WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 13 |

«Красиков В.И. 1 стр. Этюды самосознания Кемерово Кузбассвузиздат 2000 Издание осуществлено при финансовой поддержке и в рамках выполнения гранта президента РФ (РФФИ – ...»

-- [ Страница 1 ] --

2

Красиков В.И. 1 стр.

Этюды самосознания

Кемерово

Кузбассвузиздат

2000

Издание осуществлено при финансовой поддержке и в рамках выполнения

гранта президента РФ (РФФИ – проект № 96-15-97163)

Рецензенты: доктор философских наук, профессор МГЮА (Москва) Чумаков А.Н.

доктор философских наук, профессор ВолГУ (Волгоград) Омельченко Н.

Красиков В.И.

Этюды самосознания. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2000. – 400 с.

ISBN Содержание книги образуемо из философских эссе, посвященных описанию природы некоторых важнейших человеческих жизненных состояний: переживания времени, сознания смертности, абсолюта и пустоты, любви, страха, лжи, веры, свободы, разочарования и неприкаянности.

Вниманию читателей предлагается оригинальная экзистенциальноантропологическая концепция, в рамках которой разрабатываются темы:

человеческой субъективной реальности (яви) и ее витального обеспечения; "второго рождения; зодиакальных психотипов в философии.

Адресования сего сочинения разнообразны. Им могут заинтересоваться люди, небезразличные к самопознанию, стремящиеся прояснить смутность своего личностного горизонта. Для тех, кто философию преподает и изучает, эта работа может служить серьезным пособием в освоении экзистенциальной проблематики в современной философии.

К Без объявл. ББК ISBN © Красиков В.И., © Издательство "Кузбассвузиздат",

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

Этюд 1: Трансцендентальный психологизм …………………………………………..

Этюд 2: Явь

Этюд 3: Витальность

Этюд 4: Философствующее Ego под знаками Зодиака............

Этюд 5: Дваждырожденное Ego…………………….…………..

Этюд 6: Абсолют и Пустота

Этюд 7: Ego во времени

Этюд 8: В тени Ego

Этюд 9: Разочарование ……………………………………….......

Этюд 10: Свобода и самонасилие

Этюд 11: Ложь

Этюд 12: Сознание смертности

Этюд 13: Неприкаянность

Этюд 14: Вера и преддверие

Этюд 15: Страх

Этюд 16: Любовь и себялюбие

Послесловие

The Essays of Self-consciousness

CONTENTS

Foreword

Essay 1: Transcendental psychologism

Essay 2: Reality

Essay 3: Vitality

Essay 4: Philosophizing Ego under Zodiac

Essay 5: The twice-born Ego

Essay 6: The absolute and emptiness

Essay 7: Ego in time

Essay 8: In the shadow of Ego

Essay 9: Disappointment

Essay 10: Freedom and self-violence

Essay 11: Lie

Essay 12: Consciousness of mortality

Essay 13: The Homelessness

Essay 14: Belief and Pre-belief

Essay 15: Fear

Essay 16: Love and selfishness

Afterword

Предисловие "Нет ничего на свете, что не заключало в себе нравоучения. Все дело в том, чтобы его найти" – поучала герцогиня Алису. Вероятно, должно быть какое-то нравоучение и в этом введении. Не хотелось, правда, чтобы оно было плоским и затасканным, однако нравоучение на то и нравоучение, чтобы быть ожидаемо сентенциозным. Для предотвращения этого эффекта пропустим нравоучение, следующее из сего сочинения через культурный шифратор. В итоге мораль такова: экзистенциальное философствование есть "песнь вычерпывающих людей".

Но довольно иносказаний, обратимся к более внятному традиционному общему объяснению авторских намерений и смысла того, о чем говорится в этой книге. Меня всегда удивляло: сначала неприятно поражало, а затем вразумляло и настраивало на толерантно-философский лад, неискоренимая людская двойственность. Сперва это весьма смахивало на двуличие, лукавство – и отдельных людей, и всего устройства общества, и отдельных его сфер (в том числе и философии).

На первом плане – высокие слова, напыщенные понятия, еще большие, лишь угадываемые, - значительность и глубина. На втором – "тьма низких истин". По крайней мере таково впечатление при первом поверхностном знакомстве. Но все же это "истины", и оказалось, что они отнюдь не ущербны в сравнении со своими высокородными сородичами. Просто они вскрывают иные значительные грани человеческого сущестсвования. Однако сложилась практика стыдливого к ним отношения: формального отрицания и тайной любви к ним. Меж тем именно такая ситуация и порождает действительные лицимерие и двуличность, когда все публично играют только по одним сакрализованным смысловым правилам, другие же смыслы в мысли третируются, но сердцем признаются за жизненную подлинность.

В этом, собственно, нет ничего удивительного и не стоит ломиться в открытые ворота. Суть дела не в "театральности" социальной жизни. Важно, чтобы имманентная человеческая двуликость не укоренялась как двуличие.

Различие между ними – различия в жизненных стратегиях – в степени проясненности антропологической ситуации, самоотчетности, которые и являются главными ориентирами целеполагания. Человек по своей телесноментальной сути существо коэкзистенциальное, двуликое. Эта янусоподобность задается тем, что для него интересы тела столь же важны и значимы в его индивидуально-конкретном существовании, как и интересы духа (ego) и сознания. В сложившейся же культурной, в том числе и философской практике, узаконивание и одобрение получали в основном концептуализации духа и сознания. Психология, теснейшим образом связанная с органическим (витальностью и телом), всегда воспринималась как неотесанный мужлан на светском рауте духа.

Конечно, философия учит, воспитывает на основании полагания идеалов. В этом она преуспела даже "с лишком", чопорная дама с седыми буклями, строгим лицом и тесно сомкнутыми губами. Меж тем была и остается задача философии в прояснении человеком своей природы, самопознания. Чтобы не любить или проклинать, а понимать. Понимать свою двуликость: любя дух, видеть паритетное метафизическое значение тела; культивируя плоть, открыть для себя "пространство" и удовольствия духа.

Дух, сознание – начала всеобщности в человеческом существовании, чьи концептуализации монопольно контролируют мировоззренческие системы Запада. Мыслительные репрезентанты витальных, психологических начал в человеке обладают подчиненным характером в отношении концептов духа. Сие есть следствие логоцентрического перекоса в истории Запада – закрепления позитивной значимости за одними выражениями человеческой природы и затенение других. Вот эти-то "другие" смыслы, столь же органично имманентные нашей двуликости, составляют естественно-ментальную теневую среду, в которой формируются наши ego, приобретая всегда полихромное смысловое наполнение. Выявить, описать равнозначимость обоих ликов человеческой природы, которые должны быть представленны также и в равнозначных, взаимоопределяемых и пересекающихся смыслах – один из важнейших мотивов в моей работе над этой книгой.

Смыслы оказываются "перевертышами", в одних светятся или зияют другие, перекрывая друг друга, превращаясь, взаимооборачиваясь. Не теряя при этом своего экзистенциального качества: человек не превращается в законченного негодяя совершив мерзкий поступок, как не становится святым в случае действительного подвига или самопожертвования. Наши души постоянно переопределяются и переформировываются. Конечно, имеются в виду не "мертвые души".

Волнение некоторых душ переходит иногда в шторм "второго рождения", выбрасывающий новорожденного из привычной однородной водной колыбели социальной жизни на сначала безжизненный остров духа с его разряженно-ригористической, высокоабстрактной атмосферой. Анализу этого решающего для судеб человечества духовно-антропологического феномена отведено немало страниц предлагаемого сочинения. Рефлексивное прояснение суммы обстоятельств генезиса самородного ego – извечного и единственного фундамента объективного человеческого духа, позволит увидеть и истоки революционных идеалистических абсолютизаций, собственно и создавших завалы логоцентризма и "белой мифологии".

Характерно, что эти обстоятельства воспроизводятся в поколениях и индивидуальных духовных генезисах. Соответственно, воспроизводится и диктатура абстрактного духа, оскудевшего и исчервленного внутренней ложью игнорирования своей изнаночной стороны, другого своего лика.

Эту философскую позицию я обозначаю как "трансцендентальный психологизм". Она раскрыта в ряде этюдов. Сама форма которых выбрана сознательно: нет необходимости расшаркиваться перед ригиднорациональными нормами создания "философской теории", сохраняется свобода тематизирования и использования более обширного и близкого к разговорной речи словаря. Авторские экзистенциалы "явь" и "витальность" в сравнении с книгой "Явь беспокойства" дополнены существенными новыми описаниями, как в одноименных этюдах, так и в других.

Самое трудное в философском самопознании снимать многочисленные коросты со своего ego – несть им числа, ибо при болезненности снятия в тот же миг нарастает очередная оболочка. Это почти капуста...

Однако еще труднее передать это не на птичьем языке философии, а на повседневном человеческом языке. В жаргоне комфортно общаться с коллегами, здесь многое ритуализовано и закреплено в духовных комплексах "учений", "традиций", "парадигм". Но последние, полезные для общения в профессиональном цеху философов, становятся вредными при общении с более широким кругом интеллектуалов. Эти соображения обусловили авторские поикси более подходящих форм выражения собственных чувствований и мыслей, что удалось, похоже, лишь отчасти.

Однако, как следует из нравоучений нашей знакомой герцогини: все же "важен смысл и непременно, дети, помните о нем. Слово – звук, второстепенно – в словаре его найдем".

Классический рационализм создал уничижительный образ "психологизма" в философии – под флагом борьбы с радикальным субъективизмом и поиском "объективно сущего", "безусловного" как самообоснованного. Между тем это скорее попытка утвердить в философии очередной эссенциалистский образ мира, в основе которого опять та же абстракция "одного", "универсального" – только вместо формул «объективного»: мирообразующих идей, материи или Бога подставляются уже формулы «субъективного» – трансцендентального, феноменологического субъекта, Dasein, но все с теми же признаками Абсолюта. Разумеется, "старый", традиционный психологизм, против которого активно боролись философы-рационалисты в конце Х1Х и начале ХХ веков, действительно противоречит природе философии, с ее устремлением к постулированию "всеобщего" и "необходимого" в мире и человеке. Между тем, мы имеем в виду рациональный психологизм, то есть такую философскую позицию, которая стремится сочетать рационалистические требования с антрополого-психологическими реалиями.

Проще говоря, нас не устраивает как радикальный рационализм, так и радикальный психологизм в философии. Первый утверждает в качестве универсальной субстанции "человеческого" - разум, чистую мысль имеющую принципиально единообразное бытийное исполнение, укорененность даже и "вне" человека (Платон, Гуссерль) и, как следствие этого – возможность и необходимость Истины, "адекватной" и единообразной картины мира. Второй настаивает на отсутствии подобной единообразности, на принципиальном плюрализме человеческих разумов, имеющих корреляцию только с каждый раз неповторимой психикой и личностным жизненным опытом разных людей и, вследствие этого, иллюзорности поисков "истины" и несоизмеримости "картин мира", остающихся всегда только "картинами" и ничего более. Надо сказать, что в таком заостренном, радикальном виде эти позиции встречаются довольнотаки нечасто: razio - Парменид, Платон, Декарт, Гуссерль; psyholog – софисты, скептики, Юм, "психологисты" Х1Х века. Трансцендентальная позиция, выработанная Кантом, формально продолжала декартовскую установку отождествления бытия с сознанием ("моим" в отличие от "всеобщего" Парменида), которое, собственно, и продуцируемо последним.

