WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«1 Четыре основателя нашего семейного древа 2 Эстер Альперина-Свердлова ЛЕГЕНДЫ МОЕЙ СЕМЬИ Поиски и находки, правда и вымысел о нашей родне Иерусалим Филобиблон 2012 3 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Сколько она тогда вынесла! Сколько болела! Правая рука так искалеченной и осталась. Господи! За что? Чем мы Тебя так разгневали? Если сложить все наши беды и напасти в один ряд, то конца от начала не увидеть. И погромы, и грабежи, и война, а потом этот, будь он неладен, НЭП… Хотя говорить о тех нэповских годах плохо – грех. И опятьтаки, надо отдать Добе должное. Развернули они с зятем большую торговлю в те годы. Заработали большие деньги.

Мне все рассказывал Яков. Доба – молчала. А зять мне шепотком, шепотком… И все хвалил Добу. Рассказывал, какие дела проворачивала. Она таки рождена быть балабостэ*! Но недолго длилось наше счастье. Ночью пришли законные власти и все подчистую, что было в доме, забрали. Хорошо еще, что Доба кое-что припрятала. Так чем отличается погром черной сотни от их законного грабежа?

Ой, утюг! Совсем остыл! Я со своими думами! В печи еще угли горячие остались. Добавлю красненьких, и опять мой утюжок зашипит. Белья еще много. Надо забрать из шкафа Абрама сорочки. Он меня просил их перегладить.

Соня целую ночь с ребенком крутилась. И чего это малышка не спит? Орет на весь дом. Хорошо еще, Лазарь Соне по ночам помогает. Авремеле как убитый спит, а Лазарь, хоть еще и мальчишка, а вскакивает, берет у Сони девочку и песенки ей свои поет. Я вчера не спала – слышала! Смех, да и только! Качает он ее и поет: «Кричишь, дура, ума нет, перестанешь или нет?» А откуда ему всякие баю-баюшки знать? Ему еще и восемнадцати нет! Он озорник, шутник! Все у него хаханьки-хиханьки.

Да, так о чем это я? О рубашках? Потом поглажу! Надо только, чтобы Доба не видела. Ревнует она меня к сыну. А чего ревновать? Он и ее любит. Ну, не буду душой кривить, меня любит чуть больше. Так я же его вырастила, выходила. Он на меня похож. Я его и к чистоте приучила, и к ласке. Первый внук – последний ребенок. Не могу сказать, что и других не люблю. Но Авремеле! Вот он больше других пострадал от этого НЭПа. Забыла, какое слово они Хозяйка (идиш).

тогда говорили. Вообще, он как из семьи раскулаченных.

Лишенцы! Вот такое слово придумали! А кто кого чего лишил? Ему власти учиться не разрешили. Вот те, кто не дал ему пути, и есть лишенцы! Лишили его права учиться!

Так и тут Доба придумала. Послала его к брату, моему младшему сыну Неме. Тот не был нэпманом. А внук у меня молодец! Его заставляли отказаться от родителей. На бумаге надо было обещать, что отказывается он от отца и матери. Вот как! Отказался – учись, не отказался – нет тебе учебы. Или я совсем глупая, или те, что придумали такие дела, не умные. Не понимаю я, как это можно отказаться от своих корней, своих родителей. Это точно, что я многих вещей уже не понимаю. Вот только подпись под заявлением внук не поставил! Остались еще четыре наволочки.





Спина болит, а надо торопиться. Скоро все проснутся. Да и углей почти что не осталось».

– Мама, доброе утро! Что ты тут с утра наводишь мне свои порядки? Я же вчера разгладила белье на рубле и каталке. Ты опять за свое взялась? Тебе делать нечего? Иди, полежи еще, поспи!

– Доченька! Ты же знаешь, дети любят, чтобы простыни были гладенькие, ровненькие. На качалке и валике так не получится!

– Ты всю жизнь меня учишь, ты всю жизнь меня проверяешь! Я у тебя и неряха, и грязнуля! Сколько можно?

Хватит! Когда ты уже дашь мне покой! У тебя что, нет места, где жить, кроме как у меня? Поехала бы к Неме с Любой, к Иосифу. Или Голда тебе не дочь? Так нет, ты сидишь у меня! Перестань квохтать и баловать мне детей.

– Посмотри, тохтере*, как я пеленочки и распашонки погладила. Девочке будет приятно!

– Что, у матери ребенка маникюр отпадет, если она сама постирает и погладит белье для ребенка?

Доченька (идиш).

– Ну зачем ты Соню задеваешь? Ты же слышала, как малышка целую ночь плакала. Она же намаялась за ночь.

Перестань, Добе!

Из спальни выходит заспанный Абрам. Он подходит к бабушке, чмокает ее в щеку и подходит было к матери, но та, дернув плечом, отрезает:

– Мне этого не надо! Садись завтракать!

Бобэ не отвечает. За нее вступается внук.

– Мама! Это я попросил бобэ перегладить мои рубашки. Я люблю, когда бабушка гладит и укладывает мои вещи. И вообще, перестань цепляться к ней! Я слышал, как ты уже с утра начала свои придирки. И не тронь Соню!

Получим комнату, уйдем от вас, она будет сама справляться со всем хозяйством. А пока ребенок маленький, я же попросил тебя ей помогать. Лучше посмотри, что у рукомойника творится. С вечера воду разлили, подойти невозможно! Опять вилка селедкой пахнет! Творог я кушать не буду. Дай мне яйцо и чай с хлебом. И поменяй мне тарелку! Эта грязная. Я тороплюсь на завод.

«Господи! С утра уже началось! Теперь целый день Доба будет бурчать и цепляться. Но Абрам прав! Доба, действительно, не большая чистюля. Сказать точнее, аккуратностью она не отличается! Сытно покормить, подобрать вещи, чтобы на дороге не валялись, постирать она умеет, но погладить белье, вытереть пыль? Уют она называет украшательством дома или цирли-мырли! Но Бог с ним, этим уютом! И все-таки надо отдать должное: главная забота Добы – здоровье детей. А теперь она все силы кладет на учебу! Авремеле все-таки образование получил. На заводе у него должность хорошая. Не знаю, что он там делает, кем-то там управляет. Цивочка, внучка моя старшая, учится! Зять мне говорил, что в школе она первая ученица была. А теперь в институте на химика учится! Как мы все переживали, когда она болела! Зять мой все время повторяет: “Алц фон дер насере коп!”*. Он таки прав! Выскочила она после бани с мокрой головой и получила воспаление уха. Ей даже операцию делали. Как это называлось – тропонация черепа. Может, и не так! Я эти новые слова не понимаю. Внуки смеются! Потешаются над старухой! Пусть доживут до своих внуков и пусть над ними тоже их внуки и даже правнуки посмеются. А я, что я? Мне уже обижаться не приходится! Чтобы не было хуже, невроко!»





