WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«ИЗБРАННОЕ Иркутск 2013 Уважаемый читатель! Перед тобой новая книга Льва Усова – известного ученогофармаколога, автора десятков пейзажей Сибири, Байкала, а также жанровых ...»

-- [ Страница 1 ] --

Л. УСОВ

ИЗБРАННОЕ

Иркутск 2013

Уважаемый читатель!

Перед тобой новая книга Льва Усова – известного ученогофармаколога, автора десятков пейзажей Сибири, Байкала, а также жанровых

полотен. Но самое главное его полотно лежит перед тобой. Это собрание

жемчужин, найденных в полутора дюжинах его стихотворных сборников и в

нескольких альманахах «Сибирь». Эти книги появлялись последние десятьпятнадцать лет с завидным постоянством – что ни год, то новый сборник… Надо удивляться тому, что человеку порядочно за восемьдесят, а его творчество нескончаемо. Даже в этом, словно бы итоговом томе, есть перлы последних дней. Таково «осеннее настроение», в котором расстилается гобелен из осенних листьев.

Впечатляет диапазон откровений мастера – от Пушкинианы, где вы можете погрузиться в генетические корни Александра Сергеевича Пушкина, до философски глубокого и влюбленного взгляда на бедную нашу Родину. А какой любовью к человеку наполнены Бывальщины – Антошкина речка и Подкова! А сколь сочна его любовная лирика, название которой «Верба» – дано в память родного деда автора – деревенского сапожника – Ивана.

К Бывальщинам примыкают и оригинальные Легенды, будь то Нострадамус или легенда, где описан о. Сокотра. А как впечатляет раздел, где юмором написан и Автопортрет, и излагается поэтическое кредо автора.

Как хороша проза, что сперва нашла место и читателя в Иркутском литературно-художественном альманахе Сибирь, а уж после на листах этого собрания. С любовью нарисовано Око Сибири – наш Байкал и его окружение. Кажется, что ты делаешь глоток за глотком из этой чаши мира!

Во всем многообразии текстов чувствуется глаз и мысль истинного ученого, для которого нет мелочей. Все наполнено смыслом, и воистину нет ни лишнего слова, ни случайной мысли.

Скажу еще и о жизненной позиции:

«В любви, поэзии, а также и науке Не должно быть и капли лжи.

Иначе зря трудились руки, А все творения – лишь миражи».

И о требовательности к себе:

«Уверен в том вполне теперь я, О чем подумалось вчера:

Писать способны подмастерья, Вычеркивать – лишь мастера».

Мне порядком повезло – и на знакомство, и на дружбу с Львом Акимовичем. Многие из черновиков мне довелось видеть. Там на удивление мало правок. Он сам открыл этот секрет – все правки свершаются до написания. Вот такова его тайная «технология». Кроме того, я храню все книги Льва Акимовича. И должен сказать, что в Избранное не вошло еще немало строк, которых не постеснялся бы иной профессионал, как мне видится. Таковы и «Моя ноосфера», и большинство книг, что опубликованы в Интернете на сайте ИГМУ и представлены в библиотеках г. Иркутска (ИГУ, ИГМИ, библиотеки им. Молчанова-Сибирского).





Хорошего тебе чтения, читатель!

Профессор И.Ж. Семинский Пушкиниана

ТРИПТИХ

или три стороны одной медали Есть аверс, есть реверс, а есть и ребро Вот надпись на нем мне прочесть повезло… Гл. I

СОЛОМОН

(он же – Шлёма Давидович, он же – Сулейман ибн Дауд) Ему подвластны были духи – Творцы Египта пирамид, И Стоунхенджа (ходят слухи).

И давней Мексики гранит.

А шестигранная звезда Была верна ему всегда.

Он ею запечатывал кувшины, Куда порою заключались джинны.

И ими ж, джиннами, во время оно Был создан храм известный Соломона.

А ныне от него осталась лишь стена.

Стеною плача значится она.

Туда позднее Савская царица По повелению его должна б явиться.

Он знал о ней злокозненные слухи, Мол, козлоногая, с походкою старухи… Слыхал он, впрочем, об ее уме – Тем интересна нам она вдвойне!

Еще он был творцом (всяк помнит это) Ковчега (знаменитого!) Завета.

Тот не в подвале неком сохранен, А в Эфиопию давно перевезен, И там хранится в древнем самом храме За многими-премногими замками.

А был тот храм его построен сыном, Тем веру сохранив о Господе Едином.

Недавно мне известно стало это:

Кто перенес туда Ковчег Завета – Сын Билкис, юный эфиоп, Понесший гены чистыми через веков потоп.

Вредны ли генам бесконечные века – Той истины не знаем мы пока.

Не знаем также – в наказанье иль на счастье Хранила гены эта царская династия.

А что ж наш славный Ибн Дауд?

(Арабы Шлёму так зовут) Он – праведный судья и тысяч притч творец, Снискав тем самым литератора венец… И был он также композитором, поэтом, Что Новым подтверждается Заветом:

Есть в Библии изысканная лирика, Быть может непонятная для клирика.

«Песнь песней», где поется про печать, Что к сердцу Соломон готов прижать.

Быть может это вовсе и не миф, Была, мол, той печатью Суламифь.

Но… сына от Билкис прижил Соломон, Владелец бессчетных прекраснейших жен.

Но даже на склоне мифических лет Мудрец наш не знал трем вопросам ответ:

Путь, коим змея по скале проползла, Где след в небесах Золотого орла, И третья загадка (ее не забудь!):

Где к сердцу мужчины твой, женщина, путь?

Мудрец Соломон, что прожил лишь полвека, Явил тем собой идеал Человека:

Напиток бессмертья создали волхвы.

Испить его, верно, хотели б и вы?

Его отказался испить Соломон:

«Останусь я лучше под властью времен.

Ведь пусть проживу я невиданный срок, Но, Боже! Как стану тогда одинок!»

С тех пор сменилась сотня поколений, Когда всем правил Соломон – обычный Гений, Что понимал язык всего живого, А даже и камней, что не внимают слову.





Вот если б Соломона нам иметь лишь волосок, Тогда б генетик многое нам прояснить бы мог.

Толкуют ведь, что я, а также все вы, Потомки бабушки для всех единой – Евы.

И пусть все это – давние дела, Но говорят, что Ева черною была.

Откуда ж белые и рыжие пошла, Что после заселили ширь Земли?

Зачем такая нам-то ажитация?

Виной тому (я думаю) - мутация.

Бездарны мы, иль может быть таланты, Неужто все до одного – мутанты?

БИЛКИС

Великая женщина каждого – Мать.

Хочу также признанных всеми назвать:

Вот первое имя, известное в Мире, Что в Северной нашей царила Пальмире.

Не знала ни в чем она, кажется, края – То Екатерина (хотя и вторая!).

Познавши во всем необычный кураж, Построен был там для нее Эрмитаж – «Отшельника место» (таков перевод), На деле же было все наоборот.

И славы ей, пусть и неважной, добавил Сыночек курносый, по имени – Павел.

Он орден мальтийский возглавил на время.

Плюс дурью иной набивал свое темя.

И южная в Сирии - тоже Пальмира.

И слава ее охватила полмира.

Стоит по сей день там колонн череда, Людских же фигур не осталось следа.

Зинобии также не видно скульптуры, Хоть в Сирии равной не сыщешь фигуры.

Зато сохранились ручей, водовод, Где коз полудиких туземец пасет, Там был многомужний царицы гарем.

Любвеобильная ж славна не тем:

Гранитная там сохранилась колонна, Что сыном её из Египта ввезёна.

Вот имя его напрочь стерли века – Историки так и не знают пока… Вот третья Великая – Сабы царица, Что также гаремом могла бы гордиться.

Но… главный мужчина для мамы любой – То первенец-сын, пусть уродлив собой.

А этот – царевич, красив словно бог.

Он гордостью мамы любой быть бы мог.

Сабейское царство – Аравия южная.

Война же сабейцам – занятье ненужное:

Там золота больше, чем в дюнах песка.

Откуда ж взялось – неизвестно пока.

Чудесные там расцветали сады – Наверно, в достатке имелось воды.

А что до деревьев – они как в Эдеме, Плодами увешаны, кажется, всеми.

Там яблоки разные, сочные сливы, Бананы, арбузы. Поесть их могли вы.

Там не было древа познанья. Оно В раю было Еве с Адамом дано.

В евангельи том, что идет от Матфея, Есть строки такие… нет, нет, не посмею – А впрочем, считается, это не слух, Что чтила, мол, Билкис Иисусовый дух:

Мол Бог есть Любовь, Мера всей доброты.

Возможно то в Храме почувствовал ты.

Она превзошла мудрецов-фарисеев, Что мудростью тщетно гордились своею.

А ныне глаза возведем в небо синее, Признаться пора – та страна Абиссиния.

А там в чистоте сохранялась династия – Три тысячи лет беспрерывного счастия.

А что неизвестной осталась она, То в этом лишь матриархата вина.

Что? Женского здесь недовольно ума.

Вот римское право. В нем строчка одна Гласит, мол сомнителен часто отец, И матери только бесспорен венец.

А что мужики? Да, дают своё семя, А боле – воюют, сражаясь со всеми.

К тому же проклятие – гемофилия.

Природа вот так расправляется с ними.

Ведь кровь матерей, коль свернуться б не в силах, Свела бы династию прямо в могилу.

На память приходит мне Хайле Силассие – Мужчина, причастный все к той же династии.

Коль вычислил верно все давний мудрец – Две тыщи двенадцать – не наш ли конец?

Двенадцатый год двадцать первого века Не он ли предел наш земной человека?

До этого года рассчитан был встарь Безвестным ацтеком святой календарь.

Земля возмутилась, озлилась на нас, Неужто последний приходит нам час?

Цунами, вулканы, иные стихии.

Неужто спасти не прибудет Мессия?

И вскользь о генетике… Узнал я недавно (не чрез интернет – К нему почему-то доверия нет!).

Мне правду доверил TV триколор – О путешествиях шел разговор.

Известно ли вам, что из Африки жаркой К царю Соломону стекались подарки, К тому ж – золотые имелися копи, О чем толковали в болтливой Европе.

- А что же на этот случилося раз?

- Блистательный черный доставлен алмаз.

Была им Царица известная Савская – Матриархата вершина заправская.

Слыла она также вершиной ума – Не зря ж к Соломону явилась она, Изведать желая – настолько ль умен?

Загадками был караван нагружен.

И знаем мы притчу, мол, пол у дворца Был залит водой по совету жреца.

В испуге подол был поддернут царицей На ножки ее Соломон мог дивиться.

Пускали тогда злонамеренно слухи, Мол, ножки ее кривоваты и сухи.

К тому ж, мол, изрядно они волосаты, А это прилично ну разве солдату.

На деле ж – прекрасны, отнюдь не сухи, Такие, что впору писать бы стихи.

И надо ж вскипеть Соломоновой крови – А это всего-то лишь шаг до Любови!

В те годы (меня не поймите вы криво) Любовь совершалась без презерватива.

А прежние жены во славу природы Не предупреждали возможные роды.

Билкис родила Соломоныча – сына, И славным он вырос считали мужчиной.

И хоть родило' иностранное лоно, Во многом похож на отца – Соломона.

Теперь уж известье не врежет вам в лоб О том, что царевич тот был эфиоп.

Такое досталось детинушке счастие, Что он не испортил великой династии.

Медлительно… Долго тянулись века, И правда ли то, мы не знаем пока.

Да только твердили, что царских кровей Был Пушкина предок, что черта черней!

Купил его Петр аж за фунт табака – Подобной цены мы не знаем пока!

Известно, что царь Ибрагима любил, И вскоре на дочке боярской женил.

Конечно, смешалась славянская кровь, Но… уж такова эта штука – любовь!...

Фортификатором стал Ганнибал И в нашем Иркутске подолгу живал.

Он крепости строил в том крае земли, Чтоб дале Байкала китайцы не шли.

Но не о китайцах тут главная речь – Вот Пушкина гены нам надо б сберечь!

Взять Пушкина б локон, да то ж – эфиопа, И пусть бы генетик из умной Европы… ………………………… Но и без генетики тонкой смекаю, Что Пушкин был Гений не волей случая!

А не Ганнибал ли тот ген Соломона Привнес к нам в России славянское лоно?

Но жиже с годами работает ген – Уж в литературе не ждем перемен… А чтоб укрепить эту мудрости нить, Пора б эфиопа нам в Кремль пригласить.

Притом же избрать его новым царем – Не то, мы – славяне, бесславно замрем.

Друзья! Не хотел бы казаться упрямым, Но выбрали же американцы Обаму!?

На этом хочу свой закончить рассказ.

Надеюсь, не очень измучил я вас.

И чтоб исключить неизбежные споры, Прошу вас простить кой-какие повторы.

Ведь мною писались три разных рассказа.

Что вместе они – это шутка, проказа.

Ее подсказал мне мой друг и издатель, Мол, вдруг непонятлив наш будет читатель.

Седьмая дуэль Он шесть раз выходил на дуэли – Не бравада – с бесчестием бой!

И свинцовые пули свистели Над кудрявой его головой.