И сознание понималось как именно "чистое" (о чем неоднократно напоминает сам Кант) – вне примеси всяких там конкретно-эмпирических характеристик. А именно, с одной стороны - как одно, универсальновидовое и имманентное качество homo sapiens, как некая общая архетипическая, антропологическая идеальная структура, сопутствующая нормальному мозгу нормальных людей (в совокупности порождающая также и Одно, Общечеловеческое Сознание – собственно трансцендентальную область). С другой же стороны – "чистота" сознания понималась и как некий особый режим его существования, в котором происходит именно его "очищение" (нашедшее свое максимальное выражение в «феноменологической редукции» Гуссерля) - и не только от конкретно-поведенческого наполнения, "фона" жизни любого человека, но и как бы «гомогенизация» его содержания, сведение к одному знаменателю – мысли. Речь идет о стремлении классического рационализма элиминировать из сознания все атрибутивное сопровождение мысли желание, побуждение, интерес, волю, эмоциональный фон и пр. Остаются только чистая мысль в ее логической «анатомии»: структуры, фигуры, приемы, операции, аксиомы и правила. Опять-таки, напоминаем, что в таком виде рациональная позиция формулировалась довольно-таки редко (Декарт, Гуссерль). Кроме того, она требует признания наличия фундаментальной онтологической связи человеческой чистой мысли с некоторой более универсальной областью Сверхмысли (Бога ли, либо Идеальной Сферы всех возможных разумных существ). У самого родоначальника трансцендентальной философии сознание хотя и трактуется в основном "чистым", однако во многих случаях раскрывается через антропологопсихологические характеристики. К примеру: априорные (видовые) формы чувственного восприятия; сфера чистой мысли, где именно субъективность самого чистого разума порождает из себя и для себя некоторые самоочевидные (эмпирически непроверяемые) идеи, принимаемые им за обстояние дел "самих по себе". Кант, таким образом, никогда не был "философом схемы" или "последовательным" – т.е. не подгонял действительность под абстрактные постулаты, а стремился найти концептуальные выражения основных человеческих познавательных состояний (разумеется, на основе рефлексивной экспликации своих состояний).

Для него было безусловно: мир для нас – это наше сознание, ибо вне его нам ничего не дано. Сознание, конечно, это прежде всего дисциплинированная мысль, заставившая отступить, истаять свое окружение (интерес, желание, волю, эмоции). Как известно, именно на это "самонасилие" мысли, как ее главнейшее качество (волю) обратили внимание первые кантианцы - Фихте и Шопенгауэр. В дальнейшем "пространство мысли" усилиями ряда философов (Кьеркегор, Ницше, Бергсон, Дильтей, Уайтхед и др.) вновь обрело свои имманентные качества – вроде бы как "психологические" – вплоть до "заботы" Хайдеггера.

Налицо "субстанциализация" некоторых атрибутивных качеств сознания и человека – и через это ввод их в "поле легитимности" профессионального философствования – считавшихся ранее "психологическими" (попробывали бы до Хайдеггера уверять философскую общественность в том, что "забота" либо "толки" – имманентны философскому сознанию). Иначе говоря, происходит метафизация (через рефлексивное самопрояснение и соответствующую концептуализацию) новых, ранее бывших в тени философского внимания, качеств сознания, равно как и каузальных взаимосвязей тела и духа, сознания и его окружения.

Соответственно, происходит отход от классического, ригидного рационализма и сближение с плюрализмом как методологической позицией – но отнюдь не в ущерб общефилософскому универсальному требованию всеобщности!

Рациональный психологизм означает попытку совмещения плюрализма и всеобщности. Для чего? Плюрализм без единого основания – хаос и господство случайности, уничтожение любой значимости и значительности, без которых не может существовать человеческое сознание (для человека быть - значит иметь смысл). Но и тотализирующая всеобщность девальвирует «различность» индивидуального бытия, столь ценную для человека западной культуры. Поэтому рациональный психологизм и означает попытку поиска некоторого методологического принципа совмещения, равновесности этих традиционно-альтернативных начал философствования (при несомненном преобладании в истории философии все же razio). По существу это попытка концептуализации того, что уже есть – реальной практики современного философствования (о чем мы уже говорили ранее – метафизации, углубленной рефлексивной проработке новых областей философского интереса: эмоциональной жизни, воления, лингвистической самоорганизации сознания и пр.) Рациональный психологизм и означает соотношение двух этих, для традиционалистов несовместимых, позиций. Во-первых, это психологизм – не в традиционном, разумеется, смысле - утверждение о фундаментальной зависимости образов мира от разных типов антропо-психологического исполнения массового сознания (но не от различий индивидуальных психик). Во-вторых, это рационализм - ибо мы признаем наличие одного, ограниченного набора этих объективных, антропо-психологических структур, т.е. независимых от индивидуальных полаганий, единообразных для сознания и культуры всех человеческих сообществ. Эти структуры персонифицируются, равно как и наоборот - особо одаренные, творческие индивиды созидая себя, творят новый образец, структуру, "идею", самоидентифицируются потом многие сознания. Ибо человек – существо в высшей степени неопределенное по потенциям содержательного становления своего сознания и, одновременно, в высшей степени ригидное – если это существо по каким-либо причинам не востребует свой индивидуальный потенциал или "останавливается" в своем саморазвитии.

Соответственно, эти структуры и безусловны и историчны:

безусловны для каких-то историко-антропологических периодов (выделяемых по критериям становления человеческого мышления, персонализации) и историчны в общечеловеческой ретроспективе (т.е.

имеют своеобразные социокультурные, этнические формы фиксации). Они плюралистичны и всеобщи: разнообразны с точки зрения "истории философии" или "истории духа", имея, вместе с тем некое экстрактивное содержание, которое и выделяют философы эссенциалистского направления в качестве "мирообразующих констант" ("самопознание", "поиск Абсолюта","апатия", "обычай", "приобретательство", "поведенческая мимикрия", "наслаждение") Есть особая связь и отношения между этими антропопсихологическими структурами (поведения, мышления, действия, проживания) и отдельным, живым, ищущим сознанием. Здесь работает индивидуалистский принцип: от конкретного, индивидуального сознания зависит мера рефлексивного творческого принятия, либо противостояния, либо перестраивания «своего типа». Другими словами, отдельный субъект может узнать свой характер, свою заданность – инновационно приняв их либо восстав против них, либо бездумно подчинясь им и т.п. Подобная возможность, однако, есть функция от меры развитости индивидуального сознания, т.е. степени его критичности и рефлексивности.

Основная же масса сознаний, в силу именно небольшого уровня критичности и рефлексивности, есть скорее функция от своих антропопсихологических структур (типов). Что мы имеем в виду под термином «антропо-психологическей типы»?

Во-первых, это некоторые инвариантные для истории людей характерные наборы психологических черт (реагирования, отношения к реальности), стабильно воспроизводимые во всех человеческих сообществах.

Это именно антропологические типажи - характеры. В любой цивилизации, любой исторический период мы непременно встретим легко узнаваемые пары: оптимиста – пессимиста; добровольного раба – свободолюбивого;

конформиста – бунтаря; альтруиста – эгоиста; гуманиста – мизантропа;

«гения коммуникации» – нелюдима; гедониста – ригориста; фантазера прагматика; идеалиста – материалиста; целеустремленного – живущего одним днем; верующего – циника; моралиста – развратника и мн. др.

Трудно отрицать эту сквозную инвариантность подобных психологических типов в истории людей и истории их духовных форм, важнейшей из которых является философия. Философия, разрабатываемая людьми, принадлежащими к разным антропо-психологическим типам, не может не быть разной. Но эта «разность» конечно же относительна, не абсолютна, - но она есть. «Мир» Платона резко отличен от «мира» софистов и скептиков, «мир» Декарта – от «мира» Маркса, «мир» Гегеля от «мира»

Камю и пр. И различие здесь не только в разности логических, мыслительных исходных комбинаций – постулатов того или иного философского учения. Также весьма разны темпераменты, характеры авторов этих философских концепций, образов мира. Философы передают им свою жизненную страсть, свою душу – специфическое оценивание мира, событий, людей, характерное проектирование – возможных перспектив, смыслов и целей. Поэтому философские учения имеют также и разных потребителей: от восторженных поклонников до ненавистников. Убеждает не логика, не отстраненная от данного характерного вектора жизненного напряжения, «чистая» смысловая структура - убеждает совпадение, резонанс тональностей жизненного напряжения. Проще говоря, подобное тянется к подобному: каждый человек, находящийся в «естественном»

состоянии сознания (т.е. до «второго рождения») зависим в весьма большой степени, поскольку не осознает подобную зависимость, от априорного (антропологического) органическо-психологического исполнения своего сознания. Естественно, что «оптимисту» будут глубоко чужды концепции «мира-абсурда», а «свободолюбивому» будут претить образы детерминированого порядка природы и обшества. Конечно, они могут на рациональном или социальном уровне принимать (подчиняясь диктату среды и культуры) ту или иную концепцию, но на глубинном личностном уровне тяготеть и искренне верить в совершенно иное. Ведь каждый, абсолютно каждый человек во что-то верит, пусть даже не отдавая себе в этом отчета: в Бога ли, в «примету» ли, в «абсурд» или «безысходность».

Сознание необходимым образом смыслоориентированно - ключевые смыслы определяют координаты его ценностного, эмоционального, нравственного содержания. И именно «рисунок» этих ключевых смысловых ориентаций является органически врожденным – в темпераменте, антропологическом характере. Философия же отнюдь не исчерпывается своим гносеологическим содержанием. Ее задача не столько познать мир, сколько эксплицировать каждому сознанию его аутентичное содержание, дать человеку шанс самообрести себя. Однако обретение себя исключительно собственными волевыми и ментальными усилиями - задача непосильная для многих. Это «царский» путь. Есть более легкий - поиск и обретение себя через приобщение, самоидентификацию с родственным духом, нашедшим и установившим себя и, главное, ярко и отчетливо выразившим себя, в религии ли, литературе или философии.

В истории философии однако почему-то всегда задавали тон и ценились «монисты» – люди, заявлявшие о наличии одного, единообразного и безусловного порядка: «вещей» ли, или «сознания». И хотя всякий раз, в изложении конкретного философа-мониста этот порядок радикально отличался от аналогичных построений его коллег, предполагалось, что все дело в нахождении истинных принципов конструирования и изложения.

Отсюда обозначение «эссенциализм» - установки на поиск «сущности», «философского камня», универсальной формулы мироздания, раскрывающей все и вся. И каждое поколение философов с новым пылом бросались на поиски «сущности», в основание которой лежало все то же убеждение, разделяемое многими и сегодня, - о однопрофильном исполнении философствующего разума - в профиле дисциплинированной и чистой мысли. Плюрализм почему-то всегда воспринимался с большим подозрением: это мол скепсис, размыв основ рациональности, универсальности разума. Но подрывается ли психологизирующим плюрализмом «всеобщность», «единое исполнение» человеческого разума?

Нисколько. Все, даже самые скандальные солипсисты и субъективисты в философии признают и мыслят в категориях традиционного философствования: «мир», «человек», «время», «пространство»и пр. Образы мира разные – но это хорошо, а не плохо. Почему, собственно говоря, «должен быть» один склад мышления, одна категориальная сетка. «Почему необходимо мышление, реальность, свобода, человек?»– сакраментальный вопрос кантианской традиции. Необходимо из чего? Из некой «суперлогики» Разума как такового ?Однако «бытийное исполнение»

разума, мышления, «Я» таково, что сама их необходимость фундируется, полагается, демонстрируется в саморазвертывании оригинальных разумов.