В доме все постепенно просыпаются и наполняют его заботами.

– Бобэ! Ты не видела мою беретку? Где я вчера ее положила?

– Цивочка! Мейделе*! Я ее на вешалку повесила. Там, где твой спинжачок висит.

– Бабушка! Пиджак! Сколько тебя поправлять надо!

– Ну, так пусть будет пиджак. Я не спорю. Возьми беретку! Я тебе ее прогладила!

– Ну что ты сделала? Ее же гладить нельзя! Она же теперь на голову не налезет!

– Я ей сколько раз говорила, чтобы она не гладила все подряд. Нет! Она своей чистотой нас всех доведет до белого каления.

– Ладно, мама! Ничего с береткой не случилось. Ты, бабушка, не гладь ее больше. И кофточки мои трикотажные не трогай. Утюг горячий, и можешь повредить ткань.

– Что повредить?

– Трикотаж, из которого сделаны кофточки. Мама, у меня сегодня зачет. Я приду поздно. Не волнуйся. Папе передай, что я его газету взяла с собой. Мне сегодня урок по политграмоте проводить надо будет.

– Вот этого делать не надо! Ты же знаешь, что для него значит газета!

Все от мокрой головы! (идиш).

Девочка (идиш).

Последним в столовую выходит средний внук, Лазарь.

Зевает. Не выспался.

– Всем привет! Где мой завтрак? Опять творог со сметаной? Ма! Слышь? Ты мне пару копеек подкинь! Я вчера потратился немного.

– И куда это ты потратился?

– Как куда? Мне книги покупать надо.

– Только не надо мне байки рассказывать! На книги мне не жалко. Но я-то знаю, куда тебе деньги нужны! Ты же вчера до ночи гулял! Я видела. Гулять – гуляй. Но и учись, зунелю**! Ты мне потом еще и спасибо скажешь.

Сейчас твое время профессию получать.

– Понимаешь, маменю, или нет, – я еще молодой! Мне еще гулять хотца! Это твой любимчик Авремеле – старик!

Он уже свое отгулял! А у меня еще все впереди! Правильно я говорю, бобэ? Тебе опять с утра досталось?

– Ладно, ладно! Ты меня не защищай перед матерью. Я обойдусь как-нибудь. А что это ты за песенку ночью внученьке пел?

– Ты что, подглядываешь, подслушиваешь? Мне с племянницей уже и поговорить, спеть ей хорошую песню нельзя?

– Да нет! Пой! Я слышала, как ты ночью Соне помогал.

Она с ног падала, а ты девочку у нее взял, походил с ней по комнате, она и заснула. Только раньше другие песни пел.

А вообще, ты – молодец! Учись нянчить детей. Когда своих заведешь, жена будет рада такому мужу!

– Когда это еще будет! Я себя захомутать не дам!

– Ну, ну!!! Видела я таких шустрых! Ты со своими песенками и шуточками недолго один будешь! Ты же медом мазан! К тебе так и липнут, так и липнут девчата.

– А вот и Оленька встала! Ты уже умылась? Нет? Ну, так сначала позавтракай. У тебя еще время есть!

Сынок (идиш).

– Мама! Я уроки не все приготовила. Сегодня не хочу в школу идти! Я целую ночь не спала. Мне крики малышки мешали. Я еще спать хочу.

– Доброе утро! Это кто не хочет идти в школу?

«А вот и зять мой ненаглядный. Одет, обут, выбрит! Он такой аккуратный».

– Садись, Яков! Завтрак готов. Одна газета на столе, другую Циля с собой унесла – вечером прочитаешь.

– Ну, мама! Я не выспалась! – ноет младшенькая.

– Доба! Пусть Оленька посидит дома… – Ты опять, мама! Не порть мне ребенка!

– Я не вмешиваюсь, но девочка просит!

Слава Богу, утро прошло относительно спокойно. Все разошлись по своим делам. Только невестка с правнучкой еще спят. Доба обед затеяла. Можно еще полежать, подумать, вспомнить… «Дни летят! Годы проходят, не заметила я, как старость подкатила. Одна радость видеть детей, внуков в достатке и радости. Сейчас, вроде, все спокойно, но что-то тревожит, беспокоит. Может, мнительная я стала? Вчера на скамейке возле дома соседки говорили про какие-то темные дела.

Что это значит – НКВД? Надо будет у Цили спросить. Она – умница, про все знает! Рассказывали, что по ночам машины приезжают и людей увозят. Куда? Не говорили. Известное дело, куда! Я на своем веку и не такое видела. И еще говорят про вредителей. На заводах они какой-то вред делают. Кому это надо делать вред? Я у Абрама спрошу.

Он на заводе у себя видел этих, которые вредят! Что это со мной? Забываю я слова. Всегда память была хорошая, а теперь вот забываю. Помню, что было раньше: детство свое помню! Маму, папу, светлая им память, помню. Как я замуж выходила, помню! Я своего мужа Абрама до свадьбы, можно сказать, и не видела. Мне его мой отец выбрал и посватал! Хорошо, что он оказался хорошим человеком! А, бывало, выходили замуж и плакали всю жизнь. Только после хупы увидела я, какие глаза у моего мужа. Как голубое небо! Красивый он был! Мне все сестры завидовали!»

– Какое сегодня число, Доба?

– С утра было 19 декабря. Тебе и год сказать? 1936-й.

Мы три дня тому назад праздновали «большую дату»! Два года со дня свадьбы Абрама и Сони.

– Почему ты так говоришь, дочка? Для них это дата!

– Я хочу посмотреть, сколько еще дат они будут отмечать? С характером Сони они много не отметят!

– Доба! Ты к ней придираешься! Чего ты от нее хочешь? Она и красивая, и веселая, и Абрама любит.

– Хватит, мама! Ты, наверное, уже ослепла! Не видишь, как она над ним издевается?

– Я все вижу, моя доченька! Я еще нитку в иголку без очков вдеваю! Не слепая!

– Ты что, не помнишь, как она ему вчера вместо аспирина сахар в ложку насыпала и сказала, что это лекарство от головной боли?

– Так она была права.

– Что, надо давать человеку сахар вместо лекарства?

– Доба, ты же сама говорила, что он, когда чего-то не хочет делать или идти куда-нибудь, говорит, что у него голова болит. В доме не было этого лекарства. Бежать в город за этим самым аспирином? Он же, после того, как она ему на язык насыпала растертый сахар, сказал, что все прошло!

– Не сразу сказал, через полчаса.

– И ты думаешь, что через полчаса голова перестает болеть от сахарного порошка?

