны «дальнего брега» и Пасхи как воскресения и победы над смертью.

Мотив солнца, солярная символика с ее соловьевскими отзвуками, указывает ориентиры «истинного» бытия, их неот­ вратимого утверждения в жизни материального мира. Духовнотворческую наполненность этого настроя мистически претворя­ ет явление Музы:

Преобразилась Музы нисхожденьем;

Софийный аспект ивановской поэтической мысли здесь наибо­ лее эксплицирован: воспроизведенная визионерская картина отсылает к видению Софии из «Трех свиданий» Вл. Соловьева, контаминированной с дантовтовской Беатриче. «Небесная сама»

на фоне лаврового леса, антиномичного аналога selva oscura, «сумрачного леса» из дантовского «Ада», здесь представлена воплощением Вечной Женственности, но Иванов транспонирует идею соловьевского космоса с его сакральным центром в своем смысловом ключе. Контаминация Софии и Музы отвечает ос­ новному принципу ивановской эстетики - неразложимости и взаимообусловленности Вечной Женственности и теургической сущности искусства: «Когда призвана Вечная Женственность, как ребенок во чреве, взыграет некий бог в лоне Мировой Души, и тогда певцы начинают петь» (III, 306). София-Муза кротко и горестно упрекает героя в «неверности» этому завету: «Слагался ль в песнь твой малодушный ропот?» Эти слова должны под­ твердить целительную и духоподъемную миссию поэтического слова, которое отмечено благоволением Небесной: «...A я в звездах звала твой взгляд понурый»... Поэзия, таким образом, мыслится как акт духовного откровения, патронируемый Софией.

Параллельно явлению Софии-Музы Иванов намечает дру­ гую ипостась софийного нисхождения, инициирующую процесс духовного «вживания» героя в наличное бытие всего тварного мира. В последующем развитии циклического нарратива импли­ цитно звучит мотив «прощеного поцелуя» - «...В узилищах с не­ милым я связуем, / Пока к тому, кого любить не мог, / Не подой­ ду с прогценым поцелуем...», - мотив жертвенного участия в судьбе ненавидимого, загнанного, отвергнутого. И начинается этот процесс с низших слоев природного существования, яв­ ляющих собой часть материальной природы, которая, по словам Вл. Соловьева, «злым началом сама по себе быть не может», она принимает «то или другое духовное начало». Разделяя это убеждение, Вяч. Иванов поднимает из небытия те слои национальной духовности, где оживает дохристианский, древнеязыческий религиозный синкретизм, не различающий душу человека и ее аналог в живом существе природного мира. Пятый сонет, уникальный не только в ивановском творчестве, но и во всем символистском контексте, проникнут едва ли не одическим па­ фосом, имеющим довольно странный, на свежий взгляд, объект:

Выбор столь нетрадиционного адресата все-таки имеет не­ прописанную, внутреннюю мотивацию: «Небесная сама», явле­ ние которой предвосхищено мотивом солнца как символическо­ го предвестия тепла и света, выступает в роли покровительницы земли, заступницы за все живое на ней. София в мыслительном сюжете Иванова несет в себе коннотации христианского содер­ жания, реализуя магию любви к дольнему миру, ко всем сущест­ вам, его населяющим, особенно гонимым и отверженным, среди которых не случайно выступает волк. Пожалуй, с беспример­ ным, удивительно-проникновенным сочувствием судьба страш­ ного, ненавидимого хищного зверя в условиях зимней стужи и голода воспринимается острее, чем своя собственная:

В традиционном фолыслорно-художественном сознании волк - это «зимний» зверь, и здесь он «вызван» символикой «зимы», но поэтически осмыслен неожиданно, непривычно сложно. Это тот случай, когда происходит «своеобразный "спор" с фольклором и его диалектическое "отрицание", разумеется, с элементами "снятия", то есть продуктивного усвоения тех по­ тенциальных возможностей, которые таятся в фольклоре... В этом диалоге-состязании и обнаруживаются сверхсмыслы, то, что подчас было непознанным, тайной для самого писателя».

Процитированное тонкое наблюдение во многом относит­ ся к «волку» пятого сонета. Волк вписывается в разветвленный симболарий автора ЗС: он прежде всего ассоциируется с местом рождения поэта (Волков переулок в Москве и располагавшийся рядом зверинец, о чем с такой любовью и трепетным волнением повествует поэма «Младенчество») и тем самым отмечен «тотемной» памятью зверя-покровителя. В то же время «волк»

вводит в смысловое поле сонета архетипическую национальную древность: «Стоит на страже волчий вождь, Егорий...» Смы­ словая емкость этой образной контаминации восходит к древним народно-национальным основам христианской святости. Соеди­ няя фольклорного «серого волка», наделенного функциями слу­ ги и помощника сказочного героя, со св. Георгием, Иванов ак­ центирует - Егорий! - простонародно-русское имя христианско­ го святого, являющегося одновременно и охранителем стад, и покровителем «лютого» зверя. Более того, здесь обыгрывается фонетическая символика - волк-волхв, выходящая на лексикосемантический комплекс - «рыскучий волхв», поразительный по своей неожиданной поэтической смелости. Он несет в себе антиномичное единство хищного зверя и человека, носителя тай­ но-магического, пророческого знания в древнерусском сознании языческой поры. Но и этими отсылами к языческохристианской древности поэтическая символика, которой Ива­ нов наделяет «волка», не исчерпывается. Он вписывает в нее и эллинскую мифологическую реальность: волк предстает как «дельфийский зверь», относящийся к «свите» Аполлона Ликейского («Волчьего»), служитель и хранитель «пророков Полигим­ ний», связь с которыми «волшебна и взаимна». Так к звучанию древнерусских, фольклорно-языческих, лирико-биографических коннотаций «волчьей» семантики прибавляется воплощение творческого духа в античной культуре. Нельзя не заметить при этом, что посвящение сонета волку, прямое обращение к нему призывает в ассоциативно-реминисцентную ауру текста память о духовной практике св. Франциска Ассизского, с его «теплотой душевного богообщения и свежестью радостного приятия ми­ ра». Проникновенный монолог героя ЗС, обращенный к волку, выглядит как поэтический инвариант знаменитой «Легенды об обращении св. Франциском лютого волка в Агуббио».

Конечно, было бы нелепо напрямую выводить пятый, «волчий», сонет к парадигматике софийных начал в пространст­ ве цикла. Но можно утверждать, что поэтическая мысль его ав­ тора небезразлична к этой связи: в прихотливом рисунке симво­ лических перекличек софийное нисхождение проникает в толщу первобытного синкретизма, одновременно отзываясь знаками предопределенности личной судьбы автора/героя, заповедными мифами древнерусской старины, образами культурной памяти и христианского предания.