Это не означает принципиальных непохожестей – разумы взаимоконвертируемы. Поэтому, вероятно, рационалистическая традиция (например, картезианские проекты универсальных языка и логики) и пыталась выделить принципы этой конвертации - в виде Необходимости Мышления как такового. Вероятно они и есть, не могут не быть. Это и «бинарные оппозиции» (главные из которых: «субъект – объект», «мир – человек»), «эго-форма», установки на встречу в опыте «регулярности», «необходимости», «свободы»и пр. Но они «сами по себе», вне конкретного наполнения бессодержательны, это абстрактные формы (типа связок «есть», «быть»). Хотя они и сообщают универсализм поискам конкретных философских разумов, но они сами по себе отнюдь не являются «правильными образами» мира и человека, которые предполагает картезианско-гуссерлевская традиция. Это скорее как бы «правила возведения домов» (фундамент, соразмерность основных частей, соответствие менталитету эпохи, строительной традиции, функциональность, эстетизм и пр.), которые, однако, воплощаются в крайнем плюрализме построек – что не мешает им быть «общечеловеческими». Никто, между тем, не ищет образ «настоящего дома», «настоящей архитектуры». Точно так же и в философии есть то, что объединяет философов, обеспечивая взаимопонимание: фундаментальное, сквозное родство и конвертируемость антропо-психологических типов homo sapiens, куда «мысль» входит на правах важнейшей, но «одной» из частей жизненного комплекса наряду с другими (воление, интерес, оценка, переживание, наслаждение, вера и пр.) Во-вторых, у антропо-психологического типа есть, конечно же, и социокультурное содержание. Оно менее влиятельно, более преходяще. На людей гораздо в большей степени влияет «родовое», антропологическое, нежели «историческое». Значимость последнего состоит в определенности временной фиксации степени, меры развития индивидуального, критического, рефлексивного начал человеческого сознания. Другими словами, если сознание как мыследеятельность развивается, то сознание как психотип инвариантно. Но обе эти формы составляют каждый раз единое, взаимопереплетающееся целое – и с историческим изменением параметров индивидуализации, критичности и рефлексивности мысленной активности сознания несомненно происходит и соответствующее изменение особенностей проявления психотипа.

В-третьих, выделяемые нами антропо-психологические типы имеют уже тысячелетнюю устойчивую и весьма точную фиксацию – хотя, похоже, и неадекватную «метафизическую легенду». Мы имеем в виду зодиакальнопсихологические типажи. Конечно, именно это положение вызовет, думаем, наибольшее недоумение, скепсис и неприятие наших коллег по профессиональному цеху философов. Между тем думаем недопустимо закрывать глаза на подобные, поражающие воображение, зависимости характера человека, особенностей его здоровья и эмоционального самочувствия от времени его рождения. Не уверен, что дело тут в «звездах» и знаки зодиака, как и их культурные системы выражения, имеют скорее условно-случайное значение. Важнее другое – на протяжении тысячелетий человеческая рефлексия и просто народная наблюдательность выявили и зафиксировали довольно-таки точные описания важнейших антропо-психологических типов. 12 их или больше (в каждом зодиакальном знаке, как известно, наличествуют и внутренние градации изменчивости – от "начала" до «конца» срока) - но они в основном точно передают психологические и, что еще интереснее для философии, экзистенциальные характеристики людей. Это вовсе не означает наличие какой-либо каузальной зависимости философии от зодиакальной психологии. У философии, как и у всякой общечеловеческой сферы духовного, есть свои внутренние сквозные закономерности, которые коррелируют с темпом и характером эволюции мысленной активности (ее индивидуализации, самодифференциации, появлением новых форм самоорганизации, возрастанием степени рефлексивности и пр.), зависят от содержательной истории категорий, принципов и т.п.

Вместе с тем, есть и явственное влияние зодиакальнопсихологического типа философа на его общий умонастрой, общую оценку мира и перспектив людей в нем, на характер его философствования. Мир и человеческая натура оказываются удивительным образом и плюралистичны и едины. Но едины не только в том, в чем признавалось ранее, равно как плюралистичны также и в другом отношении. Едины мы в мысли и социуме, различны же в этнокультурном и антропо-психологическом исполнениях. Одно и другое взаимодополняют друг друга, ибо различия успешно взаимоконвертируются, а общность существует только во множественности различения. Философия – это действительно поиск «первопричин», «реальности», «Я». Это фундаментальные вопрошания и в этом плане метафизика вечна, ибо это и есть сама первая философия, сама философия. Но после трансцендентального, феноменологического и экзистенциалистского переосмысления «человека» и «мира», которое указало именно на парадоксальную тождественность универсального и радикально плюралистичного в их исполнении, метафизика может быть только постметафизикой. Мы не можем не искать предельные смыслы (финальные причины, универсальную необходимость), не полагать их в качестве «обстояния дел самих по себе», однако при этом должны отдавать себе отчет (в чем, собственно и заключается «прививка» от эссенциализма) в их принципиальной плюралистичности и субъективности – зная также при этом, что есть и единое, безусловное.

Последнее неуловимо, концептуально не может быть зафиксировано ни в какой философской системе одного или серии мыслителей – ибо оно заключается только в непреложности конвертации всех этих разнообразнейших философских взглядов, интеллектуальной состязательности, их адресности и востребованности разными антропопсихологическими типами людей. Профессиональная философия (а не дидактически-образовательная) поэтому всегда есть личностный проект, хотя, как правило, преподносимый и помыслимый его автором как «наиболее аутентичный», «самый вероятностный» (это еще в мягком варианте). Ценность философского учения, взглядов философа не в том, что он повторяет «философскую жвачку», выверяет механически традицию разумного конструирования – а в неожиданно-оригинальной постановке проблемы, полагании образа мира в новом, своем понимании, в которое он истово верит и мобилизует аргументы прежней философской традиции, использует скорректированные в «его смысле» философские понятия.

Известно, что судьба философских учений не одинакова в глазах их эпох и во мнении соответствующей им публики. И публика и профессиональное сообщество философов как правило препочитают и считают авторитетными те философские проекты, которые прокламируют свой универсализм и единственность (в смысле «истины») – люди всегда хотели вечного, единого и однозначного. И многие философы свято верят в этот миф, разделяя его с большинством публики. Отсюда понятна та ожесточенность (святое рушат!), с которой ригидные рационалисты обрушиваются на малейшее отступление от постулата гомогенности и «чистоты» ментального пространства, на рассуждения о плюрализме картин мира нашего разума. Это объявляется нарушением имманентных условий философствования: Всеобщности и Необходимости – неизменных атрибутов философии.

На самом деле, это оборачивается скорее профессиональным кретинизмом, цеховостью и нетерпимостью. Ведь ясно, к примеру, что их образ мира не поддержат не только буддисты, мусульмане, индусы и коммунисты (что само по себе уже составляет впечатляющую часть человечества), но и многие естествоиспытатели и люди других, нежели «razio», жизненных ориентаций. Однако предполагается, что они все – «заблуждающиеся» и рано или поздно все человечество воспримет «аутентичный путь» (истинную картину мира), по которому идут избранные умы – авангард человеческого постижения. Философия, таким образом, имеет трансцендентально-психологическую природу. Приоритет трансцендентального здесь несомненен – что и делает философию общезначимой, общепонятной, общенужной.

Что такое трансцендентализм? Данное обозначение утверждает о антропологизме исполнения сознания, априорно-видовой заданности сферы сознания: априорных формах восприятия пространства и времени, "ego"центризме сознания, общих принципах его спонтанно-культурной самоорганизации. Сама сфера трансцендентального (сознания) оказывается тем самым имманентным качеством антропологического – разум имманентен человеку, а в свою очередь рефлексия имманентна разуму. Это и универсализует философию (концептуальную рефлексию) – несмотря на ее каждый раз радикально личностное проявление. Всеобщность и необходимость философии заключается не в том, что она обрела или обретает какую-то аутентичную форму «истинного проекта», а в том, что ее разные множественные учения взаимоконвертируемы, переводимы и понятны в разных метафизическо-ценностных системах отсчета.

Мыслительная традиция, общий категориальный аппарат, свойственный большинству философских концепций – воплощают собой это необходимое, конвертацию, настоящую (антропологическую) общность в принципиально личностно-множественной философии. Психологизм же означает признание историко-философских реалий – радикальной множественности философских учений, зависящих именно от личностной имманентности философствования «по призванию». Все дело опять-таки в рефлексивной природе философии: самообретение философом своего «Я», жизненного проекта и формулирование принципов его видения реальности (ее образа) - это две стороны одной медали. Однако философ, каким бы гениальным он не был, не может полностью «отвязаться» от «органики»:

тела, витальности, темперамента, характера. Его новое идеалистическое «Я»

создается им во многом по формам всеобщих, законосообразных, повторяющихся зодиакально-психологических типов, хотя, разумеется, наполняемо во многом конкретным автобиографическим интеллектуальным содержанием. Что похоже на аналогичные априорные формы чувств пространства и времени, наполняемые конкретным эмпирическим материалом опыта и, одновременно, формирующие этот материал в определенные структуры того, что мы называем «реальностью».

Однако категорически не следует понимать дело таким образом, что каждый раз конкретное психологическое исполнение сознания задает своеобразие философского учения - это старый ригидный психологизм, действительно подрывающий сами основы философии. Речь идет о характере, который выражает философ в своем учении, будучи, помимо того, что он философ, также и обычным человеком, относимым к определенному устойчивому, антропологическому психотипу. Что, кстати, задает и будущую потенциальную адресность его учения, даже если, как правило, она может быть так и не осознанна самим философом, находящимся в плену универсалистско-рационалистических иллюзий.

Философские учения потому и вечны, или инвариантны для последующего человеческого развития, что вечен и инвариантен общечеловеческий фонд характеров (хотя велик, вероятно, комбинаторный потенциал этих психотипов).

Соответственно, люди разных умоустроений, психоэмоциональных складов, экзистенциальных настроев и ориентаций могут найти созвучные себе метафизические конструкции, описания «реальности», подходящей для них, в которой они хотели бы и могли жить. Их создают философы сходного с ними психотипа. Люди узнают близкое им по духу, входят в резонанс с умонастроением этого конкретного философа, принимая его вместе с соответствующими координатами "реальности", которые задает интеллектуальная конструкция его учения (коррелирующая с его характером). Трансцендентальный психологизм как воззрение на природу философии и философствующего человека, равно как определенный взгляд на своеобразие человеческого бытия, отличен от классического экзистенциализма. Уже много было сказано о понимании философии и философствующего человека. В заключении несколько слов об отличии в интерпретации человеческой природы.

Во-первых, трансцедентальный психологизм утверждает о принципиальной типизованности человеческого бытия, антропопсихологической типизованности. Конечно, эта типизованность сама погружена в конкретику имеющейся социокультурной изменчивости:

особенности социума, этноса, эпохи, мера персонализации. Но эта конкретика как фиговый листочек не может прикрыть вечность, инвариантность, неизменность основных человеческих характеров, психотипов, находящие свое выражение в том числе и в философии – в силу наличия у нее имманентной личностно-рефлексивной ипостаси (наряду с ментально-всеобщей ипостасью, изменчивой стороной).

Из этого следует, и это во-вторых, что человеческое бытие вовсе не неповторимо, вовсе не каждый раз уникально – напротив, оно удручающе однообразно и задано (космо-био-ритмами, антропологическим исполнением, социумом). Уникальность, неповторимость – высшая метка человеческого бытия, его приз, высший образец, к которому безнадежно не способна основная масса людей. Уникальность и неповторимость непременно должны быть предметно, вещественно, действенно, знаково воплощены – будь это клинопись, пирамида, книга, научное открытие, поступок Герострата или Чингизовы походы.

Таким образом, трансцендентальный психологизм в отличии от экзистенциализма более трезво смотрит на человечество, беря в рассмотрение весь человеческий поток, не отождествляя «человека вообще»

с «экстремалами» человеческого вида.

Меня всегда удивляла и настораживала пугающая своей простотой ясности и несомненности мысль: до чего же эфемерно и зависимо чувство реальности, наше ощущение существования от функционирования нашего сознания и тела. Когда мы больны или расстроены существование кажется нам тягостным и бессмысленным. Когда мы в жизненном подъеме и у нас все получается привлекательность реальности для нас неизмеримо возрастает, она даже начинает нам нравится. Она для нас много раз меняется, завися по существу от нашего переживания. Конечно, мы уверяем друг друга о том, что есть объективная действительность, общая для всех и одинаковая для всех. Если вы будете всерьез, долго и упорно настаивать на том, что реальность может быть другая, разная для того, кто захочет действительно увидеть ее по-своему, по-особенному – на вас будут смотреть уже с некоторым, ни сулящим вам ничего хорошего, любопытством.