– Мама! Что ты хочешь? Чтобы я была на ее стороне?

– Не защищаю я никого. Почему ты Соню по имени не называешь?

– Не хочу и не называю! Она меня мамой не зовет.

– Сонечка молодая! Ей трудно! Терпение, доченька!

Привыкнет и будет тебя звать мамой!

– Хватит, мама! Вот что я хочу сказать: завтра воскресенье, надень свое новое платье в клеточку. Я хочу всей семьей в фотоателье пойти. Будем делать семейный портрет.

– С чего это вдруг?

– Вот так вдруг и пойдем.

– Ладно. Сниматься так сниматься! Какой платок на голову надеть? Забыла. Мне же на рождение черный кашемировый платок внуки подарили. Смотреть в зеркало?

Лучше не надо. Хотя почему бы и нет! Не все доживают до такого дня, когда с правнучкой фотографию снимают. Мне шестьдесят девять лет! Старая, но еще хочу пожить.

Вечером, за обедом, Доба объявляет, что вся семья завтра идет в фотоателье. Все согласны. Больше всех радуется Оленька. Для такого случая, для родителей и бабушки, наняли извозчика. Все остальные члены семьи пошли пешком. Доба взяла внучку на руки, а Яков помог теще взобраться на сиденье в фаэтоне. Так и поехали снимать семью «на память, на долгие годы». Старый еврей, фотограф с еще дореволюционных времен, хорошо знает свое дело. Еще больше он умеет найти подход к людям. Он это называет – «чтобы было выражение на лице». Он очень старается.

– Бобеню, вы садитесь слева. Вам удобно? Не напрягайтесь! Надо, чтобы было выражение на лице! Возле вас внучка. Как зовут барышню? Оля? Голда, значит!

– Нет, меня все Оля называют.

– Ну, Оля, так Оля. Головочку нагните налево! К бабушке! Это будет означать хорошее ваше расположение к ней. Вы же любите бабуню?

– Не бабуню, а бобэ!

– Так пускай будет у вас хорошее расположение к бобэ!

Я не против!

– А это кто? Правнучка? Вы мине хотите сказать, что эта маленькая куколка ваша правнучка? Киненгоренит!* Чтобы ви мне были живы и здоровы! Так кто же бабушка этой лялечки? Ой, мадам, я бы не сказал, что ви уже бабушка! Такие еще сами рожали в былые времена! Ах, эти былые времена! Ви, мадам, со своей внучкой справа садитесь. Держите ее крепко. Сколько годиков ей? Год и три месяца? Невроко! Крупненькая! Держите ее крепко, мадам-бабушка! Теперь мы посадим главу семьи. О! Отец!

Он всему голова! Пожалуйста, в середочку! Вот так! Вам хорошо? Не сквозит? Не дует? Это я для настроения говору! Чтобы было выражение на лице! Теперь мы детишек поставим. Ви, киндерлах**, ви за родителями становитесь.

Ви их стена! Я прав, мадам-бабушка? А где у нас молодые родители? Справа становимся, головки друг к другу наклоняем! Чтобы на фото любовь была! Молодой человек и барышня, вам налево. А теперь все посмотрели на меня!

НЕ ШЕВЕЛИМСЯ! Замерли! Все смотрят вот в эту окошечку! Сейчас птичка вилитит! Ой! Мадам! Крепче дерЧтоб не сглазить! (идиш).

Деточки (идиш).

жите ребенка! Она у меня в негативе шевелится. Внимание! Снимаю! Готово! Можете выдохнуть.

Все, действительно, выдохнули и отошли от своих мест. Шейна подумала: «Господи! И чего он суетится так.

Я даже устала от его разговоров!»

– Не хотите ли вы сфотографировать на долгую память прабабушку, чтоб она вам была здорова, с правнучкой? Не часто я такие фотографии делаю!

– Конечно, хотим, – не спрашивая Добу, выпалила Соня. – Бабушка, садитесь, я поддержу малышку. Мы в Полтаве ее с моими родителями отдельно сфотографировали.

– Сонечка! Не беспокойся, я ее удержу. Господи! Как бы не пошевелиться! Прижму-ка я ее посильней за ножки.

Крепенькая какая! Мне ее не дают на руки, а сейчас и мой час настал. Доверили!

– Ку-ку! Вот она, птичка! Готово! Кто у нас еще хочет на память сняться?

Пока фотограф менял пластинки с негативами, Соня взяла дочку на руки и случайно взглянула на свекровь. Та смотрела на нее в упор, сжав губы.

«Так, не угодила! Предстоит разговор! Ну и пусть! А я бабушку в обиду не дам! Должно быть фото правнучки с прабабушкой!»

Все застыли, как перед бурей! Что будет? Невестка против свекрови? Матери в доме не перечили! Обстановку разрядил Лазарь.

– Я хочу с Цивкой! Пойдем, сестричка, сбацаем танго перед аппаратом!

– Лазарь! Прекрати! Что о нас подумает товарищ фотограф? – грозно сказала Доба. Было видно, что она вся как струна натянута. Еще бы! Ее не спросили, с ней не обсудили и не получили ее согласие.

– Мадам! Фотограф о вас плохого не подумает! Фотограф любит шутников.

– Я только надену берет на голову, – сказала Циля.

– Не возражаю! Вам он очень к лицу, ваш берет. Бэрет – так сегодня модно!

«Скорее бы домой! Доба сегодня разозлилась не на шутку! Но Сонечка умница. Спасибо ей! Будет правнучка меня помнить!» – подумала Шейна.

– Мама, папа, может, и вы отдельно с внучкой сниметесь? – спросила Циля.

– Нет! Нам и этих трех фотографий хватит! – отрезала Доба.

Молча вышли из ателье. Не помогли шуточки фотографа, взгляд у Добы недобрый. Все предчувствуют семейную бурю.

– Пойдем погуляем! – предложил Лазарь. – Соня! Абрам, Цилька! Вы не против? Мамеле, ты нас отпускаешь? – Лазарь подмигнул сестре. Сама того не понимая и даже не осознавая, настроение поправила внучка. Ее держал на руках Абрам, и вдруг она потянулась к бабушке. Доба расплылась в улыбке, протянула к ней руки и растаяла.

– Идите! Кто вас держит! К обеду приходите! У меня сегодня есть чем вас удивить!

– Я тоже с вами хочу! Мама, я с ними пойду! – попросила Оля.

– Пусть и она с вами погуляет! – не то разрешила, не то приказала Доба.

Домой опять ехали на извозчике.

– Ну, как вам фотограф, мама? – уже дома спросил тещу Яков.

– Ох, как я от него устала, даже голова разболелась.

Доба! А с чего это ты задумала делать семейный портрет?