В шестом сонете, который можно считать поворотным в развитии циклического сюжета, энергия софийной сферы пре­ одолевает усилившуюся стужу мотивом близкой весны, симво­ лически осмысленной как просветление духа в надежде на эсха­ тологическое пробуждение: «Не сиротеет вера без вестей; / Немолчным дух обетованьем светел...» «Хриплый гимн» «вож­ дя утра» - петушиный крик во мраке зимней ночи - становится «трубным звуком», «что отворяет / Последние затворы зимних врат». Этот перелом лирико-повествовательного строя, отме­ ченный сращением фольклорно-языческой и мистикорелигиозной символики, являет собой кульминацию внутренне­ го метасюжета, отмеченного динамикой софийных начал. Не удивительно поэтому, что следующий, седьмой, сонет заново начинает тему расколотого Д опять вызывая на поверхность мо­ тив двойника и снова выстраивая противостояние бинарных оп­ позиций вплоть до последнего сонета цикла. Герой оказывается в сфере мистических интуиции, трагически разведенных в его сознании: «... я, тайный ученик, / Дивясь, брожу в Изидиных чертогах...» и одновременно «здешний, я лежу на дрогах, / Уставя к небу мертвый, острый лик...» София здесь называется Изидой в духе общесимволистской нормы - сам Иванов исполь­ зует этот образ, говоря о поэзии Вл. Соловьева, где «все богатст­ во намеков, приоткрывающих высшие тайны для тех, кому дано воспринимать и угадывать эти ознаменования», говорит «своим символическим языком о сокровенной Изиде» (III, 305). Тайный ученик, зачарованно бродящий в чертогах Изиды, - это, конеч­ но же, тот, кому даровано обретение опыта поэта-тайновидца, умеющего провидеть за realia realiora. Таким способом вводится мысль о герое/поэте как о посвященном: София-Изида - учи­ тельница мистического знания, которым овладевает ученикпоэт. Однако есть смысл отметить и другие факторы, опреде­ ляющие это единство. На один из них указывает Н. Бонецкая, привлекая отдельные элементы антропософского учения Р.

Штейнера, знакомого через своих русских адептов (прежде все­ го, Андрея Белого) с учением Вл. Соловьева, соединившего, как известно, библейскую, гностическую и каббалистическую вер­ сии Софии в единый концепт Вечной Женственности и Мировой души. В одной из своих лекций 1920 года Р. Штейнер предла­ гал христианизировать имя Изиды, заменив его на имя Божест­ венной Софии, в целях создания нового мифа, в котором «Изида в своем истинном образе распростерта в красоте целого космоса.

Изида эта есть то, что во множестве светящихся красок аурически сияет навстречу нам из космоса».

Несмотря на присутствие некоторых следов антропософ­ ского влияния в сознании Вяч. Иванова, нет нужды видеть в «Изидиных чертогах» влияние Штейнера. Тем более любопыт­ но, что ход мысли автора ЗС имплицитно воспроизводит подоб­ ную картину ночного неба, но Иванов вводит в нее один из наи­ более любимых им образов, и София, символом которой всегда являлся небесный свод, обретает еще один образноперсонифицированный лик: «Меж пальцев алавастровых лам­ пада / Психеи зябкой теплится едва. / Алмазами играет синева.

/Грозя, висит хрустальная громада...» «Хрустальная громада»

ночного свода «аурически сияет» в морозном воздухе, грозя сво­ ей отчужденностью, однако прозрачно-телесная семантика «психейного» начала высветляет этот смертоносный, мертвящий образ-символ «зимы» обертонами софийного свечения. Психеядуша, не теряя своей античной родословной, по логике развития сюжета софийного нисхождения робко и «зябко» опять-таки выступает ролевым аналогом Софии.

Пока София-Изида учительно приобщает героя/поэта к за­ поведным тайнам бытия в сакральном топосе остановившегося времени, «плотская» его ипостась, заброшенная «в чистилищах глубоких», по-прежнему во власти «незримого вождя моих глу­ хих дорог». Развертывающаяся далее мифологема Пути, посте­ пенно сменяющая «жребий распутий\ - символ бездорожья и скитаний, противоречиво сплетена, как уже отмечалось, контра­ пунктом мрака и снежной белизны, мертвого и живого, огня и вьюги, дома и бездомья, пути похоронного и пути как подвига духовного восхождения. Среди этих символических воплощений софиологический метатекст обретает повышенную востребован­ ность, выходя к универсуму религиозно-философской мысли Вяч. Иванова. Вторая половина цикла возвращает «дорожную»

тему, но поднимает ее на уровень новой символики, усиливаю­ щей «эсхатологическую встревоженность» лирического повест­ вования. Мистически прозреваемый Путь освещен сиянием лун­ ных лучей, слитых «с зарею розоватой», природной эманацией Мировой души. Следуя II. Флоренскому, эту картину можно читать как «мистику ночи» и «мистику утра», т.е. как символи­ ку начал, приобщающих к «первичным интуициям бытия»...

«Эти две тайны, два света - рубежи жизни. Смерть и рождение сплетаются, переливаются друг в друга... ». Поэтическому вы­ сказыванию Иванова, надо заметить, всегда свойственна особая символическая подсветка, на которую обратил внимание Ф.

Степун, отмечая в творчестве Иванова «искусственность и эф­ фектность» художественного освещения, но добавляя при этом:

«...и все же это освещение внутреннее, а не внешнее, светопись духовного озарения, а не извне установленные прожекторы».

То же можно сказать о сложной световой семантике, вплетенной в мифологему Пути: она тяготеет к сгущению в некую духовную субстанцию, свечение которой теперь придает движению телео­ логический характер:

П. Дэвидсон читает этот «путь» как похоронный, но он может мыслиться не столь однозначно. София - Пресветлая Же­ на наделена здесь ореолом Путеводительницы. Ее верховная власть над миром, погруженным в ночной мрак, и душой, закос­ теневшей в зимнем - мертвом! - сне, определяет дальнейший ход лирического повествования, ориентированного на символи­ ку весны-пробуждения.