Между тем задумайтесь над тем, насколько сами ощущения постоянства, одинаковости и неизменности нас окружающего зависимы от того, насколько эффективно мы принуждаем себя, уверяем себя в этом.

Этого же ждут от нас и другие – это общие правила игры. Но наверное и многие хотели бы остановится и все же разобраться в том, что же реальное, "всамаделешнее", а что – только условность, чего и реальностью то считать не стоит.

Существуют, разумеется, некоторые общеобязательные коллективные представления, выполняющие роль идеально-интегрирующего, социальнометафизического начала. Они же и являются общепризнанными критериями "социальной нормальности", "вменяемости" – и если ни с того, ни с сего, рядовой человек начинает уверять о контактах с инопланетянами или интенсивном общении с миром духов, то скорее всего его постепенно начнут социально выдавливать из круга "нормальных".

Но мы оставим эти сугубо социально-ритуальные императивы. Ведь философ, равно как и писатель или религиозно мыслящий человек имеют некоторое социальное разрешение на те интеллектуально-экзистенциальные эксперименты, которые не разрешаются рядовому гражданину. Мотивов здесь несколько: "пусть попробуют – что получится? может в этом что-то есть"; "приятно затем невозбранно, без последствий сопереживать нарушение табу на нормальность вместе с автором"; "действительное ощущение душевной тесноты для сознания, втискиваемого обществом в заданные рамки реальности".

Не задавались ли вы вопросом о том, насколько вторичны и чужды для вас значения так называемой "реальности"? Насколько вы вынуждены принимать их, подчиняться им – не веря по-настоящему в их подлинность.

Мы как-будто все время, почти постоянно, за исключением некоторых действительно "своих" моментов, играем в какой-то пьесе, которую непонятно кто поставил и которая, как мы постоянно убеждаемся, никому в отдельности не нужна.

Если мы хоть что-то знаем, признаться тоже очень мало, то это только о себе. Знаем, чувствуем, прислушиваемся к себе, любим себя, ненавидим или презираем – а, наверное, всего понемножку. Но выразить то себя, свое знание о себе, мы не можем. Препятствует этому властное нивелирующее давление рода, социума – через "порт приписки" всех индивидуальных сознаний - общественное сознание в его ипостасях: языка, религий, философий, наук с их унифицирующими и общеобязательными стандартами поведения, мысли и чувствований. Язык беден для выражения, наше мышление не умеет формулировать свои неявные ощущения и желания, да и собственно никто по-настоящему и не хочет нас понять.

Но все же мы чувствуем: не то. Не настоящая это реальность – та, описание которой нам предоставляют образование и социальная жизнь, следование значениям которой является вообщем-то условием нашего нормального фнукционирования и добывания средств к существованию.

Мы, конечно, подчиняемся и следуем. Однако в глубине души чувствем ее фальшивость и несоответствие тому подлинному, что мы либо интуитивно чувствуем в глубине своей души, либо делаем робкие попытки выразить его более определенно.

Предлагаемая нам реальность, в которой мы чувствем себя какими-то нелепыми актерами либо никчемными статистами, одна, общеобязательна, универсальна и ничья. Речь при этом, конечно, не идет о том антропологическом контингенте, который "вживлен" в эту реальность всеми своим потрохами. Они собственно и не поймут ничегошеньки, да и читать это не будут.

Наша подлинность заключается в осмысленном переживании своих надежд, памяти, удовольствий и страданий. Мы живые и чувствующие, радуемся и маемся. Но в отличии от животных еще и знаем о том, стремимся ко всему прочему найти здесь какой-то смысл: чтобы это не окончилось как можно дольше и чтобы об этом знали как можно больше других, подобных нам.

Ничейная же реальность индифферентна к подобным субъективным настроениям, потому мы и чувствуем в ней себя чужими. Она гомогенна, нейтральна, одна и абстрактна.

Нельзя однако не признать, что подобные значения "мира", "реальности" несут в себе и некое существенное описание антропологического обстояния дел. Они выражают реальность большинства усредненных людей, которых вполне устраивает подобная социальноментальная ситуация гедонистического функционирования.

Как известно, в традиционных онтологиях мир описывался в абстрактных категориях, носящих принципиально отстраненный от личности, нейтральный по отношению к ее профилирующим состояниям проживания в этом мире характер. Категории экзистенциального подхода, обозначаемые обычно “экзистенциалами”, имеют характер “концептуальных метафор”. Это симбиотические образования, каждое из которых сочетает в себе как обобщающий смысловой ряд (т.е включающий в себя понятия разной степени общности), так и ряд образов-смыслов культурного и личностного планов. Поэтому они обладают несравненно большим интерпретационным потенциалом чем традиционные категории, более гибки и, в силу этого, более понятны для человека повседневности, который всем своим личным жизненным опытом настроен на их приятие. Другими словами, они “личностно интенциональны” - содержат в себе скрытую ориентацию на их приятие каждым в “только его” жизненный опыт.

Экзистенциалы обобщённо выражают свойственные всем людям наиболее значимые для них состояния (как мыслимые так и чувствуемые).

Они представляют собой продукт концептуальной рефлексии - самоанализа, фиксирующего себя в понятиях. В отличие же от традиционной философской рефлексии, экзистенциальная рефлексия обращает свое внимание не только на мыслительные состояния (“человек мыслящий”), но и на эмоционально-волевые и практически-жизненные состояния (“человек переживающий, практически живущий”). Таким образом, экзистенциалы это категории специфической философской рефлексии, выражающей человеческую “субъективность” – через которую человеку и дан наличный мир.

Традиционные онтологические категории конструировались с расчетом устранения “субъективности”. Предполагалось, что содержание нашего сознания “наполняется” некоторым привходящим “извне” содержанием.

Поэтому, если мы устраним “субъективное” (человеческие эмоциональные состояния), то мы получим некое “объективное” - понятия с якобы независимым от нас, нашей субъективности, содержанием, представляющие мир “сам по себе”.

продемонстрировала субъективность наших понятий, их неустранимую зависимость от субъекта, того кто в них мыслит и чувствует. И в этом не надо видеть умаления объективности и необходимости, т.к. в нас есть некоторые либо врожденные, либо культурно усвоенные образцы и структуры, которые задают нашим сознаниям общность и единство. И эти общность и единство не в том, что все должны мыслить и чувствовать по неким одним общим логикам и схемам. Сама субъективность имеет некоторые, спонтанно возникающие из самого ее строя, конститутивные формы, которые позволяют понимать и переводить смыслы с одного социокультурного или мировоззренческого кода на любой другой. Это устремленности (интенции) наиболее общего свойства: поиск какой-то определенности в хаотическом, потребность выявить и выстроить здесь какие-либо последовательности, регулярности, уяснить значимость чеголибо для себя (этого-вот сознания), а себя проецировать в "мир" и т.п.

И традиционные базисные онтологические категории были подвергнуты подобному субъектному переосмыслению. Так понятие “бытия” вовсе не самодовлеюще, нет "чистого бытия" – без бытия чего-то конкретного. Это скорее служебное слово, общезначимый способ связи других, более конкретных, понятий. Большинство наших понятий есть значения, появляющиеся только в сцепке сознания и чувственного опыта. Значения "реальности" для каждой из культур и эпох представляют собой всегда исторический способ данности нам внешнего мира, зависимый, помимо общечеловеческих форм априорности, от технологий жизнеобеспечения данного общества и от степени его персонализации.

Однако как не переопределяй, как не переописывай традиционный философский словарь, он во многом будет нести самой своей "лингвистической материей" (устойчивые ассоциации, коннотации) все же по преимуществу традиционные смыслы. Это во многом устранено интеллектуально-определительной работой в западной традиции – в феноменологии и экзистенциализме. Здесь потребовались большие лингвистические ухищрения корректировки значений, использования потаенных смысловых слоев языка – для создания (а по существу переописания) адекватных выражений. Переводчики всегда стоят перед дилеммой: точность лингвистическая или смысловая. Последняя уже требует скорее самостоятельного творчества и, как правило, безнадежно уводит от достаточно определенных авторских смыслов. Поэтому отечественные философы также в затруднении: либо пользоваться терминологическими конструкциями переводчиков, типа "вещи-в-себе" или "здесь-бытие", либо все же искать адекватные слова в отечественном словаре, органично несущие в себе искомые смыслы.

Термины "бытие" и "реальность" в сложившемся естественно-речевом употреблении, и в отечественной философской традиции (русская религиозная философия, марксизм) несут в есбе смыслы унификации и объективности, противопоставленности индивидуальному сознанию. Но как и посредством каких грамматических конструкций передать обратные смыслы: плюралистичности, радикальной субъектности осознаваемого переживания человеком своего присутствия в мире? Нерасторжимое единство "меня" и "моей реальности"? Которое хотя и антропологически одно (а вовсе не всякий-раз-неповторимо), но способно стать самобытным. И это зависит от всегда-центрального компонента, точки отсчета, от самосознания, которое "раскручивая" себя, трансформируя себя – трансформирует и свою реальность.

Таковым понятием, более адекватным для задач экзистенциального анализа человеческого существования нежели понятие “реальности”, может быть емкое русское слово “явь”. Это слово - пример спонтанной многовековой работы языка (“язык - дом бытия”) и спонтанно рефлексирующего мышления, в результате которой появилось подобное сложносмысловое образование.

Оно обладает естественными преимуществами четких смысловых профилей, позволяющие эффективно использовать это слово в качестве фундирующего экзистенциала. Какие это преимущества?

Во-первых, это слово аутентично российскому этнокультурному контексту, содержит смыслы, органично понятные россиянину. В силу этого оно может быть использовано для выражения самых сложных философских идей в соразмерном им лингвистическом материале.

Конструкции-категории западного экзистенциализма созданы также с широким использованием богатейшего смыслового потенциала этнокультурных лингвистических средств. Переводы же этих ключевых понятий - по необходимости философской традиции и в силу герменевтических проблем (перехода из одного национального духовного микрокосма в другой) - трудноусвояемы без глубокой философской подготовки, схематичны, формальны. Они во многом теряют свой, органичный для родного языка, метафорический смысловой ряд. На наш взгляд, необходимо не воссоздание, а созидание, рефлексия над уже имеющимися смыслами, содержательным потенциалом нашего языка.

Требуется высвобождение смыслов, “вплавленных” стихийно-рефлексивной деятельностью многих сознаний в “тело” языка.

Во-вторых, слово “явь ” имеет чётко выраженный профиль смыслов, который был позднее замещен заимствованным термином “реальность” (от позднелатин. realis - “вещественный”). “Явь” - это то, что есть вне нас, вместе с нами, сами мы.

Наряду с тем, это не абстрактный термин типа “бытие”. “Явь” выражает скорее “есть ” - но без модусов “возможности”. Это слово выражает уже конкретно-наличное бытие. Оно, поэтому, в силу своей экзистенциальной конкретности, имеет более “узкий” смысловой профиль включая в себя “сущее для меня, сейчас и здесь”. Это всегда “моя явь”, “явь кого-то”, но не может быть “яви прекрасного” или “виртуальной яви” (как то: “реальность прекрасного” или “виртуальная реальность”). Здесь также нет абстракции “быть” с его беспредельным смысловым горизонтом - “в прошлом”, “в будущем”, “когда-то” и “где-то”, “вообще помыслимом” и т.п.

Слово “явь”, таким образом, более органично экзистенциальному, т.е.

радикально-конкретному, личностному переживанию своего бытия, нежели чем термины “бытие” и “реальность”.