– Мы не хуже других! Тебе она показывала фото ее семьи?

– Это, когда дети летом в Полтаве были?

– Ну да! Шуры могут сниматься, а мы – нет?

– Теперь понятно! Ничего ты, Добе, не делаешь просто так. Это я уже давно подметила. Ну, ничего, будет и у нас семейное фото, и мое с правнучкой. Напрасно ты, моя дочь, так обиделась на Соню! Она права! Это ты должна была предложить! И молчи! Я в этот раз не хочу слышать твоих выговоров, – все это бабушка Шейна-Элька сказала так, что умная Доба не возразила и не перечила. Доба – умная! Она умела проигрывать и отступать!

Вечером, за большим столом, собралась вся семья.

Шум, смех, особенно хохмит Лазарь. И в кого он такой?

Шейна смотрит на внука и ждет, что он сейчас «выкинет».

– Ты опять девок вчера вечером развлекал? – спросила Доба, – я видела. Смотри, Лазарь! Доиграешься!

Лазарь хлопает в ладоши, потирает руки и, приплясывая, поет частушки или новые «красномольские» песенки.

Это больше всего злит Добу. Она терпеть не может его выходки, а пуще всего, когда он заводит: «Наш паровоз, вперед лети!»

– Уже прилетели! – комментирует она.

Лазарь не унимается. Он подбегает к бабушке, берет ее за руки, тащит танцевать и поет: «Ах вы сени мои, сени, сени новые мои!»

У Лазаря в запасе много песен и выдумок. Бобэ отбивается от него, приговаривая:

– Гинуг*, Лейзер! Гинуг! Хватит, Лазарь!

Все смеются, а Соня больше всех. Ей нравится веселый нрав деверя и его песенки.

Обед удался! Все рассказывают какие-то новости, шутки, смех. Веселый народ живет в теремке!

Первым поднимается Яков.

– Завтра рано вставать. Я иду спать. Добеле, ты идешь?

– Вот только уберем со стола.

– Мама, идите, мы сами уберем, – говорит Соня.

Наступает тишина. «Мама!» Соня впервые назвала свекровь мамой. А она, словно не замечая недоумения, продолжает:

– Абрам, Цилька, Лазарь, давайте, несите посуду на кухню, я помою! – Соня сказала это, прекрасно понимая, Хватит (идиш).

что сегодня она победитель, а побежденных не бьют! И еще поняла Соня, что с этого дня начинается отсчет ее противостояния со свекровью.

Шейна тоже поднялась со стула, обняла за плечи младшенькую внучку Оленьку.

– Идем, мое сердечко! Я тебе сказочку расскажу на сон грядущий!

А по дороге тихо шепнула Добе:

– Ну, что я тебе говорила? Привыкнет и скажет тебе «мама».

– Ладно, ладно! Поживем – увидим!

– Бобеню, расскажи про дедушку! И про погром. Где вы жили, когда был погром? В Воронеже?

Бабушка садится на край Оленькиной кровати и начинает рассказывать.

– Было это в 1919 году. Цивочка была совсем крошечка. Было ей, ну месяцев девять, не больше.

– А где все тогда жили?

– Тогда мы жили в городе Ромны. Мы были не бедные.

Дом у нас на главной улице были. Твой дедушка Абрам покупал их еще до этой революции. Твоя мама – старшая наша дочка – вышла замуж за твоего папу. Он приехал к нам из города Александрии. В приданое мы дали им два дома!

– А зачем два! Вы что, были буржуями?

– Что ты? Какие буржуи? Один дом для жилья, другой, чтобы на съем квартирантов брали. Жили совсем неплохо.

В 1914 году родился твой старший брат Абрам. Ты знаешь, почему мы его так назвали? Потому что моего мужа, твоего дедушку, звали Абрам, по фамилии Гинзбург.

– Вот теперь я поняла, почему мы Альперины, а ты Гинзбург.

– А до фамилии Гинзбург я была Левина. И моего папу звали Давид.

– И теперь ты Софья Давидовна! А раньше ты была Шейна-Элька!

– Времена теперь другие! Имена дают на русский манер. Хотя мне совсем не нравится мое новое имя. Но ничего не поделаешь.

– А меня назвали Голда, а теперь я Оля. И мне нравится это имя.

– Ну и живи долгие годы с этим именем – Бабушка, рассказывай дальше… – Умер мой муж, твой дедушка, умер еще в 1905 году.

Твоей маме было только четырнадцать лет. А замуж за твоего папу она вышла в 1913 году. Через год началась мировая война. Твоего папу взяли в армию. Ты еще тогда не родилась. Тогда это была царская армия. Он вернулся домой, и через год или меньше родился Лазарь, а потом Циличка. Мы тогда все еще жили в городе Ромны. В тот год там начались большие погромы. Мы себе место устроили, чтобы от погромщиков прятаться. Однажды услышали шум, похватали в руки все, что могли, и побежали в укрытие. Циличку в коврик завернули. Добежали. Спрятались. Стали ковер раскрывать, а девочки нет. Тут твой папа побежал ее искать. Бежит и видит: лежит девочка и даже не плачет. Взял он ее, и назад к нам в подполье.

– А что такое подполье, бабушка?

– Это под досками пола. Вот у нас дома есть погреб?

Там, где мы картошку и соления держим? Так это называется подполье. Мы готовились к погрому, выкопали большую яму, тряпки на землю постелили, добро наше туда перетащили и ховались.

– Расскажи о Моисее. Он был папин папа?

– Хороший был человек. Умный, ученый. Его все писателем звали. Всем он письма и прошения писал. А какой силы был человек! Подковы гнул! Как-то раз был погром… В комнату заглянула Доба.

– Мама! Прекрати рассказывать ребенку всякие ужасы на ночь. Я тебя прошу. Перестань! Ей потом сны плохие снятся! Она очень мнительная.

– Хорошо, хорошо! Не буду! Спи, моя хорошая. Подрастешь, я тебе все расскажу. Ты все запоминай, своим деткам расскажешь. Как мы жили, какие у тебя дедушки и бабушки были.

Бабушка поцеловала Оленьку. Поправила одеяло и пошла к своему месту за печкой. В доме все уже улеглись спать, было тихо, и только часы-кукушка отстукивали секунды, минуты и часы жизни. Шейна хотела спросить кукушку: «Кукушка-кукушка! Сколько мне жить?!» – и улыбнулась. Кукушка не настоящая, да и зачем ей знать, сколько лет еще осталось жить. Шейне умостилась на кровати, согрелась и опять, уже в который раз, начала вспоминать.

Жизнь прошла, а она помнит все, как будто вчера это было.

Сколько еще суждено ей прожить на этом свете?..