Он шесть раз выходил на дуэли – Ради чести – на праведный бой, И свинцовые пули летели В воздух жизни, такой голубой … Он шесть раз выходил на дуэли – Не для смеха – на почестный бой.

Целить в сердце ему не хотели – Это ж Пушкин! Не кто-то другой.

Речка Черная. Воздух свинцовый.

Вечер ранний в седом январе.

И тринадцатый выстрел багровый.

Вздрогнул желтый огонь в фонаре.

Пять часов отзвонили куранты.

В снег упал наш алмазный венец.

Что же медлили вы, секунданты, Не подставили грудь под свинец?

ПОМЕЩИК

Помещик – он и в Африке помещик.

Таков уж этого сословья рок, И временами, таковы уж вещи – Он должен приезжать собрать оброк А этот был почти что возраста Христа, Когда холерный приключился год.

Жизнь деревенская была его проста.

И ладно, что писать он прозой мог.

Была та проза поэтичной, Пьяня, как старое вино, Для уха русского привычной… Ах, как же было то давно!

Ох, эта Болдинская Осень!

- Для сердца Пушкина – Весна.

Но у кого мы ныне спросим:

«Кто муза? Кто была она?»

Иль дочка Старостина – Ольга – Михайловского первая краса, Что выслана сюда была надолго, Чтоб слухов поутихли голоса.

Когда бы это ныне повелось, она Была б помещику гражданская жена…

АЛЕКСАНДРУ СЕРГЕЕВИЧУ

«Метель» и «выстрел», «Гробовщик»

И Вырин – станции смотритель Был упомянут, и ямщик – Дороги беспокойный житель.

Конечно, вижу я лишь старые парсуны И тел не ощущаю аромат, А он и задевает тайно струны, Которые аккордами звучат … И третья тайна – женский голос Мужскую так волнует кровь, И будит спящую любовь Сильнее, чем кудрявый волос.

Звал ее он ласково Наташей, Та – упорно Пушкиным звала, И была ему любовной чашей, Что цикутой налита сполна.

Звал ее он в письмах часто жонкою, А она все: «Заплати долги», И входила грубо в душу тонкую Так и не снимая сапоги.

Да ласкал он многих страстно, ветрено, Африканских не жалея губ, Но сердцами, временем проверено:

Был великий Сашка – однолюб.

Только не нашлась она – Единая, Где б слились все прелести в одно.

Жизни цепь короткая иль длинная, А его – в бессмертия окно…

ПИСЬМО МЛАДШЕМУ БРАТУ

Все, что узнаешь здесь – дай ему веру … Ныне тебе надо выбрать карьеру.

Лучше военная ныне стезя – Гвардии даже и троном грозят.

Ранее прочих идет им зарплата, Пенсия также им не маловата.

Встретивши много незнамых людей, К ним ты подходами, брат, овладей:

Думай сперва о них только плохое – Вряд ли ошибочно мненье такое.

Меркой к ним сердце свое не бери – Очень отзывчиво, чисто внутри.

Но … презирай окруженье учтиво И предрассудков лишишься на диво.

Холоден будь и не будь фамильярен.

Этот подход, я скажу, не бездарен.

Больше, чем где-то, известно, она Нам в обращеньи с начальством вредна:

Как ни любезен начальник с тобой, Бросить тебя он готов в миг любой, Словно котенок играющий с мышкой (Знаю я это, мой друг, не наслышкой) … И избегай ты попасть в услуженье – Чаще оно вызывает презренье.

Сердце свое сохрани ты закрытым, Чтобы осталось оно неразбитым.

Не принимай никогда одолженье, Ибо предательство – вот продолженье.

И покровительства ты избегай – В рабство себя этим ты не ввергай.

Я б и от дружбы тебя охранил, Но … ее сладости сам я ценил … Тоже – и женские ласки, любовь, Что воспаляют иль студят нам кровь.

Если б хотел овладеть ты красоткой, - Путь в безлюбовии самый короткий.

Но … коль полюбишь ты женщину страстно, То пожелаю успеха всечасно … Не забывай никогда ты обиду, Но промолчи непременно, для виду.

И оскорбленье всегда примечай, Но на него, молвлю, не отвечай … Коли блистать тебе не удается, В грубом цинизме спасенье найдется.

Да не скрывай, коли терпишь лишенье:

Знай, что тщеславью оценка – презренье.

Важное дело – не делай долгов – Меньше ты будешь иметь и врагов.

Лучше терпеть пусть крутую нужду – Этим иную минуешь беду:

Минет тебя и бесчестья позор, Вот чем закончу я наш разговор:

Эти советы дал горький мне путь, Пусть это признанье тебя не тревожит, Поскольку Господь – он все знает, все может…

«ОПЫТ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОГО ОЧЕРКА»

Талантливая книга Леонида Гроссмана, богатая фактическим материалом, лицами, событиями – воистину слепок России тех дней и тем самым обвинительный приговор и властелину России – Николаю I и его ближайшему окружению. Она, эта книга, помимо чисто художественных достоинств своей точностью позволяет провести некий судебномедицинский анализ фактов и обстоятельств дуэли А.С.Пушкина и его убийцы – барона ДАнтеса.

Как следует из названия, основной материал – это дневники и переписка кузена ДАнтеса – виконта ДАршиака, секунданта со стороны противника Александра Сергеевича. Как знать, довел бы Пушкин дело до барьеров и выстрелов или нет, если бы не окончательный штрих, рисующий всю подлость посланника двора Голландии – приемного «отца» - ДАнтеса – барона Геккерна: «Ему (т.е. Пушкину) все равно быть рогоносцем как камерюнкеру», тем самым намекая на привычки Николая I. Последнее, думаю, и толкнуло поэта в костер самосожжения – ведь немыслимо было бы вызвать на дуэль самого самодержца российского.

Я пишу «убийство». И вот почему: для честной, подчеркиваю честной дуэли, к тому же по условиям не «до первой крови», а смертельной, полагалось бы четыре секунданта. Это была бы хоть какая-то порядочность даже для николаевской России.

Второе – не был приглашен и доктор. Почему? Это также было невыгодно для будущего убийцы. Ведь ДАнтес так и не был подвергнут медицинскому освидетельствованию, несмотря на его слова, слова упавшего наземь с простреленной рукой: «Мне кажется, что пуля у меня в груди».

Наконец, на случай ранения карета ожидала лишь ДАнтеса, и отнюдь не Пушкина.

Третье – по совету, а точнее по заданию, даже инструкции своего опекуна – Геккерна, ДАнтес поспешил с выстрелом, не дойдя до барьера нескольких шагов. Что ему, лучшему стрелку военной академии Сен-Сир, поразившему на стрельбах двенадцатью выстрелами двенадцать же голубей влёт, тело человеческое? Мишень, лучше которой не придумать. И, наконец, почему стрелялись, не сняв верхней одежды, один в мундире с двумя рядами металлических пуговиц, другой в сюртуке. И это нарушение этикета дуэли было на руку бесчестному убийце, позднее сожалевшему, что не может вызвать к барьеру еще и М.Ю.Лермонтова – автора известного обвинительного стиха.

Так почему было выгодно стреляться, не сняв мундира? Да очень просто – у кавалергарда под мундиром скрывалось нечто, так ярко сиявшее на военных парадах, эта выпуклая полированная бронзовая скорлупа.

Вскоре после дуэли жена ДАнтеса, баронесса Катрин, свояченица Пушкина и сестра его жены, предъявит ДАшиаку пуговицу с мундира ДАнтеса, якобы спасшую дуэлянта. Могла ли свинцовая пуля сплющить металлическую пуговицу и не вогнать ее в податливые ткани груди или даже ребра? Нет, ни пуля, ни пуговица не пошли вглубь. Что их задержало? – кираса! А ДАнтес – он все же посомневался - не пробила ли пуля его броню?

Он, ДАнтес не был ни храбрецом, ни участником сражений – этот красавчик парадов и модных салонов, так любивший и холивший свое красивое тело. И потому его поступок – это выстрел бронированного убийцы в поэта, прикрытого лишь полотном сорочки и сукном сюртука, это – хладнокровное убийство.

Представим теперь его, ДАнтеса, стоящего после своего выстрела правым плечом вперед, вполоборота, поднявшего пистолет вдоль щеки на уровне лица (еще один, но законный! щит). Выстрел. Пуля пробивает мягкие ткани руки, плющит пуговицу и ускользает, рикошетирует от глади кирасы.

Никто сторонний, осмотревший синяк, оставленный погнутой кирасой, не оставил своих воспоминаний. А врачу показали для перевязки лишь руку.

Кстати, ДАршиак уж очень старательно обеляет себя как секунданта, якобы честно и объективно обслуживавшему дуэль. Но почему же тогда он так поспешно покинул Россию. Не потому ли, что он или знал или догадывался о нечистой игре своего кузена? Или поопасался возможного следствия?

Ну, и последнее, что подумалось мне, и подумалось давно: «Ну почему столь ловкий стрелок разбил пулей именно кости таза и крестца, почему?».

Ответ мне видится в природной подлости этого красавца и завистника успехам Пушкина, в том числе среди красавиц Петербурга. Он метил по гениталиям, и никак не иначе.

И не ему было знать, что это страшное ранение не помешает А.С.Пушкину сделать ответный и меткий выстрел в подлеца и убийцу.

Позднее, много позднее, великий хирург – профессор Томского императорского университета Эраст Гаврилович Салищев, автор уникальнейшей жизнеспасающей! хирургической операции – удаление бедра и половины костей таза по поводу саркомы, в своей речи, посвященной памяти А.С.Пушкина, скажет, что подобная операция могла бы спасти жизнь гения русской литературы и он бы смог долгие годы служить России.

Правда, Эраст Гаврилович призабыл, что умирающий Пушкин был приговорен царем Николаем I к повешению за участие в дуэли. Вот и говори потом, что нет Судьбы!

Да, Судьба-то есть, а вот Справедливость?

Есть и Она – в нашей благодарной памяти потомков… Лирика (Верба)

СКАЗКА

Меня сегодня посетила сказка В моем седом, застуженном краю, Где средь берез, давно не зная ласки, Заснеженный как Дед Мороз стою.

Она явилась в облике Венеры, Березы источая аромат.

Я счастлив был без края и без меры, От счастья глуп, как много лет назад.

«Кто такой я? Зачем и откуда» Глаз твоих шелестят камыши… Я живу в ожидании чуда Новой встречи в вечерней тиши.

Я хочу продолжения сказки – Тронуть нежные губы твои.

Не надеюсь пока я на ласки, Но… хоть взглядом меня позови…

МОЕЙ ДЕВОЧКЕ

Шиповника кораллы на груди, Стыдливое девическое ушко.

Ты скромная и милая девчушка, Хоть знаешь – бабье лето – впереди.

Хоть и обжег тебя сердечный жар, Хоть жизнь тебя не очень-то ласкала, Ты сохранила детского немало.

Такое - очень редкий в жизни дар.

Хоть я пою, желаний не тая, Чисты мои и помыслы и очи:

Ты и кумир, ты и царица ночи, О, девочка прелестная моя.

Такие женщины как ты – всегда любимы.

Не потому, что мухи тянутся на мед.

Их просто счастье не обходит мимо – Как говорит мудрейший наш народ.

Мне точной не назвать сейчас причины, И вряд ли тут причина-то одна.

Вас любят настоящие мужчины.

Влюбляясь сразу, целиком, до дна.

При вашей нежности – вы прочная опора И стержень замечательных семей.

Бери меня! Не надо разговоров, И чашу счастья моего налей.

МОЛЬБА

Сделай так, чтоб я Поэтом Стал сейчас. И навсегда.

Мне б светила ярким светом Вдохновения звезда.

Ты ночей моих царица И дневных забот и дум, Мне не дозволяй лениться, Праздной негой портить ум.

Знаю это сам, но все же В довершение всего Ты сними остатки кожи Прямо с сердца моего… Сделай так, чтоб вечной темой Были мне твои глаза, Так, чтоб даже и поэмой Я всего не досказал…

ПРОГУЛКА

Ночь… Луна… Чугунно-гулки Наши поздние шаги… С первой ласковой прогулки Не уходят сапоги.

Рядом маленькие ножки Скорым шагом топ да топ По заснеженной дорожке Обходя большой сугроб.

Разошлись без поцелуя.

На губах – полынный вкус, И домой один бреду я.

Сердце давит сладкий груз.

КОРАЛЛЫ

Любовь моя, подобна ты кораллу, Что миг за мигом медленно растет, Над морем возвышается помалу.

Глядишь – атолл уж жизнью весь цветет.

И ты растешь, питаясь сердца соком, И наполняешь болью грудь мою:

То я живу в раздумии глубоком, То песни синей птицею пою… И те ж кораллы – все мои стихи.

Быть статься, я пишу их слишком много… Но… может, ты отпустишь мне грехи И в рай откроется дорога.

ХОЛОДНЫЙ СНЕГ

Мне белый снег на сердце падает, Холодный … За звездой – звезда.

Когда же жизнь меня обрадует?

А может больше никогда?...

СКВОЗНЯК

Я распахнул тебе навстречу сердце, Я – старый и мечтательный чудак… Но, видно, зря его скрипела дверца – Её качал невидимый сквозняк.

Искры снежные, что сеяла Ангара с моих берез – Их зовут дыханьем Севера, Ночью ж это – шепот звезд.