В-третьих, преимущество экзистенциала “явь” в сравнении с категорией “реальность” - не только в сужении содержания “в сторону” индивидуальности (моя явь, явь других индивидов), но также и ограничение индивидуального бытийствования состояниями бодрствующего сознания.

“Явь” - это всегда антипод, антитеза “сну”, “галлюцинациям”, “бреду”, различного рода “сумеречным состояниям” сознания.

индивидуалистичности его употребления) на здравость (от “здравый смысл”) в оценке ситуаций и своего места в них, на удержание, фиксацию пережитого, на самоотчет об основных фактах и событиях, перспективах, надеждах, мотивах меня в контексте моего окружения.

В-четвертых, слово “явь” может выполнять функции фундирующего экзистенциала для самоопределяющихся личностных “образов мира”, ибо имеет также имманентно присущий смысл “феноменальности”, вообще этимологически образуемо от выражения “явленность ” - все, что является (явление, феномен) мне.

Естественно возникший и лингвистически закрепленный аспект феноменальности индивидуальной “яви” и можно считать вторым (после сопряжения с бодрствующими состояниями) важнейшим смыслом данного обозначения. Вследствие этого, оно не замкнуто в своей только “сущностной определенности” (=индивидуальному бытийствованию в состояниях бодрствующего, самоотчитывающегося сознания), а открыто феноменальному наполнению, ассоциациям, беспокойству и непредсказуемой конкретике любого возможного личностного опыта.

В-пятых, и это решающее преимущество этого слова - уже в самой лингвистической структуре слова "явь" мы видим эго-центричность: ведь “явь” - это “Я-в-...определенной ситуации, жизненном контексте”.

Обозначение “реальности” через “явь” тем самым персоналистично по самому своему смысловому генезису. “Я” здесь и есть источник “яви”, моей реальности, точка отсчета консолидации жизненного потока в некие стабильные формы.

Как мы видим - это аутентичный нашему умострою, полисемантичный термин, имеющий все шансы быть эффективным средством выражения “каждый раз другого-разного” (но всегда “моего” индивидуального) жизненного опыта. Именно радикальное авторство, содержащееся в обозначении “явь”, делает его фундирующим экзистенциалом для конструирования “картин” личностных значений мира.

Таким образом, экзистенциал "явь" будет использоваться нами для описания индивидуального бытия. Но, разумеется, встает вопрос о том, как индивидуальное бытие соотносимо с коллективной и социальной модификациями человеческого существования. Наша позиция – антропоэкзистенциальная.

Другими словами, мы полагаем, что человеческое существование имеет две равнозначимые формы своей "развертки": коллективно-социальную и индивидно-личностную. Модификации солидарности порождают социум в его исторических формах, на основании индивидуального обособления может развиваться личность в исторических формах персонализации.

Соответственно, человека как онтологический феномен следует описывать посредством понятий, фиксирующих как его видовое бытие (в обществе, в этносе, коллективе), так и его отдельное бытие, способное стать вполне самодостаточным. Человек отнюдь не обречен на неповторимость и уникальность. В большей своей массе люди обречены скорее на типизованное бытие – бытие элемента, вживленного в социальную, коллективную действительность. Она обозначается нами как антропореальность. В отличии от яви, которая обозначает индивидуальное существование. Конечно, как правило явь имеет всегда частный характер по отношению к антропореальности – когда мы стоим на антропологической, т.е. отстраненной от своего "Я", позиции. Но как только мы встаем на органичную и имманентную каждому самосознанию позицию центростремления – к себе, то тотчас наша явь становится для нас единственной и сверхценной.

В чем суть нашего человеческого присутствия в мире? Что есть мы и что есть мир для нас? Давайте отвлечемся, хотя бы на время, от столь вьевшейся в нас естественной установки отождествления осознавания наших ощущений окружающего с самим окружением. Поймем, что если наши органы чувств действительно имеют дело с материальными объектами, то наше сознание всегда имеет дело только уже со их значениями. Они могут вполне точно репрезентировать эти объекты, хотя могут ие совсем точно.

Суть не в этом.

Мы есть наши самоосознавание и переживание ощущений. Равно как и среда самосознания, то, с чем мы имеем дело, обладает принципиально соответственным сознанию характером. Кокон нашего существования сплетен из значимостей. Самосознание и окружающие его материалы существования имеют одну, значащую природу. Не "идеальную" или "материальную" – а гомогенно-значащую.

Да, мы живем в материальном мире, о чем мы твердо знаем благодаря нашим чувствам и социальной установке. Но также твердо мы знаем, уже благодаря философской традиции (Парменид, Декарт, Гуссерль), что отношение нашего самосознания с тем, что мы называем "внешностью", всегда опосредованно. Опосредствование или неустранимые условия контакта: посредническая одномерная среда между самосознанием и внешними вещами (физиологический аппарат восприятия) и всегда наличествующая временная пауза (заполняемая фантазийной творческой деятельностью воображения) – и есть метафизическое основание автономности нашего сознания и нашего представления о мире.

Так мы и живем – разорванные и неуверенные в себе существа. С одной стороны мы верим, наслаждаемся либо страдаем в материальном мире, с другой рационально знаем, что наши представления о мире имеют лишь обще-приблизительное соответствие с миром сами по себе. И плюс к тому, мы иногда выстраиваем в своем сознании идеалистические миры.

Да, мы имеем дело с объективными, вне нас сущими определенностями – но всегда, как самосознания, - только через значения. А значения вовсе не синонимичны идеальному, мысли. Значимость хотя и существует без сознающего внимания, однако вполне органично входит в самые непосредственные зоны контактов наших чувств с внешностью, равно как и переживания их.

Мир есть значение. Мир для нас, конечно же. Значения – "единицы" человеческого существования. Значения - это и есть являемый нам и полагаемый нами единственно возможный для нас и в нас (субъекте) мир.

Значения возникают в сфере жизненно-практической активности как следствие и форма субъект-объектного взаимодействия, получают свою определенность от коллективных и индивидуальных полаганий. Известная их часть легитимируется, т.е. узаконивается в виде значений реальности" (=самой реальности). Думаем, бессмысленно говорить о значениях вне человека, хотя мы и можем верить в наличие объектов, вполне от нас независимых. Наши отношения к явлениям (вещам, фактам и т. п.) и их интерпретация, что и есть означивание, зависимы от характера исторических состояний человеческой активности Значения локализованы в пространстве естественно-исторического развития человечества как существующие сейчас и имевшие место ранее устанавливания субъектами определенностей окружающей ситуации и интеллигибельной сферы.

Значения вполне реальны - как социально-объективированное бытие, независимы не только от индивидов и социальных групп, но и от человечества в целом, которое не консолидировано как субъект, т. е.

нерефлексивно, а поэтому не может целенаправленно, осознанно изменять установленные ранее значения, свое отношение к своему окружению как единый самосознаюший субъект. Объясняется это спонтанностью устанавливания значений в массовой жизнедеятельности, "объективирующей" (отчуждающей) в силу отмеченных обстоятельств первоначально "свои" значения в значения "данности". Может, однако, возникнуть законный вопрос у читателей, воспитанных в привычке четкого различения мира на сферы духа и материи, мысли и вещества: что же собой представляют значения как текстура антропореальности в отношении традиционных философских характеристик "идеального и материального"?

По всей видимости, антитеза "идеального - материального" представляет собой теоретическое проявление непримиримой противоположности философских точек зрения материализма и идеализма в понимании сути мироздания: либо все есть материя и ее высшие формы, либо все есть дух и его несовершенные формы. При принятии этой антитезы неявно предполагается, что, сопоставляя "идеальное" с "материальным", наше сознание располагает какими-то другими. более непосредственными и самоочевидными, путями проникновения в зону контакта наших чувств с самими вещами, нежели осознавание (схватывание + конструирование) поступающих от опыта значений. По сути дела, это скрытая апелляция к житейскому рассудку, с его стихийной верой в определенность и устойчивость нашего повседневного поведения-оперирования с окружающими предметами. Значения материальных вещей онтологизируются в силу их самоочевидности и привычности, и мы можем их сопоставлять со значениями, которые, напротив, не очевидны и не привычны.

Примечательно, что эта антитеза и характерна для тех нерефлексивных разновидностей материализма либо идеализма, которые строят свои взгляды на безусловности онтологизации значений "реальности", вырабатываемых либо коллективно-стихийно (естественная установка), либо творческим индивидуальным сознанием, истово верящим в свою исключительность как носителя Истины.

Однако это совсем не означает, что проблемы идеального не сушествует. Она наличествует, но в строго определенном отношении выяснении качественности бытийной спецификации "материального", чья непосредственная чувственная данность ("сопротивление" нам, наша зависимость от качеств вещей и т. п.) перманентно удостоверяема в значениях, которые мы устанавливаем, но не контролируем сам процесс устанавливания в обширнейшей сфере повседневного житейскопрактического опыта. Их объективирование вплетено в наше жизненное взаимодействие с окружающим, а значения материальных объектов, "сплавленные" с их постоянно подтверждаемыми ощущениями, становятся, переживаются как сами "материальные объекты". Сопряженные с ними значения качеств полагаются бытийной квалификацией материального бытия вообше.

Другие же значения, чье содержание не обладает достоинствами непосредственности переживания, не объективировано ранее и не закреплено как "онтологическое", условно можно квалифицировать как "идеальные".

Если только возможно предложить некие позитивные характеристики "идеального", то, по-видимому, лишь условно и лишь обратясь к содержанию сознания. Строго говоря, все, чем обладает человек, значения, - от ощущения своей "сейчас-наличности" до абстракций "мир" и "человек". Только одни значения нашей жизненностью, привычкой сращены, сопряжены с восприятиями, представлениями вещей до "самих вещей", другие - не обладают подобными свойствами.

Таким образом, есть значения, входящие в непосредственно-жизненное взаимодействие, где означивание совпадает с самими актами действий, восприятии, состояний и т. п. Эти значения мы не можем квалифицировать как "идеальное", ибо они суть "атомы" нашей реальности: веши, явления, ситуации, действия, состояния и т. п. Но, естественно, они могут становиться объектом сосредоточенного самоанализа и в этой рефлексивной паузе переходить в вербальный статус "значения-маркера" в отличие от "значениявещи". Этот процесс паузы есть, с одной стороны, причина появления самой интеллигибельной сферы значений, а с другой - причина реалистской интерпретации этой паузы: неявно полагается, что вербализацией мы "разводим" значение и обозначаемый предмет и уже якобы имеем дело с предметом самим по себе в его предметности и значением этого предмета для нас.

Напротив этому, есть значения, либо еще не "вошедшие" в непосредственное жизненное взаимодействие (как необходимая пауза в подготовке активности: планы действий, контроль, проверка, идеальная мотивация и т. п.), либо в принципе не входящие ни при каких условиях (пауза, ставшая предметом, формой, содержанием и самодовлеющей сферой деятельности в практическом бездействии - теоретической деятельностью) универсалии, категории наук и т. п.

"идеального" есть, пользуясь пространственной метафорой, крайние полюса, которые никогда не входят во взаимодействие-переход общего поля значащих материалов человеческого существования. Это полюса:

первичных значений (осознаваемых впечатлений) и всеобщих значений (абстракций высших порядков) - вот денотат, реальные носители в человеческом существовании антитезы "материального" и "идеального".

Их можно описать, но как стороны бытийно одного качества – антропореальности, трансцендентальной области. Другие же значения (не полюсные) этих обоих сфер, коих абсолютное большинство, "дефилируют" из сферы в сферу - становясь поочередно то "идеальным", то "материальным". Этот процесс теоретически зафиксирован многими философами: как в философском идеализме - переход "идеи" в "свое иное", затем возвращение "к себе" (Гегель); так и в философском материализме опредмечивание, овеществление "идеального", равно как и обратный процесс - "интериоризация".