Прошло несколько лет. В 1937 году Абрам и его семья переехали в комнату, которую им выделили на заводе, а потом они и совсем уехали на Украину, поближе к Сониным родителям. В 1939 году у них родился второй ребенок. Мальчик.

Женился Лазарь. Привел домой девушку, которая в 1939 году родила вторую внучку – Эллу.

В мае 1941 года отыграли свадьбу Цили, и вот тогда-то решила наконец-то Шейна поехать в родной город Ромны, где жила младшая дочь Голда с семьей. Ромны – город ее детства и юности, город, где она была счастлива со своим мужем Абрамом.

– Мама, вернешься, как только соскучишься, – провожая в дорогу, говорила Доба. Что-то тревожило ее. Промелькнула как молния мысль: «Вижу маму в последний раз!» Отогнала это предчувствие! «Какая-то глупость!»

Обняла, прижала к себе старенькую мать, и опять как током: «В последний раз обнимаю маму!»

Всю дорогу домой старалась успокоиться, но что-то болело, саднило в груди.

Предчувствие не обмануло. 22 июня грянула война. Одну за другой шлет Доба телеграммы: «Срочно возвращайся!»

Вызвала на переговорный пункт. Пришла Голда.

– Голда, срочно приезжайте к нам. Как мама, здорова?

– Как же мы уедем? А кто за садом, огородом, домом будет смотреть?

– Вы что там, все сдурели? Какой дом? Какой садогород? Война! Немцы скоро у вас будут.

– Не паникуй! Говорят, что немцы культурные люди.

Может, и обойдется! Слышала: «Победа будет за нами!»

– Все это не так! К нам со всей страны съехались родичи. Собираемся в Сибирь. Не слушайте никого. Соберите необходимые теплые вещи – и к нам. Как мама?

– Мама ничего, держится молодцом, вот только чуток приболела. Кашляет!

– Тем более срочно к нам! – уже не говорила, а кричала Доба.

С тяжелым сердцем шла она домой. Она понимала, что сестра не послушает ее. Слишком привязана она к тому дому, который с большим трудам купили они с мужем в 1936 году.

В это время в доме под горой собрались родичи из всех городов. Женщины готовили еду, дети играли во дворе, расспрашивали друг друга о положении в тех местах, откуда бежали.

– Что сказала Голда? Они уже собрали вещи? Когда их встречать? – спросил Яков.

– Куда там! Им, видишь ли, дом жалко оставить! Боюсь, что не приедут они! Нет, не увидим мы их, не привезут они нашу маму.

Яков никогда не видел жену такой растерянной. Он помнил – когда его приходили арестовывать, она держалась как железная, а тут он увидел на ее глазах слезы.

– Ну, гинуг, шеен, зиселе майне! Ну, хватит, моя сладкая!

Доба и Яков между собой всегда говорили на идише, хотя они давно научились понимать друг друга без слов:

по взгляду и по жесту. Сдержанность в их отношениях была всегда, даже когда они были совсем молодыми. Но в этот раз Яков, сдержанный Яков, заговорив с женой на родном языке, назвал ее так, как называл в исключительных случаях. Доба подошла к нему, Яков, который был ниже ее ростом, обнял ее и посадил на стул, положил руки на плечи и крепко сжал их. Он хотел защитить жену, детей, внуков от всех бед, которые посыпались на них со всех сторон.

А беды сыпались как из рога изобилия. Только «изобилие» на этот раз было очень горьким.

Старший сын с первых дней ушел добровольцем на фронт. Лазарь – студент третьего курса мединститута – получил повестку о призыве, а ему оставалось еще один год учиться, и тогда бы он врачом ушел на фронт. Только в мае была свадьба у Цили, а вчера ее мужа, музыканта по профессии, забрали в армию.

Дом наполнили бежавшие от войны люди: Соня с двумя детьми и родителями, ее сестра, после тяжелой болезни, с девятимесячной девочкой, брат Добы с семьей – все ютятся в их, не бог весть каком по величине, доме. Спят на полу, в комнатах, в зале и даже в кладовке.

Мысли не дают покоя. Стук в дверь. Доба открывает – на пороге новые беженцы. У Якова первая мысль – куда их разместить.

– Не беспокойтесь! Мы только до вечера. Нас Арон вечером к себе заберет.

– Я уже ни о чем не беспокоюсь. Я теперь вообще железная, – говорит Доба, выглядывая из-за спины мужа. Они оба отступают, чтобы пропустить родственников в дверь дома.

Вот теперь дом – настоящий терем-теремок. Всех и не сосчитать. А зачем считать? Разве у евреев считают людей? Все свои – и близкие и далекие. Семья! Мешпохе!

Дай Бог всем выжить!

Ну, а Шейна-Элька Давидовна, ее дети и внуки?

Нет, не послушала сестра Голда Добу. Боялась оставить дом. Поверила рассказам, что во время прошлой войны немцы были люди как люди и очень хорошо относились к евреям.

Не успели оглянуться, как немцы были уже в городе.

Первое время они не притесняли местных жителей. Поселившись в доме Абрама и Голды, они почувствовали себя полными хозяевами. Голда должна была стирать их белье, готовить еду. Они добрли после сытного Голдиного борща и иногда давали Розочке шоколад.

В сентябре было объявлено: всем евреям собраться и с вещами следовать на территорию обувной фабрики.

Голда, ее муж Абрам, их дети Давид, Таня и Роза собрали вещи. Хотя на дворе стоял сентябрь, было еще тепло.

– Собираем теплые вещи, – сказала Розочка.

– Почему теплые? – спросила Таня.

– Так велела по телефону тетя Доба.

– Тетя звала нас в Сибирь. Там всегда холодно, а мы у себя дома, и пока еще тепло. Я думаю, мы скоро вернемся домой, – возразила Таня.

– Бобэ, а ты почему не собираешься?

– Ой, киндерлах*, что-то мне совсем сегодня неможется. Я вам в тягость! Кому я нужна такая старая? Может, они меня и не хватятся… – Мы без тебя не пойдем. Попей водичку, полегчает!

Мамеле, не капризничай! Вставай!

Так, под руки, и повели старую Шейну-Эльку в район города, который был отведен для всех евреев. Это было гетто.

Далее был ад… Деточки (идиш).

ПОТОМКИ ЯКОВА И ДОБЫ

АБРАМ АЛЬПЕРИН

сколько бы я не писала о родителях, все равно не смогу сказать все, что хотела бы. Вспоминая все, что знаю о жизни трудовую книжку, пересматривая все имеющееся у меня документы, наградные свидетельства, удостоверения ветерана и инвалида Великой Отечественной войны, пенсионные документы, я поняла, что его жизнь мало чем отличалась от жизни других людей той страны, в которой мы жили.