Да сияло солнце вешнее В этот стуженый февраль, А глаза твои нездешние Притуманила печаль.

Ну, а губы улыбалися, Ярким соком налиты.

Право, что теперь печалиться, Коли вместе я и ты.

Стелила ты нам брачную постель Цветочной россыпью, невиданной доселе.

Едва взглянув, я ощутил как хмель Мне в голову вступил совсем без хмеля.

Проснулись мы уж мужем и женой, В объятия любви заплетены… Какое это счастье неземное – Вдвоем смотреть одни и те же сны… Ах, как вчера нам птицы пели, Искрилась снежная пыльца… Сегодня день – длинней недели, Которой не видать конца.

Как утром ты была спокойна И равновесия полна, Что сердцу как-то стало больно:

Ужель ты снова – не жена?

КАК МАЛЬЧИШКА

В тебя я влюбился как мальчишка В свои полсотни с лишком лет.

Влюбился так, что просто крышка.

Мне без тебя, впрямь, жизни нет.

Не знаю, стал ли я моложе, Не знаю, стала ль ты мудрей.

Но только стала ты пригожей, А я – как водится – добрей:

Несу тебе любую радость, А также – отзвуки побед.

Шальная в жилах бродит младость, А чувства просятся на свет.

Когда любя ты посмотрела, Я стал могучим как скала – Горит в руках любое дело, А сам притом горю дотла.

НОВАЯ КНИЖКА

Наша маленькая тайна – Этот томик записной.

Не оставь его случайно – Он лишь для тебя одной.

Эти милые секреты Не для посторонних глаз.

Здесь записаны сонеты Лишь для нас, для нас, для нас.

Спрячь его куда подальше В сейф, иль просто под замок, Чтобы автор тех бывальщин Вслух его прочесть не смог.

Пусть тебе мои приснятся руки, Что скользят, лаская, по груди, Так, чтоб мука тягостной разлуки Приближала то, что впереди… Пусть тебе мои приснятся губы, Что целуют прядь твоих волос, И поют серебряные трубы Про него – наш жизненный вопрос.

Пусть тебе мои приснятся ласки, И вся сладость их, и вся их боль, Чтоб тебе, как из алмазной сказки, Счастье нес твой раб и твой король… Вот чётки – распорядок для молитвы, Которую читают много раз.

Я на своих – с тобой считаю битвы:

Двенадцать выиграл, одна – не удалась.

Их зёрна по ночам в руке катаю И о тебе, словно юнец, мечтаю.

ВОЗРАСТ

Все в людях стареет – и кожа и волос, Как жизнь не была бы для них хороша.

А ведь почему-то не старится голос И юностью вечной струится душа.

А с ней остаемся и мы молодыми:

Не очень-то видим мы сетку морщин, Не очень боимся казаться седыми – Не в этом ведь гордость и слава мужчин.

Гуляла бы только могучая сила – В желаниях, творчестве, мышцах, крови!

Не надо, чтоб словом меня ты просила – Лишь мыслью иль взглядом меня позови.

ЖЕЛАНИЕ

Безумно хочется тебя, С тобою воедино слиться, Слезой счастливою пролиться, Тебя, как целый мир, любя!

В глазах твоих, увидев небо, В кудряво-пенных парусах, Смешав в одно – и быль и небыль, Забыв – «а что там на часах»… Погладив ласковую кожу, Почуяв внутреннюю дрожь, Тебя б снести пушинкой к ложу… Блаженства миг, когда прийдешь?

Сад мой весенний, пронизанный пчелами, Пляска моя огневая, веселая, Ласка моя ненасытная, жгучая, Сила моя неземная, могучая, Ночка моя – коротышка бессонная, Счастье мое, словно море бездонное, Мудрость моя, за усмешкою скрытая, Лада моя, счастья хмелем увитая, Легкая, словно бы воздух движение, Милая! Вся ты – мое отражение.

Как правоверный мусульманин, Что в Мекку брел через пески, Я к счастью путь искал в тумане, В долине жизненной реки.

И вот добрел. Открылись двери.

В прекрасный заключен я плен.

Дань отдаю своей Венере – Молюсь ей, не щадя колен.

Кожу сбив на коленях до крови, Вокруг храма любви я бреду.

Счастлив в каждом движеньи и слове, Позабыв своих бед череду.

С душой восторженной, безусый Юнец, утративший покой, Вчера твой локон темно-русый Несмелой тронул я рукой.

А нынче – дерзкий, осмелев, Тебя целую прямо в губы, Седой, хотя и в силе, Лев, Видать зарю пропели трубы.

Что будет завтра надо б знать, С моею пылкою натурой:

Не буду ль возле ног лежать, Хоть львиною, но все же – шкурой.

Не диво, коль в Индийском океане Могучий смерч подымится столбом, Воды напившись досыта и пьяна, Обрушивши ее на корабли потом.

Не диво и в пустыне Аравийской Жгутом завившийся песок – самум.

Обычно это в стороне Нубийской – Ничей не поражает это ум.

А здесь, среди моей Сибири, Средь вольных рек и остроскулых гор, Творится то, что неизвестно в мире.

(Во всяком случае - до этих самых пор).

Здесь крутится, алмазами сверкая, Холодный вихрь, могучий как Вулкан.

Его родила сила неземная – Я ей на растерзанье дан… Молю я небеса: «Великая Природа!

Позволь ее коснуться алых губ!

Не в силах ждать я год или полгода!

Меня согреет счастье – не тулуп!»

Я – как клинок из старого булата:

Его куют, взяв проволоки пук.

Пословицей описан он когда-то, Мол, не сечет его держащих рук.

Он верно служит той руке, что гладит Его струистое, витое лезвиё.

Он сталь любую грозную осадит – Сам цел, но рубит надвое её!

Он мягок был лишь в кузнице Дамаска.

Закалку ж верно держит много лет.

Не думай, будто это – просто сказка.

Таков и я – твой навсегда поэт.

СУДЬБА

С тобою нас судьба свела, Когда надежды уж иссякли, И в сердце не было ни капли, А сам я - выгорел дотла… Как под глубокими снегами Ручьи рождает солнца луч, Так голос твой прекрасной гаммы Был ровно нежен и могуч.

И снова сердцу стало тесно, Как птице в клетке – погляди!

Моя жена! Моя невеста!

Моя богиня! Приходи!!!

КНИГА ЛЮБВИ

Исписаны волхвами только две Любовной книги милые страницы, Что в храме Афродитою хранится, А записи на них – о естестве… Пергамент их – он ласковей сафьяна.

Начни читать – пьянее станешь пьяна.

НОЧНОЕ

Ты упрекаешь, что, мол, мало я пишу, Мол, исчерпал любви, наверно, тему.

А я тобою только и дышу, Лишь начинаю о тебе поэму.

Вот и сегодня я в глухую ночь Очнулся вдруг, предчувствием томимый.

Ты словно убежала прочь, Сгорела и моей любви скользнула мимо… А уши до сих пор огнем горят – Мой телепатии живой локатор.

Не зря, не зря в народе говорят, Мол, жарче не земной – любви экватор.

Здесь на экваторе всего короче тень, От сердца же и вовсе нету тени.

Оно безумством дышит ночь и день.

Ах, милая! Позволь обнять колени.

Позволь вдохнуть твой запах неземной, Который сводит судорогою губы.

Побудь, хоть миг побудь со мной, Ведь мы с тобою – однолюбы.

СОТВОРЕНИЕ ЛЮБВИ

Так, банька, говоришь не хуже лета?

Пожалуй, так. Ведь в ней безумный жар, Который имитирует загар, Хотя и ненадолго это.

Мы там с тобою словно бы в раю Адам и Ева до грехопаденья.

Я песни чистые как горный ключ пою… Ты слышишь ли о чем мое моленье?

Там руки лаской полные скользят, Как ранее – Творца, формуя глину.

И вот уж я, почти что наугад, Создал твою в листках и хвое спину.

Вот стройные колонны твоих ног, А вот и восхитительные груди.

Я б бедра сделать чуть полнее мог, Но знаю уж, что так оно и будет.

Вот губ леплю пленительный бутон И поднимаю ввысь беззвучно руки.

Я, вдохновенья полный Аполлон, Любви я жрец и мученик науки… Ах, банька! Это сколько ж раз Отвесть с тебя не мог влюбленных глаз!

СЕРЬЕЗНЫЕ СТИХИ

Сказала ты: «Пора писать серьезно!»

А я не верю – видно не дозрел… Хоть по кудрям рассыпан блеск морозный, Все тот же я пока пострел, Который рад весны любому вздоху И тонкой трели первого ручья.

Возможно, надо воспевать Эпоху, Но я возьму урок… у соловья.

А он поет о той же самой теме, Что мир хорош и первозданно чист, Хоть в дни войны, хоть в мирное ли время, Все те ж у соловья и щелканье и свист.

Я славлю жизнь и все ее порывы И верю – все для жизни и любви.

Да будут чувства наши вечно живы!

Любовь! В полет меня благослови!

НЕДОСТУПНОСТЬ

Как плещет синева в твоих озерах.

И как отражена в них сердца тишь!

А счастья неизведанного горы, От сини отделяет лишь камыш… Но в нем поди, дорогу поищи – Стеной густою встали камыши.

Ее преодолеют разве птицы… А камыши – всего-то лишь ресницы…

КАМЕНЬ

Застыло сердце словно камень Меж двух синеющих озер… Но больно камню – жжет как пламень Его вчерашний разговор… ЛЮБИШЬ – НЕ ЛЮБИШЬ?

Ты сначала мне скажи, не сыну, Что совсем не любишь ты меня:

Голыми руками сердце выну Из любви безумного огня.

Пусть оно остынет на сугробе (Хорошо, что на дворе мороз!) Я его, наверное, угробил, Но твоих оно не стоит, право, слез… А потом я уложу обратно Ледяной свой рдеющий кусок, Что огня и льда покрыли пятна, Что от гибели сейчас на волосок…

АКТРИСА

По мне вы так скользнули взглядом, Как будто я вам незнаком… Как будто сроду не был рядом И не балован был чайком.

Какую силу надо, право, Чтоб скрыть руки пожатой дрожь, Чтоб не навлечь недоброй славы На то, чем только и живешь.

С улыбкой милой Монны Лизы На пухло-чувственных губах Ты утаила нашу близость… К чему нам этот ложный страх?

Ужель как старый энтомолог Ты хочешь бабочку любви Упрятать в пыль забытых полок, Уняв волнение в крови?

А, впрочем, мне давно понятно:

И Солнца, чей безмерен жар, Лицо порой скрывают пятна, Так скроешь ли любви пожар?

Прекрасное Богемии стекло, Чьи женственно-пластичные изгибы, На пьедестал искусство вознесло.

Такое вряд творцы создать могли бы, Когда б не зная женщин, знали ремесло.

Морской волною светишься ты, ваза.

Воспеть тебя – мой слог, конечно, груб.

Мне не создать достойного рассказа Про талию твою и ласку полных губ.

Тебя достой разве роза из Шираза… Ах, как напоминаешь мне её Неуловимой прелестью, ты Ваза:

Как будто в грудь мне входит лезвиё.

Не знаешь грани ты искусственной алмаза, Как и она всё у неё своё.

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

Не помню уж какими там словами В театр тебя пытался пригласить… Ответ достойный был дан Вами:

«На суд людей не стоит выносить Симпатию и первое знакомство, Поскольку велико людское вероломство».

А я-то полагал: театр очаг культуры.

Но… видно угли в нем мешают ведьмы-дуры.

Обиду проглотив, позвал тебя на дачу, Конечно, не надеясь на удачу… И вышло все прекрасно, ты лишь глянь-ка:

Театром Афродиты стала банька.

А мненье общества мне передал сосед:

«Живите с Богом, до других вам дела нет…»

И ВСЕ ЖЕ – ТЕАТР

Театр, театр… Блестящая премьера.

Зал рукоплещет несколько минут.

Сравнить бы это с чем-то для примера, Но вот боюсь – не оплошать бы тут.

Все хорошо – и капитан табачный, И весь ансамбль, и музыка, балет.

И наш билет – как никогда удачный, Но… не от этого в душе остался след.

Твоя рука дрожит в моей ладони, А их укрыл пушисто норки мех… Куда-то мчат нас чудо кони, А я люблю тебя, люблю при всех… Из баньки январской порою С разбегу, да прямо в сугроб Нырнула, подобна герою, Забывшему страх и озноб… И так же решительно, смело Ко мне ты в беде подошла, Мне сердце в ладонях согрела И нужное слово нашла… Я понял – из тех ты селений, Где женщины и мужики Не знают пустых сожалений, А в дружбе – как камень крепки.

Если б юношей мудрым я стал, Напрочь жизни забывши обиду, То подругу себе не по виду, А по голосу я выбирал… Чтоб он сам по себе волновал, Чтобы был он грудной и глубокий, Чтобы был я как перст одинокий, Если б день лишь его не слыхал.

Все в голосе женщины скрыто, Но так, что всегда на виду – Поет ли, склоняясь к корыту, Рыдая ль, почуяв беду.

В нем все – и душа и порода, Порою – любовная страсть.

Звенит в нем и цепь и свобода, Слышна в нем покорность и власть.