Поэтому, если и есть смысл сравнения "идеального" и "материального" - то только как полюсов одного значащего континуума взаимодействия человеческого самосознания с явлениями его же чувственно-телесной практики. Первичные значения - конкретны (локализованы в пространстве и времени), непосредственны, просты, индивидуальны и однозначны.

Всеобщие значения - абстрактны, опосредованны, сложны ("движениями" опосредования), представляют собой группы часто эквивалентных терминов и, вследствие этого, многозначны. Между первичными значениями и всеобщими наличествует продолжительный ряд духовных событий, полагаемых теоретической деятельностью, - переходных значений, которые выражают состояние трансакции - взаимодействия в одном ряду. "Переход" означает утрату одних качеств и приобретение других. Отсюда и проистекают "ограничения" характеристик существования "идеального" по отношению к "физическому" бытию - естественно, в случае полагания метафизического норматива "бытия" в виде первичных, удостоверяемых, значений. И, наоборот, "материальное" оказывается "профанированным идеальным", в альтернативном метафизическом устанавливании "образцового бытия" в виде всеобщих значений устойчивого, неизменного.

Итак, все значения находятся в одном (сложно-составном, но квалификационно нейтральном) континууме человеческого взаимодействия с окружением - от сенсорного до интеллигибельного пределов и образуют собой саму антропореальность, "сопровождающую" человека, составляющую вкупе с ним "человеческое бытие". Значащие материалы существования: ощущения, представления, переживания, эмоции, воления, мысли, память, интенции, интересы, потребности, ценности, чувства, наития и т.п. Сами значения затем генерируют сознание, но в контексте всей жизнедеятельности (индивидуальной, групповой, видовой). В понятие антропореальности включаются значения корреспондирующей с нами среды. Причем необходимо рассматривать антропореальность в темпоральной динамике от времени появления (что совпадаете появлением вида homo) и вплоть до современной ее формы.

Явь – индивидуальное осознавание своего проживания, своего присутствия в мире. Явь образуема из материалов существования, значимых для этого-вот самосознания. Явь – итог "вычерпывания" значений из антропореальности, хотя некоторые яви могут действительно привносить и свое, а не просто перекомбинировать значения. Явь инкорпорирована в антропореальность, смысловую среду общечеловеческого сознания. Однако эта встроенность не воспринимается самосознанием как зависимость и ограничение суверенности. Любое, даже самое заурядное "Я" осваивает, делает своим усваиваемое социокультурное содержание. Отсюда устойчивое впечатление об бытийно заданной неповторимости и оригинальности любого человека.

Явь получает определенность и самосертификацию конкретности в ощущениях своей темпоральности, жизненности и социальности. Явь имеет, таким образом, трехсоставную структуру: 1\ самосознание, "Я", образуемое как фиксация качества самотождественности во временном биографическом потоке сознания, "Я-во-времени" (моя память + моя надежда); 2\ динамика индивидуальных жизненных сил (витальности) во временном биографическом потоке изменений нашего организма, "Я-и-моетело"; 3\ мое взаимодействие с моим ближайшим, значимым окружением (люди и вещи), "Я-в-моей-жизненной-зоне". Витальности посвящен следующий этюд, а первым и третьим компонентами мы займемся здесь.

Самосознание, "Я" – базовый ингредиент яви. Качество яви (самобытие она либо блик антропореальности) и зависит от степени развитости самосознания. Континуум значений "Я" (его структуру и смысловую среду) мы рассмотрим позже. Сейчас же попытаемся ответить на вопрос: "Как, посредством чего формируемо чувство "Я" в содержании сознания?" Начало, консолидирующее сознание и придающее ему тот ego-колорит, который лежит в основании наших базовых устремленностей.

Иногда мы задумываемся над тем, что же такое есть "мы" в нескончаемой веренице дней. Что объединяет сознание ребенка, подростка и взрослого? Что остается неизменным в радикальных возрастных изменениях интеллекта и воли? Мы чувствуем, что в чем-то главном мы остаемся навсегда такими, какими уже стали где-то к юношескому возрасту. Мы можем относится иронично к "самим себе юным" – в отношении образовательного уровня, волевых качеств и целеустремленности. Но мы до сих пор крайне серьезны в отношении тех жизненных устремленностей, которыми мы были тогда охвачены и которые остаются, может быть в несколько иной форме, и по сей день. Ибо это и есть собственно "мы".

Мы очень часто находимся во владениях памяти: вспоминая, к месту и ни к месту, приятные и постыдные эпизоды своей прежней жизни. Это вообще нормальная диахронная ситуация сознания: бытие-сейчас и бытие-впрошлом. Но эта "нормальность" на самом деле есть экстраординарность, т.к. есть метафизическое условие, базовая ситуация, собственно и делающей возможным само существование наших "Я", самосознания. Благодаря памяти создается, постоянно поддерживается и удерживается ряд духовных значимостей, который и оформляется в чувство "Я". Это комплекс значимых (т.е. сильно волнующих, трогающих нас "за живое"), конкретно ориентированных эмоций, волевых самочувствий, мыслительных самоидентификаций, общих интуиций. Каждое из этих значимых состояний глубоко пережито, запомненно и превратилось для нас в метку "нас самих".

И каждое из них отнюдь не асбтрактно, не некая голая мысль. Они связаны, пережиты нами как серьезные, значимо-личностные в неких "рубежных" эпизодах нашей биографии. В которых мы обретаем свою личность, становимся тем или иным человеком. Это и трогательные, жалостливые моменты. Это и уроки ненависти и унижения. Есть у каждого и постыдные, тщательно скрываемые моменты нашей "слабины", когда мы не прошли испытание "на вшивость". Из всего этого и складывается наше "Я", наша личность. Мы-то знаем, что мы есть – ибо помним. Помним, что было в разных бывших ранее типичных жизненных ситуациях и знаем, интуитивно чувствуем как предположительно мы хотим себя вести далее. Лишь удерживая в памяти свой основной биографический временной ряд наиболее волнующих нас событий, мы и узнаем себя. Как бы иначе мы узнали себя?

Кроме того память и порождает саму возможность рефлексии – отстранения от только-настоящего, сего мига. Чтобы проанализировать себя, мы должны всегда вернуться во времени – даже хотя бы спустя минуту, к своим действиям или мыслям. Но вспоминание вспоминанию – рознь. Есть воспоминания машинальные, ситуативно-ассоциативные, с некоторым неартикулированным смысловым потоком наше актуальное ощущение своего присутствия в мире. Мы интуитивно постоянно окунаемся в него, каждый раз подтверждая свою самотождественность. Само "Я" и становится возможным только в подобным образом спонтанно организованном переживании протеканиия времени. Наше чувство "Я" формируется всегда подспудно, знание о себе оформляется медленно и исподволь. И часто само сформировавшееся таким вот стихийным образом реально-житейское "Я" ставит "на место" наши надежды и упования на что-то более возвышенное и необычное. Однако часты и ситуации, когда самосознание начинает целенаправленный самоопределительный поиск. Он связан, как правило, с философской мотивацией сознания. Это поиск "самости" – попытки более четкого и по возможности нейтралистского, понятийного либо образноинтуитивного представления о своих же основных особенностях. Их оценка, критика и проектирование-с-надеждой.

Воспоминание-поиск самости является фрагментом общей повседневности жизненности-воспоминаний. Мы почти постоянно о чем-то вспоминаем, "ближнем" или "дальнем". Это естественно-темпоральная ситуация наших сознаний. Однако иногда, некоторые из нас пытаются целенаправленно перерывать содержимое гигантской кладовой нашей памяти. "Схватить" и прояснить для себя свою же суть.

Отношение между памятью и воспоминанием похожи на отношения "всебе-бытия" идеальных значений /потенции, неосознанности/ и процесса становления тех или иных фрагментов этого "в-себе-бытия" в "для-себябытие" /актуализация, осознание/. Память - эта та, пользуясь той же терминологией Канта, "вещь-в-себе", которая дается нам фрагментами, "длянас" никогда полностью не проявляясь. Человек не контролирует постоянно и актуально сферу памяти, это важнейшее и конститутивное для его "Я" основание. В этом аспекте память напоминает подсознание, отличаясь тем, что представляет собой скорее доступную сферу в подсознании, которая может быть "проявлена" при известных условиях.

Психологическое воспоминание весьма напоминает поведенческую активность, поскольку представляет собой, как правило, спонтанноассоциативный процесс, зависимый от характера ситуации. Это известная реакция и организма, и "поведенческого" человека на проблемную ситуацию, требующую своего решения. Подобная ситуация ведет к мобилизации прежних знаний, навыков, чувств, что и запускает процесс психологического воспроизведения "родственных" ситуации ассоциаций.

Воспоминание-поиск самости представляет собой определенную и определившуюся модификацию общего потока памяти. Это целеполагающее и целесообразное воспоминание. Цель состоит в выявлении своего инварианта /совокупности устойчивых свойств/ в личностной временной длительности, замыкаемой актуальным состоянием самосознания.

Рефлексирующее воспоминание, озабоченное стремлением самообъективации в форме необходимости, приобретает статус "метафизического". Оно не просто призвано воспроизвести "объективно" индивидуальное качество "Я" "в ряду других", а ориентировано на утверждение безусловности "этой" уникальности.

Что собой представляет воспоминание-поиск самости? Похоже, оно представляет собой совокупность мыслительных усилий, куда включаются:

целесообразная выборка, рафинирование и элементы рационализации.

По всей видимости, ведущей процедурой метафизирующего припоминания выступает рафинирование - "очищение" канвы или линии жизненного поведения индивидуальности от всего второстепенного и малозначительного для цели самоанализа. Сюда же примыкают и некоторые приемы рационализации: упорядочивание и организация рафинированного материала выборочного воспроизведения с использованием идеального "инструментария" - категорий, нравственных критериев, нормативных образцов.

Здесь присутствует и рафинирование, и рационализация. И хотя достаточно сложно четко разграничить эти процедуры, все же думаем, что рационализация не играет большой роли в припоминании, как то имеет место быть в интеллектуалистском познании.

Это определяется синкретичной природой психологического воспроизведения, которая имеет необходимую для личностной удостоверяемости форму конкретности. Если человек чересчур увлекается отвлеченными идеями, идеологическими нормативами, стремясь самоидентифицировать себя с ними, то он тем самым "насилует" свою память, подгоняя ее содержание к той интерпретации "себя", которую он хотел бы встретить в содержании своей жизни. Да, человек, стремящийся метафизировать свое "Я", установить свою самость, конечно же не может не рационализировать и конструировать. Во многом занимаясь поисками своей самости он, по сути, просто ее создает, подгоняя (подспудно, самоуверяя себя) наиболее подходящий материал воспоминаний под самоудостоверяемые иллюстрации. "Кто ищет, тот обрящет". Но, как правило, это ригидные личности, скованные какой-то отвлеченной идеей или нарциссическим комплексом. Большинство людей наедине с собой склонны достаточно критично и вообщем-то сдержанно оценивать свое прошлое, проводя удерживаемое четкое различение между своими идеалами и реальными событиями, случившимися с ними ранее. Это-то и сообщает уверенность самосознанию, для которого "объективная память" выступает тем же, что и "практика" для ученого. Равно так же и обманывает его, ибо кто гарантирует нам соответствие "факта" и его "интерпретации"? Все то же сознание: которое само же переживает ситуацию (факт биографии) и оно же его затем препарирует-анализирует (интерпретация). Однако эмоциональная память переживания, чувство понимания переживания так же для нас бесспорны, как и в самый момент, когда это переживание происходит с нами "на самом деле". Для нас же наша внутренняя явь столь же убедительна, как и внешняя. И там, и там мы чувственно, эмоционально (органами восприятия и внутренним чувством-воспоминанием) убеждаемся в фактичности чего-либо, т.е. в переживании-понимании определенной значимости чего-либо для нас. Это определяет экзистенциальную равноценность практики и памяти для нас. В жизненной практике мы ищем познания мира, достижения успехов и благ, в памяти же - мы ищем самопознания, достижения согласия с самими собой, спокойствия и гармонии.