Мистическая реальность, осененная присутствием Софии, переходит в новую фазу своих воплощений, формируя сферу духовных отношений героя с миром, и прежде всего с природнотварной его основой в проекции на «плотскую» ипостась чело­ века. Сакральная топика «Изидиных чертогов», равно как и тра­ урный пейзаж «пустынных гор в оснеженных острогах», сме­ няется в восьмом сонете архетипическим символом дома как укрытия от «зимы-чумы», дарующего тепло «магического круга». Ассоциативно архетип дома связан с мотивом семейного очага, намеченным в первом сонете как вожделенное, но недос­ тупное для героя прибежище в его тяжких скитаниях. Вспом­ ним одинокий домашний кров в начале цикла: он выступает как единое пространство зимнего сна-смерти:

Здесь же, в потайном пространстве, «где укрыт от стужи уголок», Смысловая контрастность этой картины обусловлена софийным кодом цикла, нарастанием в нем утепляюще-высветляющей то­ нальности, - не случайно огонь-Агни не только греет, но и све­ тит, по-человечески излучая дружеское участие.

Вообще говоря, художественное время и пространство второй части ЗС тяготеет к хронотопу промежутка, перехода:

это метафизическая реальность между зимой-весной, сномпробуждением, смертью-воскресением, что создает некий образ мистико-религиозной модели мира. Тем более важно, что это «между» дает основание говорить о софийном времени и софийном пространстве в ЗС. Софийные свет и тепло, так робко про­ бивавшиеся в первой части цикла, все смелее набирают свою семантику во второй, и в этом можно усмотреть жизнеспасительное действие софийных начат. Так, «скорбный строй» зим­ него мотива, которым открывается девятый сонет, взрывается символикой Солнца, неизменно ждущего восхода: «...Безвестье тут, беспамятство, застылостъ, / А в недрах - Солнца, Солнца рождество!» Надо ли прояснять теургически-приподнятую се­ мантику этого мотива, ассоциирующего с соловьевской мифоло­ гемой «неподвижного солнца любви»? В этой парадигме финал сонета вновь отмечен линией софийного нисхождения в дольний мир, репродуцирущего символику земного приюта. «Жизнь тем­ ная», земное существование с неотменимостью запросов «пло­ ти», человеческая жизнь как таковая вновь осенены теплом спасительного крова, «где трещат дрова». «Жизнь и любовь»

поверяются, казалось бы, «убогой» мерой - «за огонек востепленный тревога / В себе и милом ближнем...», - но именно эта прикровенная мысль о «ближнем» утверждает не внешнедогматический, а глубинный христианский смысл земного бы­ тия под покровом софийного участия.

Христианско-гуманистическая сущность этого лирически открытого признания развертывается далее в том же мотиве ук­ рытия, но теперь он связывает лирическое Я со всем сонмом страждущих существ, настигнутых смертоносным дуновением зимы. Эта своеобразная перекличка с «волчьим» сонетом опять демонстрирует замечательную особенность софийного мира ЗС:

жизнь человеческой души в ее земных пределах отмечена трога­ тельной заботой о всякой Божьей твари. Сокровенное, утепляю­ щее грешный мир душевное волнение при мысли о страдающем земнородном доходит, казалось бы, до невозможного, когда в превратностях зимней стужи участь человека и земнородного существа практически уравнивается в своих правах на защиту от мороза и голодной смерти. В десятом сонете этот мотив прони­ зан лирической волной осердеченного молитвенного возгласа:

«Бездомных, Боже, приюти! Нора / Потребна земнородным и берлога / Глубокая...»

В этом обращении слышится женственная в своей основе природа щемящей любви ко всем Божьим созданиям, и она об­ наруживает в своей проекции любовно-собирательный образ всеединого, обнимающего весь тварный мир бытия, избавленно­ го от страданий. В известном смысле здесь реализуется и аспект софийно-творческого отношения к живой природе: поэтическое слово, обращенное на страждущую тварь, художественно вос­ станавливает мифопоэтическую основу древнего синкретизма и высветляет изначальный замысел Творца, исполненный любви и мудрости. Иванов удивительно тонко это чувствует, и в свое по­ нимание софийного преображения мира и человека включает сострадательно-братское отношения к «зверью», о котором поз­ же младший поэт, без всякой подсказки св. Франциска, напишет как о «братьях наших меньших».

Как мы могли убедиться, соловьевский, «интимноромантический» (А.Ф. Лосев) аспект Софии в ЗС не актуализирован; он уступает место интуициям, лишенным эстетикоэротических коннотаций. В чем-то софийная мистика природы у Иванова перекликается с ее трактовкой Я. Беме, который считал, что «растения и животные являются выражением некой внут­ ренней души, ее сокровенного духовного внутреннего принципа, согласно которому все существа и вещи одушевлены». Дейст­ вительно, нельзя не заметить, что природа софийного нисхожде­ ния в ЗС пронизана ногами христианско-богородичного состра­ дания к грешной земле, кротко-милосердной печали не только об обыденной человеческой юдоли, но и о всем тварном мире.

Таким образом в циклическом пространстве ЗС обнажается тон­ кий пласт поэтической материи, связанный с обостренным ощущением глубинных основ национальной духовности, что имеет право быть прочитано как особое качество софийности, отмеченное А.Ф. Лосевым: «русский национальный момент десятый аспект Софии». Софийно-богородичное участие рас­ пространяется как гуманизирующее мир начало, дарующее не только духовный свет, но и сострадательно-милосердное тепло жизнечувствия. Оно осеняет скованный льдами мир той любо­ вью, которая читается как «жалость ко всему живому», и с этой точки зрения София в ЗС, как Матерь Божья, «держит покров над всей тварью, видимой и невидимой, над всем грешным че­ ловеческим, безгрешным животным и неизменным ангельским миром». Как отмечает В. Кравченко, «по логике софийного мифа Соловьева, совмещение образов Богоматери и Софии вполне закономерно». Разумеется, эти интенции прочитывают­ ся в ЗС не без определенных оговорок, но очевидно, что они вписываются в общий пафос ожидания софийно-христианского преображения мира, которым пронизано единство цикла.

Если признать, что эта «напряженность ожидания» преоб­ ражения мира и человека в ЗС «так и не получает разрешения», то нельзя не заметить и другой процесс: в морозном воздухе ЗС разлита востребованность онтологических связей, которые мо­ гут стать основой всеединства, чаемого Соловьевым и его по­ следователями и поэтически трансформированного Ивановым в лирико-символическом ключе. Однако создатель ЗС, в отличие от своей изначальной утопической предрасположенности к стремлению вывести «из Нет непримиримого / Слеиительное Да\» («Огненосцы»), сурово и трезво признает неотвратимость драматического противоборства спасительных и губительных начал бытия, отказываясь от соблазна их единения в религиознофилософском синтезе. Это особенно заметно на фоне таких кон­ цептуальных работ революционных лет, как «Наш язык», «Кру­ чи», «Переписка из двух углов», мелопея «Человек», написан­ ных практически одновременно с ЗС и отмеченных пафосом ме­ тафизического оптимизма. Они свидетельствуют о том, что целеполагающий состав своих программных идеологических ус­ тановок Иванов не только не растерял в «развороченном бурей быте», но и актуализировал в философской эссеистике первых послереволюционных лет. Однако в глубинах его лирикофилософского сознания шла духовная работа, показывающая, по словам дочери, «какой ад был у него в душе», и поэтическая мысль ЗС выстаивается в модусе борьбы отчаяния и надежды, скорби и просветления.