Твой голос, грудной и глубокий, Мерцающий дальней звездой… Стою, звездочет одинокий И сердце смиряю уздой.

ВЗГЛЯД

Вот улица… Знакомый перекресток… Твой через улицу не личный – общий взгляд.

Нет, как все получается не просто!

Любовь! Ты – мед, и в равной мере – яд!

ПОЗДНЯЯ ЛЮБОВЬ

Как колос после «молока» и «воска»

Приобретает совершенный цвет и вид, Так и Любовь к поре уже не броской Калины поздним пламенем горит.

И, как она, прихвачена морозом, Любовь теряет горечь, сласть храня;

Еще не скоро ледяным куститься розам.

Любимая! Не отвергай меня.

Дай насладиться терпким ароматом, Напиться дай в колодцах глаз твоих.

Мне дорог каждый вздох, твой каждый атом Бесценной бусиной нанизываю в стих.

УЛЫБКА

Жизнь качается вечною зыбкой, Навевая не сон, так – покой… Ты мне путь осветила улыбкой, Мимолетной, но… вечной такой.

Цветом пунцевым жаркие губы Словно манят: «Еще поцелуй!»

И поют несмолкаемо трубы Возле чувства пленительных струй.

Вот опять, как загадка, улыбка По твоим проскользнула губам.

Ах ты, счастья прелестная рыбка, Никому я тебя не отдам!

Под ногами хрустит торопливо Ледяное литое стекло.

Синевою рассвета на диво Город весь как мечтой обнесло.

На сугробы, на стылые лужи, На кровавую утра зарю, От тебя, возвращаясь уж мужем, Я с немым изумленьем смотрю.

Вспоминаю безумные ласки И прерывистый шепот: «Вот я».

В жизнь шагаю я прямо из сказки Словно принц. Ты ж – принцесса моя.

ПРИЗНАНИЕ

Так издавна велося на Руси, Где жены были ласковы и строги:

Мужей сбирая в дальние дороги, Все сделают – проси их, не проси.

Уедешь – делай дело да не трусь!

По дому справят всю они работу.

И станут ждать без времени и счету.

На том тверда всегда стояла Русь.

А лишь вернись – пылает жаром банька, И разносолы на столе гурьбой.

А милые, глубокие глазища опять с тобой – Ты в них попробуй, глянь-ка.

И ты своим прабабушкам подстать – Собольей бровью и бездонным взглядом.

Молю тебя: всегда со мною рядом Живи. Да осенит нас благодать.

РОСИНКА

В ее хрустальный шар вселился целый свет – И синь небес, и всей земли красоты.

И лишь тебя одной в росинке нет.

Так бесполезны, коль без меда соты.

Ты как она – пленяешь чистотой Поступка ль, трепетного взгляда.

А нет тебя – и целый мир пустой.

И полон он, коль ты со мною рядом.

ЛЮБОВЬ! ТЫ ГОРНАЯ ВЕРШИНА

Любовь! Ты - горная вершина, Зубчатый на тебе венец.

В стихах – начало, середина, Неужто в них же твой конец?

Любовь! Ты – снежная равнина.

На ней ни тропки, ни следа.

Там ветер тычет сердце в спину, Гудят надрывно провода.

Любовь! Ты – вешние потоки, Что размывают грудь мою И роют в ней овраг глубокий.

Над ним, оцепенев, стою… Любовь! Ты – глаз ее сиянье И шепот приоткрытых губ.

И ей не страшны расстоянья.

А если да – я просто глуп.

СОЛНЦЕ ЛЮБВИ

Опять ищу на солнце пятна я, Как сквозь копченое стекло.

Опять случилось непонятное – Опять затмение нашло… Опять на солнце вижу пятна я – Иным их видеть не дано.

Явленье нам двоим понятное – В весну открытое окно… Катись и дальше незакатное, Нас в даль с подругою зови, Путь освещая чудо-пятнами, Протуберанцами любви.

КОНЕЦ ЛЕТА

Люрексом расшитый паутинным Бедный августовский свод небес… День тот нам казался длинным-длинным, Упакованным в заветный лес… Тот, чьи пряной прелью пахнут тропы, Что невидимо растит грибы… Что нам до мифической Европы, Что нам даже до своей судьбы?

ЗИМНЯЯ ГРОЗА

Что такое? Зачем ты? Откуда?

Или взор мне застила слеза?

Средь снегов совершается чудо – В декабре над Сибирью гроза.

Говорят, мол два фронта сошлися – Фронт холодный и южный – тепла.

Тучи молнией перевилися И… как в мае потеха пошла!

Пролилися энергией тучи.

Над вселенной катается гром.

Мы – подвластны Природе могучей, Впору нам осениться крестом.

Но не так ли и мы, дорогая:

Фронт румянца и фронт седины, Словно дети не ведаем края Синей молнией оплетены…

НАША ЗИМА

Тогда, в суровом январе, Поре сугробов необъятных, На Солнце вдруг возникли пятна, При зимней радостной заре… От них до нас дошли лучи.

И их магическая сила В снегах дорогу растопила Сердцам, что сами горячи.

Они забились дружно, в лад, С такою радостною силой, Что зиму – в лето превратило, На хмеле вызрел… виноград.

ЗВЕЗДА

Ты заменила мне полмира Фальшивых ли друзей, неискренних подруг.

Среди кипенья жизненного пира Ты голубой звездой возникла вдруг.

Твои лучи меня коснулись зыбко – Подобное случается во сне.

Надежды сокровенная улыбка Согрела что-то давнее во мне.

Живу теперь пронизанный весь ими, Оторванный от тлена бытия.

Во сне шепчу твое лишь только имя, А днем молю: «Навеки будь моя!»

СИНЯЯ ПТИЦА

Мне не хватает нынче слов, А надо б звонкой трелью литься:

Я, мудрый, старый птицелов, Держу в объятьях счастья птицу.

Я знаю до чего редка Такая дикая удача, Как будто в сети рыбака Вплелося счастье, не иначе… Сияет сказочно перо С каким-то радужным отливом… Не говорите, мол, старо Желание пожить счастливо.

Не говорите, мол, пройдут Блаженства дни, сменившись скукой… Счастливый обладатель пут Миг без тебя зову разлукой.

Ах, птица милая моя!

Мою облюбовавши дачу, Живи, желаний не тая.

Я, твой ловец, от счастья плачу… Сквозь асфальт городской поседелый Деревенская лезет трава… Так, любовь, пробиваясь несмело, Все ж всегда, перед всеми - права…

БЫЛИНКА

Как былинка, что асфальт взрывает серый, Сквозь январь твоя проклюнулась любовь… Раньше жил я, согреваем только верой, А теперь – стучит в виски шальная кровь…

ФРЕЗИЯ

Мне не забыть твой запах нежный, Любви моей ночной цветок, Февраль тот, ветреный и снежный, И чувств стремительный поток… Готов свернуть любую гору И у твоих рассыпать ног… Но, милая, подумать в пору, Чем стал он нам – любви цветок?

И мне ответили твои объятья – Любви цветком, волшебного заклятья… Ты говоришь: «На вербе никогда Я розовых пуховок не видала».

А разве было так, чтобы звезда Светить и днем и ночью продолжала?

Ответ был прост: был сломлен краснотал И в вазу помещен вблизи оконца… А та звезда, что выше поминал, То ты, а уж никак не Солнце!

Распахнуты не окна – души, Блестят ни стекла, а глаза, Шумят в листве дожди – не души.

И не трамвай гремит – гроза… Поет душа, а не приемник, И светит Солнце – не фонарь.

Весна легла на подоконник Косою русой, как и встарь…

ДЕНЬ ЛЮБВИ

Он был пронизан солнцем и журчаньем Весеннего несмелого ручья… Хоть начинался сдержанным молчаньем, Закончился под трели соловья… Кристаллом голубым с небес в нас воздух лился, А горы дальние смягчала синева.

В нас словно Бог любви вселился, И были вовсе не нужны слова… Все было чудо – даже и предбанник, И марта завершение – капель.

Детьми мы были (только лишь без нянек!) Глядел на нас день завтрашний – Апрель.

РАЗМОЛВКА

Дорога жизни – не всегда асфальт, Порою это – узкая тропинка.

И даже если под тобой любви базальт, И в нем найдется хоть одна щербинка… К тому же спотыкнуться – дважды, два (Тому пример четвероногий – кони) Не все вмещает наша голова, И заслоняют нас не от всего ладони.

Но если ссору нам не миновать – Не надо рассыпать проклятья… Лишь помни: нынче холодна кровать, Тем жарче завтра в ней объятья.

МАЛОЕ МОРЕ

Малое море! Малое море!

Чайки на льду с черным вороном спорят.

Солнце апреля висит в поднебесье, В сердце волной поднимается песня.

Я над Байкалом с подругой бедовой – Малое море – нам счастья подковой.

Твои припухли ласковые губы, Глубоких глаз искрится синева.

С небес весенних птиц курлычат трубы, И в сердце зреют нежные слова… К лицу тебе унты и снасть рыбачья, И ладно так сидит комбинезон… То сердце торможу, а то – пускаю вскчь я:

Мы рядом, на Байкале… чудный сон!

Дрожит в воде тонюсенькая леска, Сухие ветер гладит камыши… Средь ледяного сказочного блеска Одни мы – словно рядом - ни души…

БЕРЕГА

Еле видны Оби берега, Раздвигаемы вешним разливом.

Обь! Как юность ты мне дорога, Когда был я беспечно счастливым.

Когда шапка кудрей смоляных Безморщинистый лоб укрывала, Чувства я не укладывал в стих, Хотя чувствовал, право, немало.

Что же ныне творится со мной, Уж познавшему иней и вьюгу?

Где он прятался сладостный зной, Уводящий с привычного круга?

Словно Обь, позабыв берега, Я теку и теку полноводно.

Стала снова мне жизнь дорога - Я готов заявить принародно.

Не дождусь я вечерней зари, Чтоб безудержно пить твои губы.

Ты мне слово любви повтори, Чтоб звучали весенние трубы.

НОЧЬ БЕЗ ЛЮБВИ

Ах, как же вы скучны, речные берега, Когда придет конец весеннего разлива.

Уж лучше покрывали б вас снега – Все хоть и холодно гляделось, но красиво… Вас приодел весенний тонкий ил.

Причалить к вам – ну, право, нет охоты.

А сколько ж мощных вешних сил Тут пролилось для радостной работы!

И ты, Любовь, вошедши в берега, Не принесешь желанного покоя:

Постель бела, как зимние снега, А в них застыли в тихом сне мы двое…

ЛУЖИЦА

Осколком неба под кустом Ты прилегла. Забыты стужи… Но все ж теплом манит нас дом, Хоть в нем и взор, и вздох поуже… Трещат смолистые дрова, Бока раскалены печурки… Уж лезет под кустом трава, И рядом, в лужах, мокнут чурки… А по ночам, в мерцаньи звезд, В соседнем крошечном лесочке, Там, где бормочет певчий дрозд, Весна, смеясь, целует почки…

РОМАШКИ

Ты сорвала их в жаркую погоду, Когда июль шмелями был расшит.

Теперь – кладешь в лесную чудо-воду, Что бело-яростным ключом кипит.

И золотисто-пахнущим настоем Даешь напиться коже, волосам… А в этом мире – мы всего лишь двое – Я это точно знаю – видел сам… Бутоном вспухли сладостные губы.

И родинку слегка укрыл пушок… Улыбкой милой приоткрылись зубы, И мы с тобой от счастья – на вершок…

СПИРАЛЬ

В спираль единую завиты Два запаха – березы и хвои.

Коса же эта лентой перевита – Что пахнет третьим запахом – Любви.

«Какая сладкая истома… И как не хочется вставать… Вот так бы жить весь месяц дома – В саду любви бутоны рвать…»

И что же слышу я в ответ:

«Я так сыта… … бутонов нет».

И то – одиннадцать недель Взбивает как лебяжий пух Твою уютную постель Поток любви, мой милый друг… Вить гнезда начали синицы, Запел об Африке скворец… Поет, свистит и веселится Многоэтажный их дворец.

А вот и ярко-пестрый дятел Пустил раскатистую трель.

Пернатый мир как будто спятил, Крутя такую карусель.

Живем мы нынче не на даче, А словно бы в дупле, в бору.

Примета эта, не иначе:

Вьют птицы гнезда – быть добру.

Пусть скажут: «Отпылали в нас пожары, И для любви сердца уже стары».

Но… ведь блестят снега Килиманджаро Средь африканских тропиков жары.

И знает жизнь прекрасные примеры (А их не забывают неспроста!) Для чувств иной не надо, право, меры, Чем сила, глубина и высота… А коли так – рука в руке, лицо в лицо, И не забудем никогда ни я, ни ты Тот ясный день, алмазное кольцо, А возле нас – цветы, цветы, цветы…

ВОДОПАД

Ты льешь зеленое стекло – Оно дробится на алмазы.

Напрасно их считает разум – Несчетно, право, их число.

Творишь ты кружевную пену, Дробя алмазную струю.

Как завороженный стою, Смотря на водяную стену.

Холодный сеешь ты туман, Что оседает как седины – В нем постареешь в миг единый – Тут бесполезен талисман… Глухой твой шум и низкий гул, Шипенье уносимой пены Почти не знают перемены – Мгновенья нет, чтоб ты уснул.