Я знаю, что не он один пережил все невзгоды прошлого века, обрушившиеся на головы людей в то время, но папины беды мне ближе и горше других.

Старший сын Якова и Добы, мой папа родился в городе Ромны в молодой семье горячо любящих друг друга людей. Сероглазый, красивый, спокойный и разумный не по годам мальчуган, он стал любимцем семьи, а особенно у своей бабушки, Шейны-Эльки. Она практически нянчила своего первого внука, прививая ему безукоризненные манеры и аккуратность. Он отвечал ей взаимной привязанностью и любовью.

О папе писать мне, его дочери, невыносимо трудно. Ему сегодня могло бы быть 97 лет. Каким бы он был в глубокой старости? Думаю, гадаю, а старым я его не вижу. Нет у меня взгляда на папу «со стороны». Он был рядом даже тогда, когда физически находился далеко от меня. Он был как сердце, которого не чувствуешь, пока оно не болит. Я не была с ним так близка, как с мамой или с бабушкой. Они были мои подружки, с которыми я секретничала, делилась. С папой все было по-другому: мне было достаточно знать, что он ЕСТЬ, и я была уверена, что все в моей жизни будет в порядке.

Я стараюсь проанализировать наши с ним беседы, его «наставления», «поучения», и не могу. Папа был молчун. С ним можно было идти, ехать в машине, сидеть в одной комнате у телевизора или бродить по рынку и молчать. Все было ясно без слов! Те книги, которые читал папа, я не могла читать. Они мне казались слишком серьезными и почти недоступными. Однажды сказанную фразу, по любому поводу, я помнила всю жизнь, и она для меня была законом. Папа не «воспитывал» ни меня, ни тем более моего младшего брата – «отважного маманина». Всеми делами в доме управляла мама. С ней у нас были секреты, споры, разборки. С папой было внутреннее согласие.

Я не видела, не понимала, что папа необыкновенно, притягательно красив. Однажды он приехал в Харьков, где я училась на первом курсе института. Мы гуляли по главной улице, ели мороженое и молчали. По крайней мере, я не могу вспомнить ни одного слова, сказанного папой. Но я помню его взгляд, полный любви и уважения: дочьстудентка! «Где ты подцепила такого красавца?» – спрашивали меня подруги по курсу на следующий день. Я не поняла их вопроса. «Какого красавца?» – «Я вчера гуляла только с папой. Он на один день ко мне приезжал!» – «Какой папа! Он же вылитый артист! И такой молодой!» Мне было и лестно, и странно. Я не видела в папе красавца. Он был просто ПАПА.

Мне всегда казалось, что всем в доме «правит» мама. О папе у меня было представление как о спокойном, уступчивом и добром человеке. Как же я удивилась, когда однажды мама уехала, и я осталась с папой одна «на хозяйстве».

Он диктовал мне свои правила поведения и был непреклонен. Папа был педантичен, точен и аккуратен. Думаю, маме было нелегко с ним жить, но взаимная любовь приводила их к согласию долгие годы.

По его отношению ко мне, моему мужу и дочке я сверяла: «в порядке» ли мы?

Как сформировался характер папы, я поняла, когда писала его биографию.

Папа родился 25 мая 1914 года. Это был год, когда началась Первая мировая война. Его отец был призван на военную службу. В пять лет, уже в период Гражданской войны, он узнал, что такое погром, а в двенадцатилетнем возрасте ему сказали: «Твои родители – нэпманы. Хочешь учиться? Откажись от родителей, получишь гражданские права и пойдешь учиться!». Он не отказался от родителей и потерял возможность получить образование. Я не знаю, как и где папа получил среднее специальное образование, но знаю, что его семья перебралась на постоянное место жительства в город Воронеж. А в 1932 году Абрам уехал строить новый город на востоке – Комсомольск-на-Амуре.

Однако, придя в ужас от бесчеловечных условий, в которых пребывали молодые энтузиасты, аккуратный и педантичный по натуре папа вскоре вернулся домой. В дальнейшем в семье не вспоминали об этом периоде жизни папы, и только однажды мама коротко сказала: «После Комсомольска-на-Амуре он решил “построить” сам свой “город” – встретив меня, он сделал мне предложение!» И они действительно построили свой семейный «город», поженившись 16 декабря 1934 года.

В следующем году в молодой семье родилась я, их дочь.

Из рассказов мамы я узнала, что папа мечтал, чтобы родилась девочка и обязательно походила на его жену. Как важно знать, что ты рождена желанной! Я – «папина доця», и этим все объяснялось в моей жизни. Папа защитит! Папа поможет!

С папой не страшны никакие беды и невзгоды!

1937 год. Семья жила в Воронеже, и папа работал на заводе. Начинают один за другим исчезать его друзья и сослуживцы. Честные, достойные люди клеймятся страшным именем «враги народа». Родители понимают, что одним из следующих арестованных может оказаться папа. Они принимают решение уехать в Харьков. Папа начинает работать на заводе «Свет шахтера», в должности диспетчера.

«Что такое диспетчер?» – «Это тот, который всем руководит!» Я очень гордилась, что мой «папа – диспетчер».

В 1939 году у Абрама и Сони родился сын Михаил. Это было для мамы большое событие: она мечтала о сыне. Вся жизнь в семье перестраивается. Сын болеет – все в тревоге! Сын – мамино счастье, и в доме счастье! Сын – мамина забота, а мной занимается папа: папа ведет меня на новогодний праздник на завод, читает мне книги, фотографируется вместе со мной.

1941 год. 22 июня. Началась Великая Отечественная война.

28 июня 1941 года папа идет добровольцем на фронт. В обмотках на ногах я видела моего папу на военном грузовике, который увозил его на фронт. В минуты откровения папа рассказал, что в руки им дали палки и сказали: «Оружие возьмешь у убитых!». Вот так, под танки, с палкой в руке и полз мой папа.

Когда их полк попал в окружение, папа тащил на себе своего раненого командира. «Мы тут с тобой кровь проливаем, а Абрамы и Сарочки в Алма-Ате наслаждаются!» – сказал этот человек папе. Мой папа дотащил раненого до полевого госпиталя, передал врачам и сказал: «Будем знакомы: я – Абрам! Так кто и где кровь проливает?».

Ему едва минуло двадцать восемь лет, а у него тяжелое ранение в руку и ногу, туберкулез в открытой форме. Вот как описал встречу с моим папой мой друг детства Владимир Певзнер: «Для меня война напрямую ассоциируется именно с дядей Абрамом. Мы из Харькова приехали в Свердловск и какое-то время там жили, а потом отца перевели в Курган. И вот когда мы жили в Свердловске, к нам по дороге из госпиталя заехал твой папа. Я как в кино помню этот момент, когда открылась дверь, и я увидел дядю Абрама в шинели, забинтованного... и запах бинтов, пропитанных кровью и лекарствами! Этот запах я запомнил навсегда, и это для меня самое живое впечатление о войне. К счастью – единственное».