Поиск самости есть цельное воспоминание, которое "очищается" нами, медленно и кропотливо, но рационализация которого создаст одномерную химеру. Гармоничность цельности и основана на соразмерности эмоциональных, образно-чувственных, вербальных, понятийных и др.

элементов, вкупе создающих феномен именно "воспроизведения нас самих" в бывшем. Собственно рефлексия и основана на постоянном отслаивании и фиксации в сознании целостных "Я-образов". Если использовать образ археологических раскопок, то рационализация представляет собой более "грубый" инструмент /экскаватор, лопата/ для освобождения из-под земли культурных артефактов в зоне уже непосредственного контакта. На этом этапе нужно бережное "проявление" от посторонней материи - при помощи археологической кисточки. Такой "кисточкой" в нашем случае и является рафинирование, которое сохраняет цельность гармоничного воспроизведения, в отличии от абстрагирования как неотъемлемого условия рационализации Цельное воспроизведение темпоральных состояний "Я" неизбежно сопряжено с их новым переживанием и эмоциональным освоением. По существу, здесь происходит эмоциональная интроекция прежних моих темпоральных состояний в мое актуальное "Я". Оценочность и выступает индикатором интроекции - условия экзистенциальной непрерывности моего "Я".

Главным же качеством припоминания-поиска самости, делающим его особо ценным для человеческого самоопределения, является его темпоральность. Здесь человек в наибольшей степени приближается к чувственному пониманию времени, сливаясь с ним: "посылая" свое "Я" вдоль темпоральной оси и сосредоточивая в актуальности "теперь" прошлое и будущее.

Метафизирующее припоминание, наряду с пограничными ситуациями, инициирует в человеке острое переживание своей экзистенциальности неповторимости биографических состояний, быстротечности индивидуального времени, относительности количественных критериев в измерении личностного времени, "разнокачественности" временных состояний личности в зависимости от их событийной плотности.

Однако если возникновение "пограничных ситуаций" /тяжкая болезнь, потеря близких, преддверие смерти, социоприродные катаклизмы и пр./ внешне для человека и от него не зависит, то припоминание-поиск самости в материалах своей биографии - процесс, который человек может контролировать и вызывать. Это обстоятельство обуславливает существование потенциала метафизичности для каждой индивидуальности, осознавшей свое стремление к самоопределению.

Припоминание восстанавливает прежние эмоциональные состояния с сопутствующей оценкой актуальным "Я". Но это лишь один из моментов целостности интроекции прежних темпоральных состояний в актуальном самосознании. Возникает поле самоидентификации с самим собой на прежних этапах жизни. Причем в интроекции актуальное "Я" как бы вбирает в себя свои прежние состояния, полнота которой позволяет квалифицировать ее как "самоидентификацию" одномоментную "мне теперь". Так и осуществляется непрерывность экзистенциальности, распределенной по личностной биографическо-временной оси "прошлое - настоящее будущее". Память, таким образом, актуализирует прошлое и будущее, приводя прошлые и грядущие времена к самоценному и живому, "акмеистическому" всецелому сиюминутному мигу.

По-видимому, следует говорить об особом темпоральном статусе памяти и "Я". Это специфический временной континуум, не имеющий прецедента в известной нам части вселенной. Благодаря памяти и целеполаганию, наше "Я" становится своего рода средоточием времен /своего рода живой "машиной времени"/.

Метафизирующее припоминание утверждает непрерывность нашего существования именно через актуализацию этого живого "теперь", которое и составляет особенность временения, ощущения времени нашими "Я". В воспоминании-поиске себя актуальное "Я" понимает себя и владеет собой в цельности своих прежних /и будущих/ состояний. Цельность же означает полное воспроизведение "Я" в контексте своего окружения, "моего" мира.

Тем самым мы подходим к другому компоненту структуры яви – ближне-значимой зоне моего взаимодействия с моим окружением.

Выяснено, что самосознание есть по сути дела вереница существеннозначимых воспоминаний /"Я" в 5, 17, 30...-лет, и т.п./, вкупе с осознаваемыми сейчас-вот ощущениями и надеждами Вместе с тем, каждое из припомненных биографических состояний есть не только самопереживание. Оно оказывается, каждый раз, действительным "совместным миром" или "интеграцией'', куда "впаяны" другие, значимые для меня люди /друзья, враги, соседи, любимые, родители, дети и т.п./ Наша жизнь, таким образом, - это нанизанная на временную ось последовательность этих "совместных миров" и, устанавливая, кто есть "Я", мы вспоминаем прежде всего себя в значимом человеческом окружении.

Но что же такое ближняя зона жизненного взаимодействия? Эта группа значимых для меня людей: как в позитивном, так и в негативном смыслах.

Конечно, она аморфна в отношении многих социальных измерений:

профессии, престижа, богатства и т.д. Это не коллектив, поскольку в нем нет единой идеологии, программы, "коллективной души", цели, иерархии и т.п.

Даже не объединение, поскольку есть скорее "со-бытие" близких и приемлющих друг друга людей. Основной критерий ее выделения - это личность, вокруг которой в поле ее непосредственного контакта объединяется подобный совместный для личности и других его "обитателей" мир. Этот "социальный микрокосм" пластичен в настоящем, поскольку он открыт на новые контакты и "кооптацию" новых членов. Он динамичен во времени – представляя сменяющие друг друга интеграции, объединенные одним - нашим "Я".

"Совместный мир" плюралистичен, поскольку каждый из участников "моего" мира имеет еще и отличный от моего "свой" мир, хотя одновременно и включен в "мой". Вместе с тем "совместный мир" и един, поскольку все же он конструирован моим "Я". Он операционален, т.к. здесь каждое "Я" имеет свой микрокосм, который может изменить мой мир, "ворваться" в него. Это "мир", где способность к существованию в одиночку вторична, как вторична и способность образовывать формальные коллективы. Первично, таким образом, общение "Я"-"Мы", где "Мы" - "мое окружение". Исходя из этой позиции ''нация", "народ", "класс" и пр. - это абстракции, но абстракции, которые мы понимаем как миллионы аналогичных и созвучных нашей душе "совместных миров"; тех, которые потенциально могут стать "совместными мирами" каждого из нас. Другие этносы таковыми не воспринимаются, по крайней мере, не с такой легкостью. Как раз это понимание лежит в основе патриотизма.

"Личность" - такая же абстракция, которую мы понимаем /правда не все и не всегда: не понимают дети в стадии эгоцентризма, люди с ограниченной эмоциональной отзывчивостью, не осчастливленные интеллектом индивиды и т.д./ как миллиарды возможных "центров", аналогичных "моему", совместных миров. Это понимание составляет основа разумного эгоизма.

Рассуждая о "совместном мире", "моей интеграции" как ингредиенте яви, не следует забывать о его неявности для нас. Мы редко задумываемся, а тем более четко вычленяем для себя круг "действительно значимых для себя людей", окружающих нас, взаимодействующих с нами. Наверное просто потому, что это трудно сделать в "настоящем". В настоящем нами владеют эмоции, предпочтения, настроения, которые часто мешают нам объективно оценить для себя значимость (и позитивную, и негативную) тех людей, с кем сводит нас судьба и от которых она во многом зависит.

Но это проще сделать в отношении "прошлого". По прошествии времени остывают страсти, мы можем воспринимать бывшее более отстраненно, объективно, хладно Восстанавливая прежние события, мы можем расставить нужные акценты, выделить главное и второстепенное. Мы можем с большей степенью уверенности и однозначности очертить для себя круг действительно значимых людей, чье влияние на нас и формировало нас.

В этом плане "совместный мир" или "интеграция" – объект реконструкции в памяти. Восстанавливая свое прежнее "Я", мы попутно описываем и органичный элемент своей тогдашней яви – свой совместный мир.

Конечно ранее, в непосредственности прошлых жизненных ситуаций, мое окружение образовывалось из вполне реальных людей и моих отношений к ним. Но в припоминании, которое стремится дойти до сути, собственной сути - это уже скорее комплекс значений: воспроизведенная полная модель моего "Я" в определенном временном состоянии. Здесь "Я" как бы рассредоточено, "разлито" в значимых для меня людях, где каждый из них имел для меня определенное значение: "объект" любви и нежности, "объект" поклонения, "объект" страха, "объект" стыда, "объект" презрения или ненависти и т.п.

Ведь "Я" в каком-то отрезке личностной судьбы - это любящее, ненавидящее, преклоняющееся, боящееся и прочее "Я". Причем каждая эмоция или смыслообразующая ориентация имела свой конкретный персонифицированный объект. Вспомненное нами, воспроизведенное перед мысленным взором, определенное и постигнутое, наше прежнее "Я" какогото определенного периода /младенчество, детство и пр./ есть схваченная биографической интуицией людская целостность, социальный микрокосм, чьи бытийно-энергетические спирали закручивались вокруг нашего формирующегося самосознания.

Таким образом, типичное экзистенциальное "Я" воспроизводимо в припоминании отнюдь не как автономное и самодостаточное, о чем весьма любят рассуждать философы, а в поле, "сети" своих прежних персонифицированных мироотношений. Ситуация кардинально может измениться лишь при начале серьезного самоформатирования самосознания.

Поиск собственной сути в памяти о своем бывании потому и играет столь громадную, можно сказать метафизическую, роль конструирования представления о "самости", т.к. направлено на цельное воспроизведение и ментальное очищение существенных эпизодов своей же биографии.

Собственная самость только и может быть самоудостоверена и пережита во всей ее возможной экзистенциальной глубине и объеме как понимающее переживание, уяснение в уединении с собой, где, собственно и врать то ни к чему, что есть: "Я" в любви, "Я" в ненависти, "Я" в дружбе, "Я" в страхе, "Я" в преклонении и т.п. И каждое это "Я", грань моей целостности, имеет конкретного адресата, во взаимонапряжении совместного бытия с которым и оформляется, обретает очертаемость жизненности и осмысленности, основные контуры мое сегодняшнее "ego", поставившее целью разобраться в вопросе: "Что такое Я?" Поскольку наши прежние "совместные миры" воспроизводятся ретроспективно и лишь время расставляет действительные акценты во взаимоотношениях индивидуальности, то актуально вычленение "теперешнего" "совместного мира" затруднено, хотя и в принципе осуществимо. Трудность же ее вычленения обусловлена тем, что собственно формальные социометрические признаки и ее "организация" отсутствуют.

Она организована от личности, от "Я". В этом аспекте она всегда "солипсистский" /в смысле "принципа организации"/ совместный мир моего "Я".

Даже в младенчестве и детстве, где казалось бы, на первый взгляд, "Я" безусловно зависимо и подчинено окружению, в своем припоминании мы воспроизводим не менее "эгоцентричную" интеграцию своего окружения, чем уже в достаточно самостоятельном состоянии.

Все же определенные признаки "совместного мира" как идеального объекта метафизирующего припоминания мы здесь можем обозначить.

Во-первых, "Я-интеграция" имеет тенденцию воспроизводиться в биологической полноте, имея в своем составе родителей, кровных родственников /или замещающих их, других "объектов"/ и половых партнеров.

Во-вторых, "Я-интеграция" существует как эмоционально равновесное, гармоничное для "Я", сообщество, где воссоздается паритетный баланс положительных и отрицательных эмоций.

И, наконец, в-третьих, "Я-интеграция" как социальный компонент яви нормально-среднего человека, вне каких-либо катаклизмов и маргинальных приключений, находится в канве доминирующих в этом обществе культурных норм.

Мы – это они, люди, которых мы любили и ненавидели, боялись или тянулись к ним, уважали или презирали. Они для нас и до сих пор значимы.