Ты спишь зимой, когда морозы (Сибири сказочной подстать!) Способны все вокруг сковать.

Живы лишь милых щечек розы.

А это значит – жизнь течет, Не соблюдая правил зимних, Постов не признавая длинных, Так, словно дней – наперечет.

ПОЛЯНА

Ах, Черемшаная поляна!

Ты спрятана в лесной тиши… Особый здесь настрой души – Мы были там любовью полны.

Цвело, сияло разнотравье – В нем солнечный дробился луч, Не знавший будто б темных туч… И сказка счастья стала явью.

Весь мир – он словно бы исчез – Его укрыли елей ветки.

Как в изумрудной чудо-клетке Нас спрятал заповедный лес.

Гудели бодрые шмели, Цветочные мелькали мушки… На мягкой моховой подушке Цвели безвестные цветы.

Ах, Черемшаная поляна!

Твой долго помнить пряный дух, Где было место лишь для двух… Для двух и книжки из сафьяна.

ДЫХАНИЕ ЗЕМЛИ

На заброшенном покосе, Где шелкова мурава, Высыхают утром росы И кружится голова.

Теплый пар – земли дыханье Согревает нас с тобой.

Счастье – этому названье, Цвет у счастья – голубой.

Словно в детстве ранней ранью На песочке у реки Вижу глаз твоих сиянье, Что сини, как васильки.

День прошел одним порывом – Три часа слилися в миг.

До чего ты, жизнь, красива!

Не узнать из сотни книг.

Здесь, забывши груз привычек, Свой оставили мы след.

Ничего, что нет лисичек, И груздей пока что нет.

Серебром с небес курлычат трубы.

Лес осенний словно бы оглох.

Тянут грузди пухленькие губы Сквозь густой зеленый сочный мох.

Доверху наполнены корзины - В них смолистый запах и туман;

Рыжие и масляные спинки - Ни в одной не сыщешь ты изъян.

Ночь… Глаза закроешь утомленный, Пасынок и баловень судьбы, А сквозь веки - свет сквозит зеленый И плывут конвейером грибы… Вот и первый октябрьский иней Голубеет на блеклой траве.

Холодок в бесконечности синей, Трезвость мыслей с седой голове.

Ах, как быстро катилося лето По заливам, лугам и лесам!

Не ушло – просто спряталось где-то.

Только где – не припомню и сам.

Сыплет некто – творец нашей доли – На багрянец невидимых ран Иней жизни – крупицами соли.

Нет – забвенья бы дать талисман!

МЕДОВЫЙ ГОД

Завесть бы пасеку – так, ульев на десяток, Еще омшаник, чтобы пчелам зимовать, Цветов поляну – чтобы был богаче взяток Да флягу добрую, чтоб мед в нее сливать.

Еще бы по утрам густые росы, А вечерами – голубой туман.

Еще – забыть бы все нелепые вопросы, А с ними – все ответы, весь обман… И медовухи бы, но чтоб не спиться с кругу, И мысли очарованной – полет.

А рядом – рядом добрую подругу, Чтоб длился без конца медовый пот…

СНЕГОПАД

Еще вчера по чернотропу Мы прикатили в Хутора, Где ветер ставней звучно хлопал, Волной кипела Ангара… Шли стаей снеговые тучи.

С них нервный лился холодок Дыханьем Арктики могучей, И в ведрах первый рос ледок.

А ночью прорвалась перина Косматой матушки – зимы.

Все побелело в миг единый – Пришла пора носить пимы.

ЗЕЛЕНЫЙ КОСТЕР

Сбежала однажды от адского жара И – прямо в сугроб голозадая пара.

По снежной тропе промелькнули две тени, А там – у костра преклонили колени.

Костер был волшебный – зеленое пламя Взметнулося вверх как священное знамя… И долго крестились соседки – старухи, Им чудились двое – нечистые духи.

Их хохот веселый, два длинных хвоста, Клуб черного дыма, потом – пустота…

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

Ах, сколько было ноябрей, И все они в снегах укрыты.

Лишь два иль три – дождем омыты.

Какой из них ко мне добрей?

Как ране ждал я день рожденья!

Порой дождаться – нету сил.

Я время торопил, просил.

Какое, право, заблужденье!

Теперь и сам седей седых!

И обо мне ли это слово?

Дожил до шестьдесят седьмого, И грустью налит этот стих.

Но мне сказал один мудрец:

«Жить долго – это тоже счастье.

Ведь старость – это не ненастье!

Печаль в ином – и ей конец!»

Пушистым белым покрывалом Закрыл он прошлого следы – Их словно б сроду не бывало, Но так далеко ль до беды?

И ладно, коль снега укроют Пасьянс печального ума – Нередко там бураны воют, Скрипит и искрится Зима.

Беда – коль пламенное сердце Не в силах растопить снегов, Что на воспоминанья дверцу Из вечных льдов кует засов.

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Как Демон – поэта творенье, Лечу над Землею ночной:

Плывут города и селенья Укрыты прозрачною мглой.

Бесчисленных звезд переливом Горят их живые огни.

И кажется – в мире счастливом Текут их беспечные дни.

Так видится – бархатом новым Обшиты подножия гор, Пока не подъедешь к основам И взгляда не бросишь в упор.

Увидишь бурьян да овраги, Лежащий окрест бурелом… Да-а, сладко все лишь на бумаге, Иль… под самолетным крылом.

ВЕСНА ФЕВРАЛЯ

У нас уже весна – запахли почки, О солнце уж не скажешь – «желтый абажур».

Оно плетет обочин сказочный ажур… Но... как дождаться мне с тобой бессонной ночки?

Сырой асфальт, и пар над ним кудрявый.

Невольно замедляют горожанки бег… Зернисто-серый оседает снег, Из лужи воробьишка пьет по праву.

Проходы отгорожены канатом, Снег валят с крыш и слышно: шлеп да шлеп.

Того гляди – начнется и потоп, Но, чу! – идет Мороз в дыхании косматом… И снова нас целует матушка Зима, И снова жемчугами полны закрома…

РАВНОВЕСИЕ

Хоть правит миром Энтропия, В одном нам явно повезло:

Уравновесила стихия Два полюса – добро и зло.

Горят в одной печи поленья:

Рожденье – смерть, любовь – развод… Катят как волны поколенья, Их времени река несет.

Вот видим радость – друг женился – Хлопот счастливых полон рот.

А рядом – чувств бокал разбился И регистрируют развод.

Возьми войну: беда народу – Тот ранен, а иной убит.

Пойми людскую тут природу – Тот весел, а другой – скорбит.

Тот рад, что жив с войны вернулся, Хотя без глаза и руки, Другой рыдает – спотыкнулся, Сидит, считая синяки.

Да, не всегда ценить умеем Мы радость малую, пустяк.

И лишь тогда о них жалеем, Когда уж не вернуть никак.

Все равновесно в нашем мире:

На каплю счастья – каплю слез.

Вот как на это глянуть шире?

Ответ мне дайте на вопрос.

ОДИНОЧЕСТВО

Ах, какой сегодня снег пушистый, Как он тихо в воздухе кружил… Я сегодня словно б и не жил Без тебя, чей взор такой лучистый.

Что мне пар и веник ароматный Иль сосулек ранний перезвон?

Прошлое мое – невероятный И, тобой согретый, зимний сон.

И была ли банная Венера, К грудям приложившая листки?

Восемь дней разлуки – это эра… Как с тобой мы ныне далеки…

МОЙ ДЕТЕКТОР

Природы веленья нетленны:

Закон не жесток. Он – Закон.

Пронзают безбрежность вселенной Нейтрон, гравитрон, мю-мезон… Хоть разных не счесть излучений, Энергии вечный поток Измерить до точных значений Я б тоже, наверное. Смог.

Но нет в целом мире прибора, Чтоб мерить частицы души, Что через бетон и запоры Пронзают мне сердце в тиши.

Различные эти частицы:

То сердце поет, то – болит, То в пляску готово пуститься, То – гений, а то – инвалид.

РОДНОЙ МОЙ ДЕД

Он был деревенский сапожник, Но также горшки обжигал.

Портновских не ведая ножниц, Он избы рубил иль строгал.

Бывало кирпичную кладку, Будь печь или дома стена, Он, крест положив для порядка, Трудился с темна до темна.

Домишко, а чаще – «фатера»

Давали недолгий приют (в деревне –скажу для примера Обутки не часто ведь шьют!) И брел из деревни в деревню Сапожник – умелец, мой дед.

Увидел его уже древним, Когда он согбен был и сед… Недолгое это общенье Пришлось на начало войны, Когда для сурового мщенья России поднялись сыны.

Теперь напишу я со вздохом:

Неласковым был его взор.

Возможно, он слышал уж плохо, Иль внука не видел в упор.

В дорожной холщевой котомке:

Нож, шило да дратвы моток – Вот все, что однажды в потемках Да мельком увидеть я смог.

Вот мненье прадеда Егора, Что был по-крестьянски и прав:

«у Ваньки нет даже забора, Он весь - не у шубы рукав»

Семейная жизнь у бродяги Путлява как заячий след.

Доверю ль теперь я бумаге Слова про того, кого нет.

Сходился и вновь расходился То с бабой одной, то – с другой… Священник с амвона грозился:

Каленой, мол, надо метлой!

Но вот дорогое мне слово Услышал я еле дыша, Мол, бабушка наша – Прасковья Как верба была хороша … Скажи то Рубцов иль Есенин, Чьи книги листаю я вновь, Но дед ?! Чьи года - хлод осенний, Кому не связать пары слов ?!

МНЕ НРАВИТСЯ

Мне нравится когда ты в вязаном Тогда все тело визави.

И хоть слова еще не сказаны Горит вулкан в моей крови.

Мне нравится когда ты смелая Из пара жаркого да в снег.

Как жемчуг розовато-белая, На миг прервавшая свой бег.

Мне нравится когда ты робкая Глядишь на молнии змею, Или когда стреляем пробкою, Иль мы у бездны на краю… Мне нравится когда загадкою Улыбка светится твоя.

И поцелуя капля сладкая Лишь первая в струе ручья.

Мне нравится когда вращается Безумно мир вокруг двоих – Поэзией все насыщается И каждый вздох звучит как стих.

Око Сибири

РЫБАЦКИЕ ПРИМЕТЫ

Рассказать вам хочу про приметы, Хотя лучше об этом – молчок, Впрочем, видели сами вы где-то Как мальчишка плюет на крючок.

И еще он не станет украдкой Пересчитывать скудный улов, Зная, стоит сложить все порядком, Как – отрежет, закончится клев.

Рыбаков столь несхожие лица, Но и сходство в них есть налицо:

На рыбалку ведь брать не годится, Как ни мало продуктов, яйцо.

Ну, а если вареные яйца На рыбалку захватит чудак, Как ни бейся и как ни старайся, А клевать уж не станет. Никак!

И заставят его, бедолагу Эти яйца вмиг проглотить … Я же вновь на бумагу налягу, Чтобы главное вам сообщить:

Вряд ли стоит мечтать об улове (будь то в зимнюю стужу иль зной).

Если ты, не поверивши слову, Проведешь ночь с любимой женой.

Мылом это отмыть невозможно, Ни молитвой прикрыть, ни крестом – Троекратным под пологом звездным Удаляется строгим постом!

На байкале – иные приметы:

Едешь ли на курму, улан-хан, Брызни водкой, оставь там монету, Где кумарню означил бурхан.

Относись с уваженье к байкалу:

Много ты или мало поймал.

Поклонись ты ему поначалу, И потом – чтобы впредь привечал.

Лишь поймается первая рыбка – Брось в пучину мормышку ль, крючок.

Пробежит по байкалу улыбка:

«что ж, лови, да живи, мужичок!»

А какие скажи мне приметы У надежной и верной любви?

Правда ль то, что ее вовсе нету – Просто ветер гуляет в крови?

АПРЕЛЬСКИЙ БАЙКАЛ

Весна колдует над Байкалом.

Во всем, везде ее следы.

Она видна в большом и малом - Как мир весь – в капельке воды.

Синеет лед. Синеют дали… Вдали – истошный чаек крик - Давно воды открытой ждали, И вот он – долгожданный миг.

Вот лед, хрустальный вечерами И издающий тонкий звон, Что как портрет в старинной раме Незримой жизнью наделен… Какою ласковою стала Сама байкальская вода – В ней цвета серого металла Сейчас не видно и следа.

И воздух ласковой волною Несет знакомый аромат:

Травою пахнет и сосною Наш Прибайкалья скромный сад.

Не шелестят уж больше шины На ноздревато-сером льду:

На берегах стоят машины – И далеки, да на виду… Дробится лед в крутую крошку, Пусть остр иль туп твой ледобур.

Он лезет вязко, понемножку Во льду сыром не тот аллюр.

Зато и утром, как в стакане, Живая светится вода В той лунке, что еще заранее Ты засверлил, придя сюда… Сильнее звезд ночных мерцанье, Прибрежный вновь сыпуч песок, Сармы все реже завыванье – Зимы уж близится итог… Весна колдует над Байкалом:

В лесу, на скалах, у воды.

Куда ни глянь – в большом и малом Видны Прелестницы следы.