Получив инвалидность, папа пошел работать на военный завод. Послевоенные голодные годы жизни были самыми тяжелыми годами для всей нашей семьи. Папа год не выходил из госпиталей и больниц. Мы выжили благодаря помощи семьи Шуров – родителей мамы, живших в Полтаве.

А в 1949 году наша семья переехала из Харькова в Полтаву, поближе к родителям. Это были «благополучные» годы, которые закончились в 1953 году. Уже будучи студенткой, я узнала, что папа арестован, незаслуженно обвинен по сфабрикованному делу и осужден на 25 лет тюремного заключения. Весь ужас того времени переживали мама с братом. От меня попросту скрывали факт ареста. Боялись, что за этим горем последует отчисление из института. Маму и брата всячески поддерживали мамины родители и родственники. И опять же много помогал дед Шур.

Через полтора года, благодаря усилиям мамы, папа был освобожден и полностью реабилитирован, со снятием судимости, но ни одна организация в городе Полтава не решилась взять его на работу.

Страх – спутник всех лет жизни папы. Он сковывал людей, менял их отношение друг к другу. Я хорошо помню одну из моих близких родственниц, которая кричала моей маме, что это она погубила папу, и что папин арест повредит ее мужу и ее детям. Я помню, как отворачивались от нас вчерашние знакомые, но в памяти моей сохранились и те люди, которые протянули нам руку помощи и вместе с мамой и ее родителями сделали многое для нашей семьи.

С 1955 по 1983 годы родители жили в Вильнюсе. С этого года в папиной трудовой книжке есть только одна запись: он работал на одном месте, не меняя, не бегая в поисках нового и более удобного места работы. Я не могу судить, хорошо это или плохо, но в этом был характер моего папы – его постоянство.

На работе, за необыкновенное трудолюбие, папа получал немало благодарностей и наград, в том числе «За отличный труд». А в 1978 году, когда его провожали на пенсию, я услышала много теплых слов о папе от сотрудников базы Литпотребсоюза, где он проработал с 1955 года, и уж совсем была поражена, когда молодые сослуживцы называли его учителем, отцом и самым дорогим человеком.

Когда в конце 60-х годов начался исход евреев из СССР в Израиль, папа был в курсе всех событий, которые тогда происходили в Литве. Он начал говорить нам об отъезде в Израиль. Вот тогда я узнала: мой папа знает то, что ни мне, ни моему мужу не было известно об Израиле. Его рассказы всегда заканчивались одними и теми же словами: «Если вы поедете в Израиль, мы с мамой поедем за вами. Не меняйте галут на галут! Наше место – в Израиле!».

Так случилось, что брат решил повременить с отъездом, а мы с мужем и дочерью в 1980 году получили разрешение на выезд. Папа был счастлив. «Езжайте! Мы приедем к вам!».

Мы уехали, а папа и мама попали, по иронии судьбы, в «отказники». «Какое же это объединение семьи, если сын остается в СССР?» – что-то подобное было сказано в виде объяснения «родителям-отказникам».

Папа смеялся: «Ничего! Мы были “нэпманами”, “лишенцами”, “Абрамами из Ташкента”, “политическими и расхитителями” – побудем и “отказниками!”»

Счастью не было предела, когда в 1983 году папа и мама приехали в Израиль.

Папа как будто родился заново. Мы не узнавали его.

Он, наш семейный «молчун», начал говорить! Он учил иврит, интересовался жизнью страны, много читал и говорил, рассказывал о своей прошлой жизни и мечтал о будущем.

Оказалось, что он, семьдесят лет живя в Стране Советов, хорошо знал о стране Израиль и мечтал о ней. «Я никогда ни на одну минуту не стыдился моего имени и происхождения! Я – еврей и буду жить по своим еврейским законам! Будет хорошо!»

Папа хорошо знал географию, увлекался книгами и передачами о путешествиях, разводил кактусы, а приехав в Израиль, увлекся работой по дереву. Он строил домики и полочки, рамки для фотографий и меноры-светильники для праздника Ханука.

Папа любил ходить на рынок. «А какие фрукты! Какие овощи! Ты чувствуешь, как пахнут пряности? Давай купим вот этот красный перчик, маленький, но такой вкусный!»

Он радовался и восхищался как человек, открывший свой мир: «До сих пор не могу поверить, что я среди евреев! Посмотри, какие мы все разные!»

В другой раз он говорил: «Ты посмотри, какие у нас дороги! Я много ездил, но таких дорог не видел! В такой маленькой стране и такая промышленность! Я знал, что страна – одна из передовых в сельском хозяйстве, но чтобы такая промышленность!»

19 марта 1984 года родился первый правнук! Папа – сандак*. Он обожал и безмерно баловал правнука.

В 1984 году папа и мама отпраздновали свою золотую свадьбу. Они дождались приезда в страну сына с двумя дочерьми. (К сожалению, невестка и внук остались лежать на кладбище в Харькове.) В 1987 году родилась правнучка. Папа светился от счастья. Он не мог сидеть без дела. Утром он ходил в ульпан, учил иврит с упорством и старанием, писал длинные списки слов, заучивал их, повторял без конца. Днем помогал по дому маме, гулял с правнуком, но всего этого было ему недостаточно. «Я хочу работать! Быть среди людей!»

Долго думали и гадали, где может работать новоприбывший в семьдесят лет с лишним. Нашли. Должность, Сандак – в иудаизме аналог крёстного отца.

которая в нашей стране есть на каждом углу, в каждом магазине и учреждении: охранник, проверяющий сумки. Папа радовался: «На своем посту я узнаю многих людей, говорю с ними, учу иврит!». Он воспринимал эту работу как подарок судьбы. Наконец-то он среди своих! С огорчением видел он, как голодный новоприбывший украдкой кладет в карман яблоко, или как матери многодетных семей, запуская детей в супермаркет, тихонько говорили им: «Пойди покушай!» – и те, хватая булки, бродили, жуя, по магазину, пока мать покупала что-то для их большой семьи. Не раз он со своим далеко не совершенным ивритом бросался на помощь старикам, которых уличали в мелких кражах.

Дома он рассказывал, какие интересные и добрые люди живут у нас в районе. Сколько нового он узнал от людей за целый день! Со всеми он здоровался, с каждым делился, рассказывал, какие у него замечательные внуки, а уж правнуки!..

Беда подкралась и смерть унесла моего папу в одну ночь.