Художественно этот процесс закодирован в тонкой пуль­ сации амбивалентного комплекса зима/весна, который импли­ цитно выводит поэтику софийности к актуализации поэтических интенций, отмеченных аурой веры. Уже в десятом сонете, при­ ближающем циклический финал, «жизнь и любовь», две равносущностные субстанции, реанимируют мотив душевной бодро­ сти - «но все душа бодра», порождающий метафорику взаимо­ активной нерасторжимости «звериного» и «человеческого» ес­ тества, тела и духа. «Два мира вожделений» - душа и тело, дух и плоть заряжены единой энергией жизнечувствия:

Этот знак исполненной сил плоти и просветленной крепо­ сти духа не случайно звучит веселой нотой - София как суб­ станция «веселящаяся» и «играющая» наделяет человека, своего причастника, зарядом бодрящей и активной энергии.

Предпоследний, одиннадцатый, сонет являет собой по­ этическое пространство, представляющее софийно просвет­ ленную материю как бы в чистом виде: провозвестие наступ­ ления весны развертывается в символике природного пробуждения. Мистический пейзаж, язык внутренних видений сменя­ ется метафизическим таинством естественно-природных ме­ таморфоз. Сакральная топика «верха», представленная эсха­ тологическими приметами «воскресения мертвых», сопряжена с удивительно свежо и тонко выписанными реалистическими деталями оживления земной природы. Символическая основа этой связи рационально не задана, но поэтически она вырази­ тельна и ощутима: образ «гостя довременной весны» - буйно­ го, теплого вихря, в дыхании которого тает «острог зимы», «синеет в пятнах дол наутро талый», ведет за собой символи­ чески мерцающую цепочку кода Весна-София, включающую и коня на переправе (символ пограничья разных ипостасей бытия), и созвездье «февральских Рыб», свет которых волнует замогильную «область душ», предвосхищая их эсхатологиче­ ское пробуждение от смертного сна. Все это призвано симво­ лически выразить настроение метафизического бодрствова­ ния, не менее сущностное в общем звучании цикла, чем удру­ чающее сознание «глубокой могилы вечности», в которую заброшено человеческое существование. Если утверждение Иванова о тождестве микро- и макрокосма принять как не­ преложное свойство его творческого сознания, то смысловая парадигма ЗС читается под знаком нарастания заложенной в цикле интуиции торжества духоподъемных софийных начал как в мире, так и в самом человеке. В конце цикла софийный элемент особенно действен, он определяет состояние мира. Из этого пространства, правда, выведено лирическое Я, не могу­ щее для себя решить, «где морок, где существенность, О Бо­ же? / И явь, и греза - не одно ль и то же?»... Но Иванов стро­ ит циклический метасюжет таким образом, что оживающая природа - плоть мира, в канун своего преображения является не фоном, но действующим лицом вселенской мистерии со­ фийного нисхождения, преображающего материальное «ве­ щество» земного существования, что отвечает общей тональ­ ности соловьевского мифа. Несмотря на нерешенность героем «последнего» вопроса о подлинной сущности бытия, заклю­ чительный сонет исполнен жизнеутверждающего пафоса любви, неотменимой и «в мечтанье сонном»:

Любовь - не призрак лживый: верю, чаю!...

Дрожу за милых, стражду, жду, встречаю...

В ночь зимнюю пасхальный звон ловлю, Стучусь в гроба и мертвых тороплю, Пока себя в гробу не примечаю.

В последнем стихе звучит горький оттенок диссонанса, харак­ терный для внутреннего мира лирического Я, пребывающего в тональности рефлектирующего минора, но он не в силах рас­ строить ощущение перемен, меняющих лицо мира, соединяю­ щих земное и небесное. Софийную природу ожиданий и эсхато­ логических предчувствий, пафос жизнеутверждающего порыва к пасхальной вознесенное™ над смертным уделом здесь нетрудно рассмотреть. Неудержимое стремление к истинной подлинности земного бытия, осененного христианским пафосом веры и наде­ жды, выливается в мажорно-утвердительный гимн любви как духовной энергии личного и вселенского бытия, что и выводит поэтику софийности в ЗС к основополагающим началам религи­ озно-философской системы Вяч. Иванова.

Впрочем, «если называть софийной всякую форму христи­ анской религиозности, которая связывает неразрывно божест­ венный и природный мир», то можно заметить, что ЗС дают глубоко индивидуальную и внутренне прочувствованную худо­ жественную интерпретацию Софии. В отличие от соловьевского прототекста, в котором центральное место занимает «один лишь образ женской красоты», софййное начало в ЗС персонально не настолько явлено, чтобы в нем просматривался «канонизиро­ ванный» Соловьевым и его последователями образ Вечной Жен­ ственности как объект молитвенно-эротического поклонения. Но несмотря на определенные трудности верификации софийной субстанции в ЗС, ее присутствие, как мы могли наблюдать, оп­ ределенно и зримо не только для героя/поэта, но и для читателя.

Софийная реальность имеет здесь сложный состав, являя себя прежде всего в тенденции к преодолению мрака, холода, бесси­ лия, отчаяния, всего того, что связано с состоянием духовной смерти. Репрезентация софийных смыслов проступает в сложном спектре мистико-религиозных, фольклорно-исторических, культурно-художественных воплощений, что поэтически выра­ жается в разноприродной символике, в неожиданных сочетаниях образно-реминисцентного ряда, в тяготении к поэтическому синтезу многообразных и порой разноречивых источников ду­ ховного предстояния. Поэтическая концеп-туализация софийной природы мира пульсирующим контрапунктом так или иначе от­ зывается на всех композиционных уровнях цикла, эксплицируя глубинные импульсы поэтического сознания автора ЗС. Это и образует тот тонкий, лирически прочувствованный и художест­ венно воспроизведенный пласт циклического метасюжета, кото­ рый можно определить как поэтику софийности. Верность софийным ориентирам присутствует в ЗС как «дар непосредствен­ ного переживания непреходящей красоты и рассудком недока­ зуемой ценности, таинственно заключенной в вещах мира, во­ преки их видимой скудости, эфемерности, дисгармонии».

Слова Вяч. Иванова здесь приведены в передаче О.Дешарт: «В.И.