Возле Лимнологического Седым свинцом в гранита чаше Байкала смотрится вода… Скажи, зачем раздумье наше Порой приводит нас сюда?

Удар волны в скалу что молот, Да не ручной, а паровой!

Седой Байкал поныне молод Хоть рушить скалы не впервой.

Вскипают пенные барашки, Острей и выше, выше рябь.

Оденьте чистые рубашки Волнуется Байкала хлябь.

В гранитной чаше стынь и холод Байкал декабрьский между скал Стучит его прозрачный молот, Как тыщи лет до нас стучал Нет курса смелым мореходам Ни в ноябре, ни в декабре Под лучезарным небосводом, При яркой огненной заре… Но вот январь уж на исходе По над Байкалом тишина Седой покой царит в природе.

И, впрямь, зимою спит она.

Спокоен, изредка вздыхая, Спит под покровом изо льда Байкал. В нём искрится святая Солей лишённая вода… Притяжение Байкала Законов Природы не мало Константами мир оплетён… Недавно в Иркутске – Байкала Открылся нам новый закон.

Гласит он: «В классическом мире Семь было известно чудес, Восьмое же – око Сибири Безвестно скрывалося здесь.

И кто побывал на Байкале, Коснулся его красоты, Навеки оставит печали, А помыслы станут чисты… Байкал голубеет широко Ещё с ледниковой поры.

Задумайся-ка у истока Любимой его Ангары.

Февраль на Малом море Как крепок лёд и толст на диво.

Разводы трещин – сам муар, Я вновь шепчу: «Как здесь красиво…»

И вновь теряю речи дар.

Снежок на сопках серебрится.

Графический рисунок их Классический. Как говорится Их отразить не может стих.

Под силу ль фотоаппарату Нарисовать такой пейзаж?

Пожалуй нет. Уж темновато И всех тонов не передашь.

Ночь звёздной сеткою накрыла Долины, горы, сам Байкал.

Опять я на Байкале с милой (Чьим милым я, увы, не стал) В сеть звёзд запуталося счастье, Трепещет рыбкой в вышине.

А как бы славно в одночасье Нырни они к тебе и мне… Что вечно нас влечёт сюда, В святилище Бурхана?

Неужто чистая вода И воздух без изъяна?

А может рыбьи косяки И плеск волны о скалы?

Ответьте честно, старики, Всю жизнь вы близ Байкала.

На миг утихли рыбаки, Забыты кружки с чаем… «Хоть признаваться не с руки Мы этого не знаем…»

У Лебединского В тиши музея море дышит, Дрожит тумана пелена.

Души настрой всё выше, выше Байкалом полнится она Толпятся сосны на откосах, Цветёт багульник огневой.

Байкал в снегу, дымах иль росах Всегда пленяет синевой Впрямь, синева – душа Байкала, Хоть он порой покрыт свинцом… Я думаю: «Как значу мало, Когда стою к нему лицом…»

Что в имени твоём?

Великое Море – священный Байкал, И счастья и горя немало ты знал.

Здесь предков Атиллы сокрыты могилы, Чьи Рим осадили несметные силы И предки другого – Великого хана Селились в подножье вершины Бурхана Здесь пили священную воду баргуты И кеты, и ханты, буряты, якуты… И, как уверяют, арабы-купцы Сюда за мехами свершали концы.

Здесь в ссылке томился посол Богдыхана, Позднее уж русичи тут постоянно, Чьи превые лодки и шлюпы, и доры Затем обусловили долгие споры.

Но…был на Байкале свой парусный флот, И был Адмирал! Край давно уж не тот И прошлое, словно бесследно пропало… Осталось лишь слово-названье Байкала.

Что ж имя твоё знаменует, Байкал?

Иль просто «Живая Большая Вода»?

(Об этом твердит иногда аксакал) Иль «Вечный Огонь», что всегда тут стоял (Так словно бы предок таинственный знал:

«Светил тут вулкан, а случился провал») Ты звался и «Ламу», «Тенгиз» и «Далай»… «Бай-Хай» – так тебя обозначил Китай… А мне ты, Байкал, это вечное лето, Пусть лёд на тебе иль всё солнцем согрето, Источник и сил и здоровья народов, Что жизнью единою жили с природой, Но время их словно бы волны Байкала Смешало и в дальние дали угнало… Дай Боже подольше с тобою общенья, А ты нам даруй и любовь и прощенье… Сарма – косматая старуха, Байкальский полирую лёд, То в скалах завывает глухо, То в свой шаманский бубен бьёт.

Сарма – прекрасная бурятка, Чья светит неземным краса, Что любит жарко, хоть и кратко, Чей взгляд – что смертная краса.

А может быть она – тунгуска Синеет тенью на снегу, Шаманка с взором хитро-узким Ну как не вспомнить Синильгу?) А может быть она – якутка, Что тянет кружку: «Ну налей!»

Объятья чьи (подумать жутко!) Что груда ледяных углей.

А может жёнка из «семейсих», Что суетный покинут мир Чтоб не видать попов рассейских Покой ушла искать в Сибирь?

Но, истомившись в душной келье, С горы сорвалась и – пошла!

Как буря понеслась ущельем И волны к небу подняла То кружевной покроет пеной Она байкальские валы А то – с улыбкою надменной Кружит столетние стволы.

Измерив камнем глубь Байкала, С воды всех чаек согнала, Байкалоходов измотала И в Забайкалья ширь ушла… Сармы, как ране – Клеопатры Страшна неистовой любовь:

У лысых дыбом встанут патлы, Застынет в жилах смелых – кровь.

Так что ж? девица иль старуха?

Ответ хотите чёткий вы… Скажу: «С ответом этим глухо Кто знал, лишился головы»… Бывальщины легенды

АНТОШКИНА РЕЧКА

В тюменских краях (от Оби недалечко) Таежная вьется Антошкина речка.

Давно в тех местах отпылали пожары – Не помнит никто той истории старой.

А лес тот – «горельник» недолго стоит – И вихрь его валит и жук не щадит.

А речку, коль та середь лета мала, Закрыть для движенья довольно… ствола… И вот на речушке той мало-помалу Теченье и время городит завалы.

Вокруг возникают закрытые зоны (Таежным скитальцам они так знакомы).

А ране речушка служила дорогой.

Ты через завалы таскаться попробуй!

И верткий ли облас, иль лыжи зимой Дорогу ту делают вроде б прямой.

А возле завалов тьма белок сновала, И соболь резвился, и норка ныряла.

Для ханта – Антошки - любимое место, Где каждая горка, морщинка известны.

И было там где поселиться медведю, Который там, мол, и служил правоведом.

Кому не известен такой разговор:

Тайга там закон, а медведь – прокурор… Вот осенью поздней иль ранней весной Брел тот прокурор буреломной тропой… И также тащился по узенькой релке старое название хантов И ныне тот мамонт стоит в главном зале.

Антошку же больше живым не видали:

На премию водки купил литра два.

У пьяных всего тяжелей голова – Он с обласа в речку родную упал, А пьяному плавать бог силы не дал!

И стала Антошкиной эта река… Чем нас- то помянут? – Не знаем пока.

ПОДКОВА

Хоть много народа живет близ реки, Историю ж помнят одни старики.

Одну рассказал Николай Удалов, Что дожил уже до трехзначных годов.

Есть остров большой на Антошкиной речке.

Пожар полыхал вкруг него внедалечке.

Поныне тот остров – Зеленая зона, Не знавший пилы и топорного звона… Стоят тополя там – ну просто дубы, А сосны – секвойям подстать. А грибы – Они усыпают коврами поляны.

Ложись на ковер отдыхать, коли пьяный… Вот тут поселился он – наш Удалов Еще когда молод он был и здоров.

Забрался сюда, несмотря на морозы, Когда создавали повсюду колхозы.

Имел свой орловских красавцев табун В тревогою полный колхозов канун.

А предки его были из ямщиков, Возившие почту, товар, седоков.

Так было в Сибири – коль ты не бродяга, Ямская тебе выдается бумага.

Лошадник-ямщик, чье занятье – извоз, Знавал ипподром, а не только навоз.

Вот так, с поврежденною бабкой рысак, Был куплен на племя. Уж больно чудно – Продал весь табун, а купил одного!

А был он хорош, удивительной силы.

Но толку-то что, если нету кобылы?

Был мельник соседом. Вот с ним на паях Купили кобылку на риск свой и страх.

Конечно, им здорово в том повезло – И дело, чем дале, тем боле, пошло!

А дело звалося так – конный завод.

Владел им хозяин, кулак-коневод.

Мерцает костер на речном бережке.

Дед в прошлом живет, хоть оно вдалеке:

Как в юные годы искал он невесту, Объехав при том, он огромное место.

Да где и искал-то – в монастыре, Где прятали часто девический грех… А раньше знавал сам он гусельный звон, Окопы германской, немецкий полон.

Там пулей был ранен, царя там видал, Когда тот героям кресты раздавал… А время нещадно уносит родных – Любимой давно уже нету жены, Оставив одни суматошные сны.

Позднее из жизни ушли и сыны.

Но как-то остался в живых его внук – Парнище здоровый, но вроде без рук:

На остров он деда привез на моторе, Но надо же так – поломался тот вскоре.

Придется теперь помахать, слышь, веслом, Привычное дело – Бог даст, доплывем.

Чуть дале в таежке видна развалюшка, От дальних годов сохранилась избушка.

«Ее развалил эт-то бурый медведь.

С такою-то силушшей – как не суметь!»

Всего и осталось-то – дверь да подкова.

Надежда на счастие. Чьё? – Ямщиково!

За этой-то вещью столетний наш дед Сюда проложил предпоследний свой след.

В холщевой котомке лежит талисман – Когда-то судьбою на счастье был дан.

Носил ту подкову орловский рысак.

Но как же она сохранилася? Как?

Романтиком был всю-то жизнь Удалов, Он слышал в ней топот прошедших годов.

Вот скажете: «Дед примитивен и прост».

А он выпрямляется в полный свой рост.

Серебряный веер – его борода.

Подобных ему - не сыскать никогда.

МИШЕЛЬ НОСТРАДАМУС

ЛЕКАРЬ

описторхоз Сыночка отправил он в тот Авиньон, Где папы на троне сидели.

Там в школе учился старательно он, Не зная тупого безделья… Программа обученья такова:

Грамматика, риторика, чуть логики.

Писать и говорить учили там слова, А это потруднее аэробики… Ведь логикой владеющий умеет доказать, Что дважды-два – четыре, а если надо пять… Затем математики время настало, Что меряла землю и звёзды считала… Преподавали им ноты и звуки – Чтоб стройно в мозгу улеглись все науки… Зато удивительно – даже в помине Ни греческого не было там, ни латыни!

Затем, проскакав этак семьдесят лье, Он в школе для медиков, в том Монпелье, Где все в восемнадцать изведав глубины – Пред вами уже бакалавр медицины.

Как нынче лицензию дали ему, Лечи, мол, проказу, понос и чуму!

Хотя не известен был нынешний ВАК, Но дело решалось и давности так:

Чтоб дельно чинить человечества шкуру, Извольте, месье, кончить докторантуру!

Не знаю, давали ль счастливцу диплом, Зато золотым награждали кольцом.

И хоть та медшкола была небогата, Но также вручался и том Гиппократа.

И докторский также вручался колпак – Что так вызывал удивленье зевак… Мишель проявил тогда славно натуру – Забыл на пять лет он про докторантуру.

Он – лекарь бродячий: из дома да в дом Он долго скитался, питаясь трудом.

И понял тогда – кормит не диссертация, А опыт врача и его репутация.

Служили лекарством целебные травы, Что голову лечат, желудок, суставы.

Он много узнал у простого народа – Чем хочешь лечи, ведь на то и свобода.

Особо успешно лечил он… чуму.

А как? Почему? До сих пор не пойму.

Ещё двадцать девять. Колпак и кольцо.

Бородка его обрамляет лицо.

И том Гиппократа лежит на столе – Наш лекарь устал уж бродить по земле.

Народ, стар и млад – все спешит на приём.

Мы практикой это врачебной зовём.

Ему – тридцать три. Он женился в Ажене На девушке славной (по-русски бы – Жене).

Уж двое детей. Устоявшийся быт, И каждый достойно одет был и сыт.

Но вспыхнула вновь легочная чума.

И вмиг опустели французов дома.

Три года скитаний по полю чумному.

Пора бы вернуться Мишелю до дому.

Но дом-то стоит, только в нём – пустота.

И круглый, как ране, Мишель – сирота.

Беда, с нею справиться мало ума.

Есть пуще беда, чем злодейка чума:

Уже тридцать семь – жизни всей половина.

В застенки попасть – тут нужна ли причина?

Какой-то донос, мол, он лечит без Бога.

К священным отцам тут прямая дорога.

Могу ли представить те лица я, Но вот пощадила его инквизиция.

Возможно, держался по-умному он, А может, вмешался и золота звон.

ЧЕРНОКНИЖНИК

Наевшись по горло в застенках тех муки, В оккультные он погрузился науки.

Орвальский приютом служил монастырь, Но книгой служил там отнюдь не псалтырь.

Тогда в Люксембурге Мишель изучал Всей магии черной начала начал.