Мы хотим знать, что с ними произошло, какова их судьба без нас. Нас в гораздо большей степени волнует судьба однокашников, однокурсников, сослуживцев, выходцев из нашего маленького города или микрорайона. Не говоря уже о кровных родственниках или возлюбленных. Мы пристально следим за перепитиями судеб этих людей "без нас" потому, что в них частицы наших "Я". Эмоции, мысли, желания, когда родившиеся в нас в отношении этих людей – как позитивные, так и негативные, до сих пор значимы для нас. По отношению к кому-то слабо мерцают искры бывших снедавших нас страстей: любви или ненависти. Кто-то был соперником, ктото лучшим другом, а кто просто человеком моего времени и моего окружения.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 13 |
Похожие работы:

«Дорожите! Осуществляется Промысел Божий. Дорожите! Это то, что вы ищете. Дорожите! Закон перед вами. Ли Хунчжи 1 2 ЧЖУАНЬ ФАЛУНЬ (Русский перевод) ЛИ ХУНЧЖИ 3 УДК 615.851.8 ББК 53.54 Ли Хунчжи Л 55 Чжуань Фалунь. – К.: Феникс, 2013. – 354 с.: ил. ISBN 978-966-651-792-3 © Ли Хунчжи, 2013 4 ЛУНЬ ЮЙ1 Закон Будды2 – самый глубокий. Он представляет собой самую таинственную, сверхъестественную науку из всех учений в мире. Если раскрывать эту область, то необходимо в корне изменить представления...»

«Бхагаван Шри Раджниш (Ошо). БИБЛИЯ РАДЖНИША. Том 3, книга 2 Беседа 16. СВЕРХЧЕЛОВЕК: ФАНТАЗИЯ ДЛЯ НЕПОЛНОЦЕННЫХ http://ezoki.ru/ -Электронная библиотека по эзотерике 14 января 1985 года Бхагаван, Разве видение нового человека не похоже каким-то образом на идею о сверхчеловеке? Идея о новом человеке не только не похожа на идею о сверхчеловеке, но является прямо противоположной. Сверхчеловек - это неразрывная связь с понятием о старом человеке. Новый человек - это разрыв связи с понятием старого...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ПРОБЛЕМ УПРАВЛЕНИЯ Д.А. Новиков МЕТОДОЛОГИЯ УПРАВЛЕНИЯ Серия: Умное управление Москва 2011 ББК Ю 25 УДК 1:001 Н 73 НОВИКОВ Д.А. Методология управления. – М.: Либроком, 2011. – 128 с. (Серия Умное управление) ISBN 978–5–397–02308–5 Сайт проекта Умное управление – www.mtas.ru/about/smartman В книге с позиций системного анализа в логике современных (проектно-технологического и знаниевого) типов организационной культуры изложены основы методологии управления –...»

«Перевод с немецкого М.Е. Нестеровой (ВГУ, студ. 5 к. филфака) Я. Гримм Немецкая мифология Глава XXXIII. Дьявол J. Grimm Deutsche Mythologie Cap. XXXIII Teufel. Преставления о дьяволе и адских духах, которые постепенно занимали все большее место в народных верованиях и пускали в них такие крепкие корни, были чужды нашему язычеству. Вообще это означает, что одно из высших существ, участвующее в противопоставлении извечного дуализма, где оно не имело основы в древнем сознании системы, позже...»

«Апостол Гильермо Мальдонадо является одним из выдающихся лидеров двадцать первого века. Его пророческое видение апостольских принципов церкви и жажда по проявлениям Царства Божьего на земле в наши дни заразительны. Его книгам суждено стать классикой. Доктор Майлс Монро, президент и основатель Bahamas Faith Ministries International, Нассау, Багамы Пастор Мальдонадо несет международное служение, специализируясь на чудесах. Его книги приходят на помощь, содержат великие откровения и безусловно...»

«Аспекты криософии: криоразнообразие в природе. Мельников В.П.1,2,3, Геннадиник В.Б. 1, Брушков А.В.1,3 1 - Институт криосферы Земли СО РАН 2 - Тюменский государственный нефтегазовый университет 3 - МГУ им. Ломоносова В настоящее время даже на фоне общего лавинообразного роста научной информации выделяется поток сведений об объектах и явлениях связанных с холодом и фазовыми переходами воды. Такие явления разнообразны и часто нетипичны, проходят на стыке живой и косной материи, но при этом часто...»

«Российская Академия Наук Институт философии БИОЭТИКА И ГУМАНИТАРНАЯ ЭКСПЕРТИЗА Выпуск 2 Москва 2008 1 УДК 171 ББК 87.7 Б 63 Ответственный редактор доктор филос. наук Ф.К. Майленова Рецензенты доктор филос. наук В.И. Аршинов кандидат филос. наук Е.И. Ярославцева Биоэтика и гуманитарная экспертиза. Вып. 2 [Текст] / Б 63 Рос. акад. наук, Ин-т философии ; Отв. ред. Ф.Г. Майленова. – М.: ИФРАН, 2008. – 230 с.; 20 см. – Библиогр. в примеч. – 500 экз. – ISBN 978-5-9540-0113-6. Книга посвящена анализу...»

«САЕНТОЛОГИЯ улучшает мир, в котором мы живём Основанная и разработанная Л. Роном Хаббардом Саентология – это при кладная религиозная философия, предлагающая точный путь, следуя которым каждый может обрести истину и простоту своего духовного Я. Саентология состоит из особых аксиом, которые устанавливают самые основные причины и принципы существования, а также очерчивают обширную область исследования человеческой природы; её философия в буквальном смысле слова применима к жизни во всех её...»

«УДК 371.315.5(082) ББК 74.05 И66 Р е ц е н з е н т ы: проф. каф. педагогики и философии образования ГУО Акад. последиплом. образования, д-р филос. наук, проф. В. В. Позняков, проректор по учеб. работе ГУО Минский гор. ин-т развития образования, канд. пед. наук, доц. А. А. Глинский Р е д а к ц и о н н а я к о л л е г и я: ст. преп. каф. педагогики и философии образования С. А. Аксючиц; ст. преп. каф. педагогики и философии образования М. И. Ахрамович; методист центра развивающих пед. технологий...»

«ПРИМЕЧАНИЯ Произведения А. Белого печатаются по тексту последних авторских публикаций. Источники работ, не издававшихся при жизни автора, оговариваются специально. В примечаниях указывается также первая публикация; источник текста — только в тех случаях, когда он не совпадает с первой публикацией. Текст произведений воспроизводится в соответствии с ныне принятыми правилами правописания, но с учетом некоторых своеобразных особенностей пунктуации автора. СИМВОЛИЗМ И ФИЛОСОФИЯ КУЛЬТУРЫ В первой...»

«Элементарная педагогика, или Как управлять поведением человека Слуцкий Осмыслив мировой педагогический опыт и не делая сенсационных открытий, автор, учитель средней школы, предлагает читателям свой путь овладения конкретной педагогической техникой воспитательного процесса, вычленяя ряд методов, приемов и правил. Книга снабжена небольшим педагогическим задачником. Для учителей, воспитателей, родителей и широкого круга читателей. ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА Уверены, что, взяв книгу в руки, вам трудно будет...»

«Бхактивинода Тхакур ШРИ ХАРИНАМА ЧИНТАМАНИ ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА fk@cea.ru Перевод: Ишвара Пури дас Редакция: Калачанд дас и Радха-валлабха д.д. Макет обложки и верстка (бумажная версия) - Махешваса дас Электронная версия: Свананда Сукхада дас Верстка (электронная версия): Гоураприйа дас Файл книги хранится в Интеренет по адресу: http://hari-katha.org ОГЛАВЛЕНИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ ГЛАВА 1 САМБАНДХА-ГЬЯНА Положение Господа Кришны Кришна и Его энергии Духовное проявление (чит-вайбхава) Материальное...»

«ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО РОССИЙСКИЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ _ ЧАСТНОЕ ДОШКОЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДЕТСКИЙ САД № 234 ОАО РЖД Рабочая тетрадь для индивидуальных занятий дома Практическое пособие по исправлению недостатков речи у дошкольников Учитель – логопед: Савиткина И.В. г. Улан - Удэ Речь – удивительно сильное средство, но нужно иметь много ума, чтобы пользоваться им (немецкий философ Г.Гегель) От автора Сегодня каждый родитель, любящий своего ребенка, понимает, что полноценное...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ВОЛГОДОНСКИЙ ИНСТИТУТ СЕРВИСА (ФИЛИАЛ) ЮЖНО-РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ЭКОНОМИКИ И СЕРВИСА ВРЕМЯ И ЧЕЛОВЕК (Человек в пространстве концептуальных времен) Сборник научных трудов Новочеркасск НОК 2008 УДК 115:00 ББК 87.21:72 В 81 Редакционная коллегия: В.С. Чураков (научный редактор), П.Д. Кравченко, Г.С. Асанов, А.М.Заславский, С.Л. Загускин, Р.Г. Зарипов,...»

«В.В. Солодников, И.В. Солодникова КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА: ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПЕРЕЖИВАЕМОГО ОПЫТА СОЛОДНИКОВ Владимир Владимирович – доктор социологических наук, профессор прикладной социологии Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ). Email: solodnikovv@mail.ru СОЛОДНИКОВА Ирина Витальевна – доктор социологических наук – профессор факультета психологии РГГУ. E-mail: 14a20ivs@mail.ru В статье на основе анализа современной зарубежной и отечественной философской,...»

«АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Владимир Семенко НА ОБРЫВЕ ВРЕМЕН Есть ли будущее у христианской цивилизации? Москва Домострой 2010 УДК ББК Э 86 Рецензенты: доктор политических наук, профессор О.Г. Леонова; кандидат философских наук, доцент В.А. Кудрявцев Владимир Семенко НА ОБРЫВЕ ВРЕМЕН. Есть ли будущее у христианской цивилизации? М.: Домострой, 2010. 320 с. Книга известного православного ученого и публициста Владимира Семенко На обрыве времен подводит своего рода итог...»

«Российское философское общество Правительство Нижегородской области Институт философии РАН Нижегородский государственный университет им Н.И. Лобачевского Нижегородский институт управления РАНХиГС Нижегородский государственный педагогический университет им. К. Минина При финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда Фонда им. Фридриха Эберта VI Российский философский конгресс Философия в современном мире: диалог мировоззрений Материалы (Нижний Новгород, 27–30 июня 2012 г.) Том II...»

«Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru 1 Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html || Номера страниц - внизу update 29.12.06 Социоанализ Пьера Бурдье. Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. — М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2001. — 288...»

«1 Базовые концепции философии OpenOffoce.org Алексей Евгеньевич Харламенков © Инфра-Ресурс Май 2009 г. Базовые концепции философии OpenOffoce.org И так, в статье Философия OpenOffice.org мы разобрали первые базовые аспекты философии OOo, такие как Единое ядро, Редактируемые и не редактируемые документы, Объектную модель, Логику интерфейса. Всё это подводит нас разбору четвёртого базового аспекта концепции OOo: высокому уровню подконтрольной пользователю автоматизации при подготовке документов,...»

«РЕЦЕПТ ОТ БЕЗУМИЯ 2 СЕРГЕЙ СОБОЛЕНКО-БАСКАКОВ СЕРГЕЙ СОБОЛЕНКО-БАСКАКОВ РЕЦЕПТ ОТ БЕЗУМИЯ книга первая РЕЦЕПТ ОТ БЕЗУМИЯ 3 Сергей Соболенко-Баскаков. Рецепт от безумия. Дорогой мой читатель! Хочу со всей ответственностью сказать, что в этой книге нет вымысла. И если что-то покажется невероятным и вызовет недоверие, ну что ж. Все знания о медицине, мировоззрение, философия, которые я попытался изложить, действительно получены мной в корейской общине, которая на протяжении многих тысяч лет...»




 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.