много думал о "Софии", но о ней специально никогда не писал ни очерков, ни исследований. Когда его спрашивали о Ней, он говорил:

"Где сверхприродное касается земли, там и София"», Иванов Вяч.

Собр. соч./Под ред. Д.В. Иванова и О. Дешарт. С введением и приме­ чаниями О. Дешарт. Брюссель. Т. III. С. 697. (Далее ссылки на это из­ дание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.) Приведенные в качестве эпиграфа слова имеют прямой аналог в «Повести о Светомире царевиче»: «Там, где Слово Божие касается земли, там и София»

(I, 480). О софийной проблематике в этом произведении см.: Микушевич В.Б. Софиократия по Вячеславу Иванову // Вячеслав Иванов — творчество и судьба: К 135-летию со дня рождения/ Сост. Е.А. ТахоГоди. М.,2002. С. 19-24.

См., например, об этом: Громов М.Н. Софийные мотивы в творчестве Вячеслава Иванова // Там же. С.25 - 30.

Гайденко П.П. Соблазн «святой плоти» (С. Соловьев и русский Се­ ребряный век) // Вопр. лит. 1996. Июль-август. С. 83.

Лосев А. Владимир Соловьев и его время. М, 1990. С. 256.

О том же предупреждает и Г. Обатнин. «Символизм в лице его пред­ ставителей,— пишет он,—имеет большой объем теоретических текстов, многие из которых носят авторефлективный (метатекстовый) харак­ тер. Такие тексты, как правило, принимаются за основу анализа, а ху­ дожественное творчество рассматривается как их иллюстрация, что в свою очередь фатально повторяет одну из возможных схем символист­ ской художественной стратегии». Обатнин Г. Иванов-мистик. Ок­ культные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907-1919).

М., 2000. С. 179.

Обатнин Г. Иванов-мистик... С. 177.

Шишкин А.Б. «Пламенеющее сердце» в поэзии Вячеслава Иванова. К теме «Иванов и Данте»// Вячеслав Иванов. Материалы и исследования.

М., 1996. С. 344.

Лосев А. Указ соч. С. 256,259.

«Поэтическое влияние Владимира Соловьева неуловимее и тоньше, но зато глубже и прочнее, нежели чисто философское» // Булгаков С.Н.

Свет невечерний. М.,1994. С. 321.

Котрелев Н.В. «Видеть» и «ведать» у Вячеслава Иванова (Из мате­ риалов к комментарию на корпус лирики) // Вячеслав Иванов—творче­ ство и судьба: К 135-летию со дня рождения / Сост. Е.А. Тахо-Годи.

М., 2002. С.9.

См. об этом: Карасев Л.В. Онтология и поэтика.// Вопр. философии.2001. № 9. Как подчеркивает автор, в данном случае исследователя интересует то, «с помощью чего реализует себя «содержание» и «форма», то, благодаря чему текст обретает жизненную силу и оформляется в еди­ ное органическое целое». Карасев Л.В. Онтологическая поэтика (краткий очерк) // Эстетика: Вчера. Сегодня. Всегда. М., 2005. С. 92.

Попытки аналитического подхода такого рода рассматривают «по­ этическую софиологию» автора и вне его причастности непосредст­ венно соловьевскому истоку. В этом случае речь идет об особых фор­ мах «софийности», с разной степенью интенсивности присутствующих в словесном поэтическом творчестве, но прежде всего в тех пластах лирического повествования, которые принято квалифицировать как «философские». Об этом, напр.: Океанский В.П. Персонологические особенности поэтической софиологии Ф.И. Тютчева // Соловьевские исследования: Период, сб. науч. тр. Вып. 4. Иваново, 2002. С. 178-188.

Дэвидсон П. «Зимние сонеты» Вячеслава Иванова // Вячеслав Ива­ нов. Материалы и исследования. М.,1996. С. 216-217. Подробнее об этом: Davidson Р. The poetic imagination of Vycheslav Ivanov. A Russian Simbolista Perception of Dante. Cambridge, 1989. Об образе Девы Марии в поэзии Вяч. И. Иванова см.: Dudek А. Поэтическая мариология Вячеслава Иванова//Studialitterariapolono-slavica. Warszawa, 1993. С. 41-52.

Об этом подробнее: Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М. 1992.

С. 84. О первых публикациях ЗС см. комментарии О. Дешарт (III, 847).

Аверинцев С. Вячеслав Иванов // Иванов Вячеслав. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. (Б-ка поэта. Малая серия). С. 57. Это обстоятельство подробно рассматривается в указанной работе П. Дэвидсон.

Соловьев В. Неподвижно лишь солнце любви... Стихотворения.

Проза. Письма. Воспоминания современников. М., 1999. С. 118.

Горичева Т.М. О кенозисе русской культуры // Христианство и рус­ ская литература: Сб. ст. СПб, 1994. С. 56.

Хоружий С. О старом и новом. СПб., 2000. С. 172.

См. в связи с этим: Щепанская Т.Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX-XX вв. М., 2003.

Толстой Н.И. Язык и народная культура. Очерки по славянской ми­ фологии и этнолингвистике. М.,1995. С. 152.

Дэвидсон П. Указ. соч. С. 218.

Салма Н. Опыт интерпретации феномена русского символизма в све­ те истории развития мысли // Acta Universitatis: Материалы и сообще­ ния по славяноведению. Szeged, 1989. С. 293.

Корецкая И.В. О «солнечном» цикле Вячеслава Иванова // Изв. РАН.

Сер. литературы и языка. Т. 37. 1978. № 1. С. 54-60.

Текст ЗС цит. по указанному Собр. соч. Вяч. Иванова. Т. III. С. 568 - 573.

Визионерская практика Вяч. Иванова хорошо известна. Г. Обатнин подчеркивает роль Вл. Соловьева, канонизировавшего опыт визионера в качестве материала для литературы. См. Обатнин Г. Ивановмистик... С. 177. См. также: Богомолов Н. А. Русская литература XX века и оккультизм. М., 1999. С. 311-334. О феномене «визионарной эстетики» см.: Wagner-Egelhaaf М, Mystic der Moderne. Die visionere Asthetik der deutschen Literatur im 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1989.

О «лесе лавровом» у Иванова см.: Мицкевич Д.Н. Культура и петер­ бургская поэтика Вяч. Иванова: «Apollini» // Вячеслав Иванов - Петер­ бург - мировая культура: Материалы междунар. науч. конф. 9-11 сен­ тября 2002 г. Томск; М., 2003. С. 241, 250.

Соловьев Вл. Об упадке средневекового миросозерцания // Соловьев Вл.

Соч. В 2 т. М., 1988.Т.2.С. 348.