Терзания ль плоти, бессонные бденья Но стали его посещать тут виденья, Небесные то, иль подземные силы Видений его увеличили силу Не прошлое видел - а то, что грядет.

Предсказывать стал он, что произойдет.

Шесть лет бродит он по Европе лоскутной, То там заночует, то здесь… Работы ему не случалося путной Порой было нечего есть… Забрел как-то в город Норбонну – Алхимиков сказочный град, Чернокнижную эту Сорбонну, Где мысль не имела преград.

Много было средь них фарисеев, Средь алхимиков, мудрых евреев Пышным цветом расцвел его дар.

Для правителей - чем не товар?

Будь ты Гитлер иль Сталин, иль Наполеон – Ну, хотя б не бессмертье (бредовый то сон).

Но средь всех поищи дурачину, Чтобы знать не хотел своей смерти причину.

Вот хоть песня о Вещем Олеге – Где узнал он о «вечном ночлеге»

И что примет он смерть от коня своего, Что с того, что изгнал он его… Опасно пытать нам злодейку судьбу, И лучше не знать когда будешь в гробу.

И мудрейшее, вы уж поверьте, Коль желать чего легкого – смерти… Ну, а Мишель, наш давний друг?

Он странный ощущал испуг, Томило головокруженье И ауры чудесный звук.

Сны наяву – его виденья… Возможно, это дар мессии, А может – редкий вид эпилепсии.

Психомоторный, мол, эквивалент, О чем один обмолвился студент…

СОЧИНИТЕЛЬ

И боль и тяжесть головные – Куда, куда от них бежать?

Избавиться от них желая, Он их решился описать.

Тем дома помогают стены, Кто их строение постиг.

Так мысли уложил в катрены, Он, ритор, сочинитель книг… Их быстро он упаковал в центурии, Так, словно б его гнали фурии… Писал он явно для себя Подобно славному Да Винчи.

Сюжет же круто был завинчен.

Чего не сделать, в зеркало глядя?

А может высший был наказ – «Видения не придавать огласке»?

Но не один десяток раз Он проболтался, хоть и был «в завязке».

По сути, вся литература – Она писалась для других.

Как помню, я бывало сдуру Читал друзьям крамольный стих.

И удивляюсь, право слово, Что не попал за то в тюрьму.

А век мой нрава был крутого.

Как уцелел в нем - не пойму… И так, не так ли – мой Мишель Объединил все в милиаду.

Но цели не искал иной, Как обрести души покой.

Решая чудные загадки Томились славные умы, Ища возможные разгадки В обильной предсказаний тьме.

ЧУМОЛОГ

Но как он уцелел, Мишель, в чумные годы?

Здоровой видно был породы И, верно, был иммунитет, Каких теперь в помине нет.

Притом, не просто выживал он, а лечил По мере всех своих врачебных сил.

А чем лечил? Ну, не вопрос – Пилюли он катал из роз, Опилок свежих кипариса, Из флорентийского ириса.

Брал он алоэ, цвет гвоздик, Ароматический тростник.

Пилюли клали под язык И там держали в ночь и днем, Не думая о том, что в нем, Дыша смолистым ароматом, Целебными флюидами богатом.

Вот выжил чумной, что пилюли глотал.

А сколько не выжило – он промолчал.

Хоть было леченье то – полузабава, Да им прирастала целителя слава… Не знали статистики в те времена, По правде она и теперь не нужна.

К примеру, возьмите Марсель.

В чуме он был сорок недель!

Чума – нечто вроде потопа, Но…выплыла все же Европа!

Эх, оборотлив же Мишель!

Не даром сын купца еврея;

Богатство – это ли не цель!

А как разбогатеть скорее?

В нем рано пробудился дар – Теперь зовут его ПИАР!

Продать удачно надо славу – Как ранее отец зерно.

Он ею овладел по праву, Предугадав еще одно:

Хоть славы нелегко добиться, Но хуже, чем зерно, она хранится.

В голодные годы зерно дорожает, На славу же голода, верь – не бывает.

Уж числится мэтром провидец Мишель.

Издатель Боном точно знал свою цель:

«Мишель Нострадамус. Пророчества», Издал, не сославшись на отчество… Впрочем, отчество есть не везде, У французов важней его – «де»… Уж сорок четыре исполнилось года.

Взыграла Мишеля мужская природа:

Провидец и тут усмотрел свою цель:

Богатой вдовой была Анна Жемель.

Шестеро в браке том было детей, Но прежних Мишель не оставил затей.

Богатство жены и супружняя слава.

Все двери ему отворили по праву.

Погоня за модой, не видно конца И он издает «Украшенье лица».

Для тех, кто познал импотенции пытки, Любовные сам он готовил напитки.

А так же и книгу о них написал… (Как ныне: «виагра – начало начал»!)

ПОСЛЕСМЕРТИЕ

Не раз издавались центурий прогнозы – Цвели они пышно, как каннские розы… Спокоен и богат. Всего в избытке, Но вот подагра – нет жесточе пытки.

Проживши шестьдесят пять лет, Осиротил он этот свет… Прах упокоили под алтарем тогда, В том храме францисканцев, что в Солоне.

Казалось бы – лежи, жди страшного суда, Но он не залежался в этом доме.

Прошло примерно сорок лет.

И вот он наяву его скелет.

А на груди сверкнула гравировкой медь:

«Несчастные, как вы могли посметь?»

Последняя грозила тем катрена, Кто к ясновидца прикоснулся тлена.

Представьте, как их исказились лица!

Прах снова заключен – в особую гробницу.

Прошло еще под двести лет – На площадь выброшен скелет.

Словно российские в семнадцатом солдаты, Они тогда крушили прошлого палаты… Скелет весь день лежал в пыли – К нему под вечер лишь пришли:

Одумались тогда солдаты, Припомнивши, как он когда-то Тем революции помог, Поскольку сам ее предрёк… Цвела вечерняя заря – В стене, напротив алтаря, Вновь замурован был скелет.

Как знать – теперь на сколько лет?

ПРОРИЦАТЕЛЬ

Туманна даль времен:

Не скажешь что вначале – Событий ли неясный сон, Иль то, как их истолковали… Как часто шепоток да слухи Слона там делали из мухи.

Мы в этой ауре живем и умираем И часто истинную правду–то не знаем.

Каким же предстает нам Нострдам – Кумир и косметолог милых дам… Сколь часто смутные его катрены Вкрапленьем были в косметическую пену!

И зародились его глюки, По мненью нынешней науки, Как резонанс тем тоненьким намекам В его мозгу, пораненном глубоко… В психушке с информацией похуже, Но бредит псих, представь, тем, что снаружи.

А у Мишеля информации – навалом, Да он умен – Вот и начало!

Раз угадай, другой – Реклама!

Причастны к ней обычно дамы.

И распускать умеют эти слухи И девы юные и древние старухи.

Зимою, как знаем, частеньки пожары – От жарких ли дров, иль трубы слишком старой.

Но вот предсказать, что сгорит, мол, избенка Тут надобен ум посильней, чем ребенка.

Отцу подражать захотел сын – Мишутка.

И с ним приключилась такая вот шутка:

Что город сгорит - предсказал как то он, Но как поджигатель он был и казнен.

Был нужен искусный и тайный поджог:

Устроил его и скорей наутек.

Запомнят соседи начало – конец, А ты ясновидца заслужишь венец… (Вот яркая саморекламы картинка А был то рассказ о двух маленьких свинках.

Над ним посмеяться хозяин решил:

А ну-ка, задам я Мишелю загадки.

А коли не выйдет, то взятки-то гладки).

Приехав однажды в село Бар-де-Люк, (Лечить приглашен был старушки недуг).

Гуляя с хозяином в замке их ФЭН, На скотный их двор приглашен был затем.

«Что будет? - хозяин провидца спросил, С двумя моими милыми свинками?»

Ответ Нострадамуса четко гласил, Мол съедены будут с щетинками, Но… черного повар поставит на стол, А белого! Белого скушает волк… Но замка хозяин, месье Флоринель, Поставил коварную в общем-то цель.

Зарезан был белый, на вертел надет.

И повар решил: пусть огонь подождет.

Домашний, ручной подобрался волчина – И с вертела быстро исчезла свинина.

И черный был подан подсвинок к обеду, Тогда Фроринель и продолжил беседу… Но вызван был повар, мол так-то и так.

Что черный, что белый - единый, мол, смак.

Истории этой не встретишь в катренах, Но она не осталась и в замковых стенах.

Кто скажет теперь, кто Мишелю помог?

Изворотливый ум да флоринов мешок!

Харчевню построил позднее вассал, Безбедно в ней жил, да винцо попивал.

Но может был куплен и сам Флоринель.

Прославиться громче – чем это не цель?

Но вот и иные его предрешенья Не могут не вызвать улыбку сомненья:

То диво ли, что Медичи сыны – Четыре из семьи все стали королями… Ну что ж? Ведь во дворце не зря же рождены.

А что убиты? Так судите сами, Иль опыт изучите в Турции ль, в Иране.

Шел век, что крови тек ручьями.

И короля того напомнить я не прочь,Что заказал Варфоломея ночь.

Не диво, были и дуэли.

В них рыцари в опор летели На друга, вовсе не врага, Набычив острые рога… Ломались копья друг о друга, И конская рвалась подпруга.

Осколком этого копья Глаз выколот у короля… А что погиб он? – Эко диво!

И ныне лечат косо-криво.

Кровопотеря ль, менингит – Всё нынче гибелью грозит.

Что деньги врачам приносило всегда?

Конечно, болезни – чужая беда.

Но больше всего тем, кто был знаменит.

К кому Гарибальди лечиться спешит?

Герой обратился тогда к Пирогову, Его подчиняясь к единому слову.

Тургенев лечился у доктора Белого, Широко известного, хоть неумелого… Любая известность – помощник успеха – Театра ль коснись, иль эстрадного смеха.

Любой, пусть позорный, но громкий скандал - Какие он толпы зевак собирал… Он был невысокий и плотный сангвиник, Всерьез не болел – обошелся без клиник.

До года последнего – розовощёк.

Жевал аккуратно, не выпятив щек.

(При том, что хороший имел аппетит).

А речь его редко, но четко звучит.

Еврей – он был ревностный христианин, И не было для отлученья причин.

И вот еще – долго подагрой страдал.

То знак – гениальности, кто–то сказал.

Мишель знаменитости рано достиг, Еще до созданья предвиденья книг.

Его прославляли и чудо-пилюли, Что золота много ему притянули:

Вот выжил больной, что пилюли жевал.

Умерший ж, о них ничего не сказал.

Вот так и катилась по Франции слава.

Реклама и ныне - такая ж отрава.

А как переводится то – Нострадам?

А просто: Берите! Своё вам отдам!

Когда расплылася великая Гондвана, В даль – дальнюю ушли материки, Индийского там засинела рана Подобьем некой прареки… То был морской дороги перекресток, Где пряностью дышал всяк корабельный груз, Там возвышался Праземли отросток (Тут космогонию писать я не берусь!) Куском затерянного мира Сокотра высится в волнах.

На человека наводила страх, Зверям была она квартирой.

В стране неписанных законов Ютился человек всегда… В помине нет давно драконов – Давно их кончилась еда… И сокотриец современный (С одеждою он не знаком!) – Певец, рассказчик преотменный, Владея сложным языком, Споет вам древнюю легенду Вблизи дымящего костра, Где закипает чайник медный, Коль досидишь с ним до утра:

Кровных в пещере ютилось два брата.

Жизнь их была как у всех – небогата.

Жалкое ложе, кострище, котел, Тесный загон, две коровы, козел… Только они были в вечной работе:

Младший – рыбалил, а тот – на охоте.

Были они безусловно дружны (Ни у кого пока нету жены!) Молвит старшой: «Наша дружба крепка И нерушима, как те облака…»

Младший заметил, чуть брови нахмуря:

«Смерть облакам, только явится буря.

Буря – для братства она не страшна.

Дружбу нарушить способна жена!»

Время пришло, и жену взял старшой.

Холост остался пока что меньшой… Ладно живется им, дружно втроем.

Ну, а что дальше - узнаешь потом.

Раз на сафари умчался старшой, Брату доверив остаться с женой… Впрочем отлично то знаете все вы Все по Эдем, и про Змея, про Еву.

Дале послушать, приятель, изволь:

Здесь дама сыграла змеиную роль:

Тело призывно свое изгибая Вся извивалася Ева нагая… Младший отверг притязанья невестки, Ну и дождался, конечно, отместки.

Только вернулся охотник домой – Тут его встретил неслыханный вой:

«Брат твой – насильник, подлец и нахал.

Мной овладел и одежды порвал».

Как не поверить под слез излиянье.

«Просишь какого, жена, наказанья?» Молвил старшой, поднимаясь с колен.

Та отвечает: «Отрежь ему член!»

Вечер. Пора подоить им корову.

Старший, поверив змеиному слову, Брата отправил к коровам, во хлев.

Тот было начал, к буренке присев.

Старший ножом ритуальным как бритвой Мигом отсек, что звучало в молитве.

Боль и обида, и крови струя… Знаю, такого не вынес бы я.

В дальней пещере укрылся кастрат, Тот, кого раньше все кликали: «Брат».

Время болезни прошло и стыда.

Кажется, гладко там было всегда.