О символической «фауне» поэтического мира Вяч. Иванова см. мо­ нографию Л.В. Павловой «"У каждого за плечами звери": символика животных в лирике Вячеслава Иванова» (Смоленск, 2004), где среди прочего отмечается, что для Иванова «интерес к зверю оказывается одним из способов постижения самого себя и мира, созданного Твор­ цом» (С. 12). В поле зрения автора - творчество Вяч. Иванова 1903-1912 гг., и «Зимние сонеты», к сожалению, в книгу не попали.

Смирнов В.А. Литература и фольклорная традиция: вопросы поэтики (архетипы «женского начала» в русской литературе XIX—начала XX века). Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Бунин: Дис.д-ра филол. наук.

Иваново, 2001. С. 34.

В славянской мифологии покровителем волков был солнечный бог Дажьбог. Как священное животное, волк почитался славянами, наде­ лявшими его сверхъестественными качествами, в том числе даром всевидения. Помимо этого ему традиционно приписывалась функция по­ средника между «этим» и «тем светом», вообще силами иного мира.

См.об этом: Шарапова Н.С. Краткая энциклопедия славянской мифо­ логии. М., 2001. С. 184- 186.

Помимо роли охранителя стад и повелителя волков (ср. поговорку:

«Всяк зверь у Егория под рукой») Егорий в народных поверьях наде­ лялся и другими функциями: «еще в незапамятные времена ему были доверены ключи от неба, и он каждую весну отпирает его, предостав­ ляя силу солнцу и волю звездам». См. там же. С. 209.

Представления о ликантропии (оборотничестве людей в волков с возможностью обратного превращения в человека) создали понятие о волкодлаке (человеке-волке, оборотне), с которым ассоциировали и волхвов. В народных поверьях волхв и волк часто соединяются. Волхв это кудесник, колдун, обладающий многообразными знаниями и спо­ собностями, имеющий власть над стихиями, «ведающий» прошлое и будущее. Он, однако, скорее злое, чем доброе существо, что отличает его от того статуса жреца, прорицателя и защитника от нечистой силы, которым он обладал в языческую пору. См. там же. С. 184 - 187. Нель­ зя отрицать, что все эти смыслы слышатся в цитируемом тексте. Появ­ ление волка в ЗС имеет и другие древнеславянские корни: с Юрия (Его­ рия) Холодного (9 декабря) волчьи стаи становятся особенно лютыми, и люди справляли в это время «волчьи праздники», желая задобрить «паству солнечного Егория». «Волчий» сонет Иванова звучит дальним эхом этой традиции.

Исупов К. Франциск из Ассизи в памяти русской литературнофилософской культуры // Вопр. лит. 2006. Ноябрь-декабрь. С. 60.

Цветочки святого Франциска Ассизского. / Пер. с лат. А.П. Печковского. Вступ. ст. С.Н. Дурылина. М.: СП «Вся Москва», 1990. С. ( Репринт, издание).

Бонецкая Н. Русская Сивилла и ее современники. Творческий порт­ рет Аделаиды Герцык. М., 2006. С. 279.

Подробнее об этом: Кравченко В. Владимир Соловьев и София. М., 2006.

Штайнер Р. Границы естественного познания. Поиск новой Изиды, Божественной Софии. М., 2003. С. 210. Об этом подробнее: Бонецкая Н. К. Русская софиология и антропософия // Вопр. философии, 1995. №7.

Флоренский П. У водоразделов мысли. М, 1990. С. 17, 22.

Стеиун Ф. Встречи и размышления. London, 1992. С. 177.

Знаменательно это обращение к индуистской мифологии: софийное сознание Иванова проникнуто вселенской общностью утепляющих и укрепляющих мир связей, диалогических взаимоотношений, которые распространяются и на католический Запад, и на буддийский Восток.

Близкое Вяч. Иванову представление о соотношении сущности чело­ века и животного дает итальянский гуманист XV в. Лоренцо Валла:

«Итак, животные обладают памятью, как и мы, разумом и волей, пото­ му что они обладают душой, как и мы.... Поэтому мы читаем [в Библии. - Н.Д.], что Бог сотворил и человека, и животное в живой ду­ ше и что в ней присутствует дуновение жизни, как и в самом челове­ ке». Отличие человека от животного, по мысли Л. Валла, заключается в том, что «мы созданы вечными по образу и подобию Бога, а в ином подобны животным» „ Валла Лоренцо. Об истинном и ложном благе.

О свободе воли. М, 1989. С. 322. Благодарю проф. Н.В. Ревякину за это ценное указание.

Шипфлингер Т. София-Мария. Целостный образ творения: Пер. с нем. М., 1997. С. 171.

Лосев А. Указ. соч. С. 253-255.

^Горичева Т. М. Указ. соч. С. 56.

Кравченко В. Указ. соч. С. 324.

Дэвидсон П. Указ. соч. С. 215.

Иванова Л. Указ. соч. С. 84.

«...Микрокосм - точное подобие макрокосма и в некотором таинст­ венном смысле не подобие только, но и тождество» (IV, 271).

Федотов Г.П. Мать-земля: к религиозной космологии русского наро­ да // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. СПб, 1991. С. 66-77.

Хоружий С.С. София - Космос - Материя: устои философской мыс­ ли о. С. Булгакова // Вопр. философии. 1989. № 12. С. 87.

НАШИ АВТОРЫ

Дзуцева д-ф филол. наук, профессор кафедры тео­ Наталья Васильевна рии литературы и русской литературы X X Крохина канд. филол. наук, доцент кафедры культу­ Надежда Павловна Гунченко студент факультета журналистики Став Алексей Викторович ропольского государственного универси­ Димитрова Нина Иванова Кудряшова Татьяна Борисовна Ращевская Елена Петровна Матсар Майе канд. филос. наук, ассист. кафедры филосо­ Уваров Михаил Семенович канского гуманитарного института СанктПетербургского государственного уни­ Рашковский д-р ист. наук, профессор, гл. науч. сотр.

Евгений Борисович ИМЭМО РАН Мозговая д-р филос. наук, профессор кафедры фиНаталия Григорьевна лософии Национального педагогического Матюшко канд. филос. наук, доцент кафедры филоБогдан Константинович софии Национального педагогического Черников Дмитрий Юрьевич Цанн-кай-си д-р филос. наук, профессор кафедры фило­ Федор Васильевич Андреева государственного педагогического уни­ Людмила Сергеевна верситета Кузин государственного энергетического уни­ Юрий Дмитриевич верситета Дмитриевская д-р филос. наук, профессор кафедры социИрина Владимировна ально-гуманитарных дисциплин Иванов­ ской государственной сельскохозяйствен­ Роцинский д-р филос. наук, профессор кафедры филоСтанислав Борисович софии Академии государственной службы МАКСИМОВ Михаил Викторович

СОЛОВЬЕВСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Периодический сборник научных трудов Компьютерная верстка и макетирование В.А. Мухин Лицензия ИД № 05285 от 4 июля 2001 г.

Подписано в печать 08.12.2006. Формат 60x84.

Печать офсетная. Усл. печ. л. 16,5. Уч.-изд. л. 17,6.

ГОУВПО «Ивановский государственный энергетический университет им. В.И. Ленина»

153003, г. Иваново, ул. Рабфаковская,34.

153025, г. Иваново, ул. Дзержинского,

Похожие работы:

«С О Д Е Р Ж А Н И Е № 4, 2012 Бурцев Ю.А. Условие применения метода сопряжённых градиентов к решению уравнений электрических цепей в табличной форме Кудрявцев Е.О., Беляев Е.Ф. Расчёт трёхмерного магнитного поля асинхронного конденсаторного двигателя с массивным ферромагнитным ротором Ганджа С.А. Программный комплекс для оптимального проектирования вентильных электрических машин с аксиальным магнитным потоком Дорохина Е.С., Хорошко А.А., Рапопорт О.Л. Система мониторинга теплового состояния...»

«Одобрен Постановлением Госстроя РФ от 14 февраля 2002 г. N 6 СИСТЕМА НОРМАТИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ В СТРОИТЕЛЬСТВЕ СВОД ПРАВИЛ ПО ПРОЕКТИРОВАНИЮ И СТРОИТЕЛЬСТВУ ПРОЕКТИРОВАНИЕ И СТРОИТЕЛЬСТВО ЭНЕРГОЭФФЕКТИВНЫХ ОДНОКВАРТИРНЫХ ЖИЛЫХ ДОМОВ С ДЕРЕВЯННЫМ КАРКАСОМ DESIGN AND CONSTRUCTION OF WOOD-FRAME SINGLE FAMILY HOUSES СП 31-105-2002 Группа Ж ОКС 91.040.30; ОКСТУ Дата введения 1 июля 2002 года 1. Разработан Федеральным государственным унитарным предприятием Центр методологии нормирования и стандартизации...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Томский политехнический университет X Всероссийская школа-семинар с международным участием г. Томск, 9 – 11 сентября 2010 г. Новые материалы. Создание, структура, свойства-2010 ТРУДЫ Министерство образования и науки РФ _ X Всероссийская школа-семинар с международным участием Новые материалы. Создание, структура, свойства-2010 г.Томск г. Томск, 9 – 11 сентября 2010 г. ТРУДЫ Издательство Томского политехнического университета 2010 УДК: 669.15.621 НОВЫЕ...»

«СБОРНИК нормативных актов по реформированию и функционированию электроэнергетики Российской Федерации май 2006 СОДЕРЖАНИЕ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ 1. Федеральный закон от 26 марта 2003 г. № 35 ФЗ Об электроэнергетике 2. Федеральный закон от 26 марта 2003 г. № 36 ФЗ Об особенностях функционирования электроэнергетики в переходный период и о внесении изменений в некоторые законодательные акты Российской Федерации и признании утратившими силу некоторых законодательных актов...»

«Татьяна Певная Комнатные растения: энергетические защитники или вампиры Татьяна Певная Насилие над природой уже принесло человечеству достаточно страданий. Именно поэтому людям стоит заново учиться у растений жить, не нарушая законов бытия. Человек, способный дружить с комнатными растениями, получает возможность измениться к лучшему, стать счастливее. В этой книге содержатся некоторые сведения об энергетическом взаимодействии человека и комнатных растений, а также ряд советов и рекомендаций по...»

«1 ДОРОГИЕ АБИТУРИЕНТЫ! В жизни каждого из нас бывают периоды, имеющие судьбоносное значение. Сейчас вы проходите один из таких рубежных этапов. Привычная школа осталась позади, впереди – счастливое студенчество! Вам до него всего лишь шаг, хоть и довольно трудный. Но, как говорится, дорогу осилит идущий, стремитесь к цели и вы ее достигнете! Несомненно, выбор будущей профессии во многом определяет жизненный успех человека. Однако, студенческие годы стремительно проносятся, оставляя за собой...»

«СОДЕРЖАНИЕ Стр. Ласыченков Ю.Я, Стахровская Т.Е., Трифонова Л.А. Подводя итоги к юбилею. Стахровская Т.Е. Финансово-экономические преимущества предприятий в области использования объектов интеллектуальной собственности, появившиеся со вступлением в силу новых нормативных документов. Нечепуренко А.С., Ласыченков Ю.Я., Поженский С.В., Пшенников С.А., Нестеров Д.В., Селянин Т.Б. Перспективы развития технологий бора и его бескислородных соединений. Кривцов В.П., Самунь С.В., Зотов В.Е. Опытный...»

«ЧаСтЬ 2 - ПРОГРЕСС И ПРОБЛЕМЫ глава 7 МеждунарОднОе СОтрудниЧеСтвО ввеДение Международное сотрудничество в области повышения энергоэффективности может принимать различные формы – начиная от обмена опытом и кончая совместными обязательствами по содействию финансированию проектов в других странах или регионах. Международное сотрудничество может осуществляться на двусторонней основе или же быть многосторонним, однако в настоящей главе основное внимание уделяется многостороннему сотрудничеству и, в...»

«Гобадзе Леван Нодариевич Эффективные и экономичные источники электропитания для гидро и ветроэнергетических установок представлено на соискание докторской академической степени Грузинский технический университет Тбилиси, 0175, Грузия Июнь, 2008 Авторские права © 2008, Леван Гобадзе i Грузинский Технический Университет Факультет Энергетики и Телекоммуникаций Мы, нижеподписавшиеся, утверждаем, что ознакомились с диссертационной работой Гобадзе Левана Нодариевича – Эффективные и экономичные...»

«Россия Серия публикаций ОЭСР о Лучшей политике МОДЕРНИЗАЦИЯ ЭКОНОМИКИ Апрель 2013 Серия публикаций ОЭСР о Лучшей политике Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) содействует выработке более эффективной политики в целях обеспечения лучшей жизни, являясь форумом, где правительства собираются вместе для обмена опытом и поиска решений общих проблем. В целях содействия росту благополучия людей во всем мире, мы работаем с 34 государствами-членами ОЭСР, ключевыми партнерами и более...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН Некоммерческое акционерное общество АЛМАТИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭНЕРГЕТИКИ И СВЯЗИ ТЕПЛОЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Допущен к защите: зав. кафедрой промышленной теплоэнергетики к.т.н., доцент _ Мусабеков Р.А. _20 г. Магистерская диссертация На тему: Предотвращение накипеобразования на теплопередающих поверхностях специальность: 6M071700 – Теплоэнергетика Магистрант Сеитова А.Г. (подпись) (фамилия, инициалы) Научный руководитель, к.х.н., доцент...»

«ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЕТЕВАЯ КОМПАНИЯ ЕДИНОЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ СТАНДАРТ ОРГАНИЗАЦИИ СТО 56947007ОАО ФСК ЕЭС 29.240.55.016-2008 НОРМЫ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ПРОЕКТИРОВАНИЯ ВОЗДУШНЫХ ЛИНИЙ ЭЛЕКТРОПЕРЕДАЧИ НАПРЯЖЕНИЕМ 35-750 кВ Дата введения: 2008-10-24 Издание официальное ОАО ФСК ЕЭС 2008 Предисловие Цели и принципы стандартизации в Российской Федерации установлены Федеральным законом от 27 декабря 2002 г. № 184-ФЗ О техническом регулировании, а правила применения стандарта...»

«База нормативной документации: www.complexdoc.ru ГОСТ Р 51379-99 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТАНДАРТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ЭНЕРГОСБЕРЕЖЕНИЕ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ПАСПОРТ ПРОМЫШЛЕННОГО ПОТРЕБИТЕЛЯ ТОПЛИВНО-ЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ РЕСУРСОВ ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ. ТИПОВЫЕ ФОРМЫ ГОССТАНДАРТ РОССИИ Москва Предисловие 1 РАЗРАБОТАН Временным творческим коллективом при ФГУ Российское агентство энергоэффективности ВНЕСЕН Научно-техническим управлением Госстандарта России 2 ПРИНЯТ И ВВЕДЕН В ДЕЙСТВИЕ Постановлением Госстандарта России...»

«СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ БИОЭНЕРГЕТИКИ В УКРАИНЕ Аналитическая записка БАУ №9 Гелетуха Г.Г., Железная Т.А., Кучерук П.П., Олейник Е.Н. 27 мая 2014 г. Обсуждение в БАУ: с 20.05.2014 по 27.05.2014 Утверждение Правлением БАУ и публикация на www.uabio.org: 27.05.2014 Публикация доступна на: www.uabio.org/activity/uabio-analytics Для отзывов и комментариев: geletukha@uabio.org © Биоэнергетическая ассоциация Украины, 2014 копирование и публикация материалов ассоциации без ссылки...»

«ЙОГА РАСТЕНИЙ Руководство Аюрведы по траволечению Д-р Давид Фроли Д-р Вазант Лэд Лотос-Пресса Санта Фе, Нью-Мехико ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ 5 ПРЕДИСЛОВИЕ 8 ГЕРБОЛОГИЯ: ВОСТОК И ЗАПАД 13 ПРОЯВЛЕНИЯ СОЗНАНИЯ В РАСТЕНИЯХ 16 ИСТОКИ АЮРВЕДСКОЙ МЕДИЦИНЫ 22 Духовные истоки 22 Три гуны 23 Пять элементов 25 Три доши 26 Семь тхату и оджас 37 Пять пран 40 Системы организма (сротас) 42 Агни и растения 44 ЭНЕРГЕТИКА ТРАВ 46 Вкус (раса) 46 Энергия (вирья) 49 Випака. Пост-пищеварительный эффект Прабхава. Особая...»

«Несостоятельность запрета на вечные двигатели 2-го рода и их возможное использование для предотвращения тепловой смерти на Земле: преобразование энергетики в круговорот тепла С.Д. ХАЙТУН Ведущий научный сотрудник Института истории естествознания и техники РАН, Москва, Россия, haitun@ihst.ru СОДЕРЖАНИЕ Аннотация 1. Угроза гибели человечества из-за теплового загрязнения среды, вызываемого потреблением энергии как таковым 2. Торможение роста потребления энергии направлено против вектора эволюции и...»

«Содержание Содержание 1 Аннотация 2 Предисловие автора 3 Введение 7 Глава 1 Биоритмы клетки 16 1.1. Ритмы функциональной активности клетки 25 1.2. Ритмы трофики (биосинтеза белка) клетки 26 1.3. Ритмы энергетики 28 1.4. Энергетическая зависимость влияния функции на биосинтез 31 Глава 2 Иерархия биоритмов 33 2.1. Две стратегии поддержания устойчивости биосистем 39 2.2. Ритмы внешней среды 2.3. Энергетический критерий биологической адаптации и эволюции 2.4. Биологические часы Глава 3 Адаптация,...»

«Го д о в о й от че т Москва, 2011 г. ПРЕДВАРИТЕЛЬНО УТВЕРЖДЕН Решением Совета директоров ОАО НТЦ электроэнергетики Протокол № _ от _ 2011 года УТВЕРЖДЕН Решением годового общего Собрания акционеров ОАО НТЦ электроэнергетики Протокол № _ от _ 2011 года ГО Д О ВО й ОТ чЕ Т за год Генеральный директор ОАО НТЦ электроэнергетики П.Ю. Корсунов Главный бухгалтер ОАО НТЦ электроэнергетики С.В. Передкова Москва, 2011 г. оглавление ГЛОССАРИй 1. Обращение к акционерам 2. Информация об Обществе и его...»

«1 БЕЛОРУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ УДК 621.165 СТРЕЛКОВА Ольга Анатольевна ПОВЫШЕНИЕ ЭФФЕКТИВНОСТИ ОТПУСКА ТЕПЛОТЫ ОТ ТЭЦ ПУТЕМ ОПТИМИЗАЦИИ РЕЖИМОВ РАБОТЫ ОСНОВНОГО ОБОРУДОВАНИЯ И ТЕМПЕРАТУРНЫХ ГРАФИКОВ ТЕПЛОВОЙ СЕТИ 05.14.14 – Тепловые электрические станции, их энергетические системы и агрегаты Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата технических наук Минск 2004 2 Работа выполнена на кафедре Тепловые электрические станции Белорусского национального...»

«Глава. 21. Уровень естественной радиации на Земле. В главе 21 обсуждаются: Проблема радиационного фона Земли; Земля в потоке космических лучей. Повышенный фон радиации в особых регионах Земли. Рост уровня радиации при уменьшении модуля геомагнитного поля. Изменения радиационного фона Земли в прошлом и настоящем. Роль радиации в изменениях климата и эволюции жизни. 21. 1. Радиационный фон. Радиационный фон Земли формируют природные и антропогенные ионизирующие излучения, источниками которых...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.