Только мочиться-то стало неловко, Но… тренировкой дается сноровка.

Впрочем, здоровые древние греки В позе такой же справляли вовеки.

Стал обживаться в пещере бедняга.

Видит – там жертвенник, трон и бумага.

Рядом двух ангелов видит крылатых Видом прекрасных, в одеждах богатых.

После он стал их осмысливать речь, Мол, дочку царя еще можно сберечь, Не то, мол, царевна внезапно умрет, Коль кто-то ей ладану не поднесет.

А ладану там, на Сокотре, премного.

К деревьям иным так и вьется дорога.

А тлеющий ладан, известно ли вам, Служил воскуреньями многим богам.

И даже Иисусу, как знаем, волхвами Был ладан вручен со другими дарами.

И уж не напрасно (я вам говорю) Был золота дар, что прилично царю.

Поскольку Иисус – человек был для мира, Затем был еще в тех дара ему – мирра.

Его применяли для тел умащенья (Ведь он замедляет покойного тленье!) Он знал ли – не знал, кто такой был Иисус, Об этом судить не готов – не берусь.

А только он ладан принес во дворец, Поджег, воскурил – и болезни конец.

Царь тотчас здоровьем объятую дочь Был замуж отдать за беднягу непрочь.

Да так и случилось – стал зятем царя.

Но, как понимаем мы ныне, - все зря!

Ведь трон упрочает когда есть наследник.

Мы ж помним каким был наш царь привередник.

Не зря называли все Грозным царя, Что шесть раз женился, да только все зря.

Хотя тот сюжет совершенно не нов – Мы помним, что правил потом Годунов.

И в дальних краях (твердо ведаю я!) Коль ценится кровь, то, конечно, своя.

Примером там были обычаи львов.

Надеюсь, всяк это прослушать готов:

Вот в прайде погибнет старейший – отец, И всем его отпрыскам тотчас конец.

А новый хозяин священного ложа Все силы для дел размноженья положит.

Обычай иной есть среди мусульман (И в этом совсем не повинен Коран!) На лишнюю шею – из шелка удавка, Ведь трон – это стул, никакая ни лавка.

Нашелся «Отрепьев» близ царского трона (Ему видно снилась Сокотры корона).



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«1 © Гуртовцев А.Л. Разум против религии (фрагмент из книги ”Философия жизни, здоровья и смерти человека”) Янв.2011 - дек.2012 гг. “Но что такое жизнь? И мертва ли та материя, которая находится в вечном непрерывном законном движении, где происходит бесконечное разрушение и созидание, где нет покоя?” Владимир Вернадский, русский ученый-энциклопедист, 19-20 вв. “Разум - способность человека познавать сущность явлений реального мира и изменять свою жизнь с учетом этого знания” Аркадий Гуртовцев...»

«КНИГООБЕСПЕЧЕННОСТЬ учебной литературой студентов РНИМУ им. Н. И. Пирогова по специальности Стоматология № Дисциплины Автор, название, место издания, Количество п/п издательство, год издания учебной и экземпляров учебно-методической литературы 1 2 3 4 Гуманитарный, социальный и экономический цикл Философия, биоэтика Фролов И.Т. и др. Введение в философию. М. Республика. 2007. Силуянова И. В. Руководство по этико-правовым основам медицинской деятельности. М. МедПРЕСС - ИНФОРМ. 2008. Правоведение...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ МИГРАЦИЯ И МИГРАЦИОННАЯ ПОЛИТИКА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Научный доклад МОСКВА, 2011 1 УДК 314.7 ББК 60.2 М 32 Миграция и миграционная политика Российской Федерации: Научный доклад. – Под ред. д.э.н., проф. С.В. Рязанцева. – М., 2011. – 167 с. В настоящем докладе дан комплексный анализ миграционной ситуации в Российской Федерации в 1990-2000-е гг. Рассматриваются проблемы достоверности официальных статистических данных о...»

«История социологии © 2001 г. И.А. ГОЛОСЕНКО ЕВГЕНИЙ ДЕ РОБЕРТИ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ПРОФИЛЬ ГОЛОСЕНКО Игорь Анатольевич - доктор философских наук, главный научный сотрудник Социологического института РАН (Санкт-Петербург). Среди зачинателей социологической науки в России особое место занимает философ и социолог Е.В. Де Роберти (1843-1915), которого его современники назвали пламенным позитивистом. Род Е.В. Де Роберти имеет генеалогические корни в Испании, Португалии и Франции, а его полное имя...»

«Артур Шопенгауэр Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа А.Шопенгауэр. Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа Смерть – поистине гений-вдохновитель, или музагет философии; оттого Сократ и определял последнюю как заботливую смерть. Едва ли даже люди стали бы философствовать, если бы не было смерти. Поэтому будет вполне естественно, если специальное рассмотрение этого вопроса мы поставим во главу последней, самой серьезной и самой важной из наших книг. Животное...»

«КАРАБАЕВА Карлгаш Дияровна ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ ЕВРАЗИЙЦЕВ (на основе воззрений музыкальных деятелей евразийства) Специальность 09.00.04 - Эстетика АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Москва – 2010 Работа выполнена на кафедре эстетики философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова Научный руководитель: доктор философских наук Коломиец Галина Григорьевна Официальные оппоненты: доктор философских наук Маслин Михаил...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКАЯ ПРАВОВАЯ АКАДЕМИЯ МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОСТОВСКИЙ (Г. РОСТОВ-НА-ДОНУ) ЮРИДИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ (ФИЛИАЛ) СПЕЦИАЛЬНОСТЬ 030501.65 ЮРИСПРУДЕНЦИЯ КВАЛИФИКАЦИЯ – ЮРИСТ КАФЕДРА ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВЫХ ДИСЦИПЛИН ПАРЛАМЕНТСКОЕ ПРАВО Учебно-методический комплекс Ростов-на-Дону 2012 ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО...»

«Священник Алексий Слюсаренко Иванов, ивановцы, ивановщина О Паршеке и его детках Священник Алексий Слюсаренко Иванов, ивановцы, ивановщина О Паршеке и его детках КРИТИКА СЕКТАНТСКИХ УЧЕНИЙ Издательство Христианская библиотека 2009 УДК 2(47) ББК 86.39(2) С 49 Рекомендовано к изданию Центром религиоведческих исследований во имя сщмч. Иринея, еп. Лионского Священник Алексий Слюсаренко С 49 ИВАНОВ, ИВАНОВЦЫ, ИВАНОВЩИНА. О Паршеке и его детках. — Нижний Новгород: Издательство Христианская...»

«МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН О ДИВИНАЦИИ Книжная лавка http://ogurcova-portal.com/ Текст приводится по изданию: Марк Туллий Цицерон. Философские трактаты. М., Наука, 1985. Ответственный редактор, составитель и автор вступительной статьи доктор философских наук Г. Г. Майоров. Перевод с латинского и комментарии М. И. Рижского. Марк Туллий Цицерон О ДИВИНАЦИИ Книга I I. (1) Существует древнее мнение, ведущее свое начало чуть ли не с героических времен 1; мнение, которого придерживаются и римляне и все...»

«Бхагаван Шри Раджниш (Ошо). БИБЛИЯ РАДЖНИША. Том 3, книга 2 Беседа 16. СВЕРХЧЕЛОВЕК: ФАНТАЗИЯ ДЛЯ НЕПОЛНОЦЕННЫХ http://ezoki.ru/ -Электронная библиотека по эзотерике 14 января 1985 года Бхагаван, Разве видение нового человека не похоже каким-то образом на идею о сверхчеловеке? Идея о новом человеке не только не похожа на идею о сверхчеловеке, но является прямо противоположной. Сверхчеловек - это неразрывная связь с понятием о старом человеке. Новый человек - это разрыв связи с понятием старого...»

«Uotinen, Mikko. Larin Paraske: elmnkerrallinen kuvaus.Viipurin Uusi kirjapaino, 1911. Перевод А.К.Молчанов Уотинен, Микко. Ларин Параске: биографический очерк.Выборгская Новая типография, 1911. 2 Предисловие переводчика Книга непростая. Написана неровно, несбалансированно, однако содержит немало интересных моментов. В какой-то мере она характеризует и Ларин Параску, и Микко Уотинена, и обстановку того, кстати, не столь уж давнего времени в полусотне километров севернее Петербурга. Общепринятая...»

«Ю.К.Щуцкий КИТАЙСКАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ КНИГА ПЕРЕМЕН 2-е издание исправленное и дополненное под редакцией А.И.Кобзева М.: Наука, 1993 От редактора ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ А.И.Кобзев. Китайская книга книг [cхемы к статье] А.И.Кобзев. Краткая биография Ю.К.Щуцкого Ю.К.Щуцкий. Жизнеописание В.М.Алексеев. Записка о научных трудах и научной деятельности профессоракитаеведа Юлиана Константиновича Щуцкого А.И.Кобзев. Библиография работ Ю.К.Щуцкого и о нем Н.И.Конрад. Предисловие к первому изданию Китайской...»

«ВЕСТНИК МОРСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА Серия Теория и практика защиты моря Вып. 28/2008 УДК 504.42.062 Вестник Морского государственного университета. Вып. 28/2008. Серия: Теория и практика защиты моря. Владивосток: Мор. гос. ун-т, 2008. – 147 с. В сборнике представлены научные работы сотрудников Института защиты моря Морского государственного университета имени адм. Г. И. Невельского, а также других институтов и организаций, посвященные проблемам предотвращения загрязнения моря от...»

«В.В. Солодников, И.В. Солодникова КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА: ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПЕРЕЖИВАЕМОГО ОПЫТА СОЛОДНИКОВ Владимир Владимирович – доктор социологических наук, профессор прикладной социологии Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ). Email: solodnikovv@mail.ru СОЛОДНИКОВА Ирина Витальевна – доктор социологических наук – профессор факультета психологии РГГУ. E-mail: 14a20ivs@mail.ru В статье на основе анализа современной зарубежной и отечественной философской,...»

«Шопенгауэр //Молодая гвардия, Москва, 2003 ISBN: 5-235-02551-2 FB2: “kontiky ” kontiky@gmail.com, 2005-12-06, version 1.2 FB2: “Ihtik ” ihtik@ufacom.ru, 2005-12-06, version 1.2 UUID: 0735AD83-8A78-400C-ADF1-3A1B1C790145 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Арсений Владимирович Гулыга Искра Степановна Андреева Шопенгауэр (Жизнь замечательных людей #846) Это первая в нашей стране подробная биография немецкого философа Артура Шопенгауэра, современника и соперника Гегеля, собеседника Гете,...»

«ПРЕДИСЛОВИЕ ОГЛАВЛЕНИЕ Абрамова Г. С. А 16 Возрастная психология: Учеб. пособие для студ. вузов. - 4-е изд., стереотип. - М.: Издательский центр Академия, 1999.-672 с. ISBN 5-7695-0303-3 Проблемы возрастной психологии, рассматриваемые в книге, подчинены основной теме - становлению человека, формированию жизненной позиции, обеспечивающей его полноценное существование в нашем непростом, меняющемся, а порой и опасном, мире. Книга адресована студентам-психологам, философам, социологам и всем тем,...»

«Юрий Федорович Щербатых Борис Федорович Иванов Тридцать четвертый мир Серия Кай Санди, книга 4 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=119192 34-й мир: ЭКСМО-Пресс; М.; 1996 ISBN 5-85585-864-2 Аннотация Осваивая новые миры, Человек несет с собой все человеческое – и хорошее, и плохое. Душа человека остается душой Человека. Но всегда ли захочет оставаться Человеком сам Человек? Решение этой, казалось бы, философской дилеммы задаст немало работы Каю Санди и его коллегам. Содержание 4 1 4 2 81...»

«подписаться на rss-канал купить Православную энциклопедию Материал из Православной Энциклопедии под редакцией Патриарха Московского и всея Руси Кирилла БУЛГАКОВ Т. 6, С. 340-358 опубликовано: 01 ноября 2009г. БУЛГАКОВ Содержание Биография и эволюция взглядов Сергий Николаевич (16.06.1871, г. Ливны Орловской губ.Периодизация творчества 13.07.1944, Париж), прот., экономист, философ, богослов. Философия хозяйства Учение о творении Биография и эволюция взглядов Софиология Род. в семье священника...»

«ВОСТРЕБОВАН ЛИ СЕГОДНЯ ГУМАНИЗМ? В обсуждении принимают участие доктор философских наук, профессор, проректор по научной и издательской работе, директор Института фундаментальных и прикладных исследований Московского гуманитарного университета В.А. Луков, доктор философских наук, профессор, академик РАО, главный научный сотрудник Института философии РАН Л.П. Буева. Ведет круглый стол доктор философских наук, профессор П.С. Гуревич. Гуревич П. Однажды некто Гитлодей отправился в морское...»

«Диагностика нравственной самооценки подростков 47 Исследование нравственной самооценки показало, что у большинства респондентов преобладает завышенная самооценка. Многие подростки испытывали затруднения в написании мини-сочинений, некоторые вообще отказывались писать, часть из них писали по дватри предложения, некоторые давали более развернутый ответ. Таким образом, актуальной является разработка и внедрение программы духовно-нравственного воспитания, ориентированной на исследование подростком...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.