«Папы нет!» – кричала мама в пять утра мне по телефону. Она не могла сказать: «Папа умер!».

Есть в иврите поговорка: «Соломинка убила верблюда». Странная, но точная поговорка. Сильный и крепкий папа ушел из жизни в одночасье, не пережив незаслуженной обиды. Об этом я напишу отдельно.

Его хоронили многие жители района. Говорили слова благодарности за понимание и поддержку, сожалели и уверяли, что не забудут человека «на посту», с которым было о чем поговорить.

Он прожил только 75 лет. Все мы живущие, до сих пор не можем сказать, что папа умер. Он жив и будет жить… После смерти папы мама жила одна. Она не хотела, несмотря на все наши уговоры, переезжать к детям. Ее одолевали страхи и тоска, но она мужественно боролась с одиночеством. Впрочем, одинокой она не была. Мы с мужем, наша дочь, ее внучка, брат с его дочерьми не оставляли маму без внимания. Живя в районе, где были небольшие квартирки для пожилых людей, она имела много друзей, которые так же, как и она, были объединены общим клубом, уходом и вниманием.

Мама много вязала спицами и крючком, одаривая всех своими необыкновенно красивыми ручными работами. Она много читала и отгадывала кроссворды, интересовалась жизнью страны, была в курсе всех событий.

Мне до сих пор кажется, что мама не умерла. Она уснула навсегда 18 марта 2001 года, в 19 часов вечера.

МИХАИЛ АЛЬПЕРИН

из той страны, где мы жили. Кивает головой и подтверждает, что я действительно встречала его и племянниц у самого трапа самолета на этой земле… Теперь я уже почти не спорю с ним, не доказываю ему, что он не прав. Да он и сам не стал бы спорить со мной. Он многое понял, когда каялся в своих «грехах» в те последние, самые тяжелые дни его жизни.

Впрочем, не могу утверждать, что он не стал бы со мной спорить – кто прав, а кто виноват. Мы смотрели на одни и те же события каждый своим взглядом. Мы совсем не похожи друг на друга, ни внешне, ни по поведению. Мы любили друг друга, в детстве ссорились, но быстро прощали обиды, в зрелые годы дружили семьями, а в последние годы разошлись по своим углам и долго не могли понять, как это произошло, что мы рядом, но не вместе.

Я давно заставила себя забыть все плохое, что было между нами.

И опять наступил час, который называют «часом истины». Моей истины. Его истина ушла вместе с ним, и я уже никогда не услышу его: «Это было точно так, как ты говоришь», или наоборот: «Ну, ты и выдумщица! Это было совсем не так!»

Сегодня, в сентябре 2010 года, перед Йом Кипур (Днем искупления), я пишу письмо брату.

Привет, брат! Почти десять лет тому назад ты вот так же сказал мне по телефону, в такой же день перед Йом Кипур: «Привет, сестра!».

Пролетело время, а я все помню, как и в тот день.

Ну, здравствуй, Мишутка! Как дела? Извини, Мишка, за вопрос, дел-то у тебя сегодня нет – так зачем я спрашиваю? Да так, по привычке, на манер ивритского «Ма нишма?» («Что слышно?») – без ожидания ответа. А может быть, у тебя все-таки есть дела, и ты из своего далека-далече, наблюдая за нами, живущими, помогаешь, радуешься успехам и огорчаешься нашим неудачам? Хочется верить, что связь между нами есть.

Ну, так как там в вечности? Я последнее время все больше о ней, о вечности, размышляю. Из нас четверых, что называлась НАША СЕМЬЯ, осталась одна я. Нет, слава Богу, я не одна. Со мной муж, дочь с зятем и нашими внуками, твои дочки с их семьями, другие родичи, но вот из той нашей семьи, когда мама звала нас своим кличем: «Фира-Миша! Зовите папу! К столу!» – только одна.

Сообщаю тебе, мой брат, – написала я о нас в книге «Жила-была…», и она уже вышла в свет. В ней я написала о папе с мамой, о тебе, обо всех, кто был рядом с нами в годы детства. И ты знаешь, легче мне стало. Прожила я те наши разные годы еще раз, сбросила груз воспоминаний на листы бумаги, пустила гулять по миру. Думаю, что останется книга как наследство или завещание нашим детям и внукам. Вырастут, захотят понять, как мы «жилибыли», прочитают, даже через «не-умею-по-русскому».

Сейчас заканчиваю книгу о родственниках. Это памятник им всем. Ну что это я о себе? Хвастаю! Извини, но это сегодня одна из главных работ в моей старческой жизни!

Чего ты смеешься? Я не оговорилась. Мне сегодня... много лет. Не думаю, что буду долгожительницей, но старухой успела стать. Тебе и такого, к сожалению, не досталось.

Не успел ты стать стариком. Успел быть в жизни сыном, братом, внуком, мужем, отцом, дядей, вдовцом и дедом.

Сколько ты прожил? До боли мало! Было тебе только 62 года. Мог бы жить да жить! Вспомнила, как ты, мягко говоря, халатно относился к своему здоровью. Да ты просто кокетничал! Пройдя все обследования, сообщил мне со смехом: «Они находят у меня столько болезней, что удивительно, как я до сих пор живу!».

Брат! Ты по жизни был бодливый, упрямый, с необыкновенной силой воли и… очень ранимый. Больше всего ты боялся, чтобы кто-то и когда-то тебя не упрекнул в слабости. Напрасно! Ты своей жизнью доказал, что у тебя было достаточно сил для преодоления трудностей, которые тебе были уготовлены судьбой.

Ничего ты не получал как дар Божий. Ты все брал сам, своими руками и своим непомерно большим упорством.

Упрямство и упорство! Этого у тебя было предостаточно. По-моему, твоим девизом были слова: бороться и искать, найти и не сдаваться!

Пройдясь по твоей биографии, я составила интересный список твоих побед над кознями судьбы.

Родился и, вопреки всем болячкам и предсказаниям, – ВЫЖИЛ.

Школу закончил, вопреки переезду родителей (из Полтавы в Вильнюс), в Полтаве.

Женился, вопреки всем семейным историям типа «Монтекки-Капулетти», на той, кого полюбил. (О вашей любви мне еще предстоит написать.) Пять раз поступал ты в институт. За время поступления ты призывался в армию и был списан по состоянию здоровья, поработал простым рабочим в зимнюю стужу на строительстве высотного здания харьковского университета, сдавал экзамены за себя и за других. Другие были приняты – тебя не брали. Все было против тебя, но, вопреки всем препонам и рогаткам, ты поступил и, перескакивая курсы учебы, получил высшее образование.

Ты был успешен и прилежен в работе, ты – «работоголик»! Вопреки всем «против» ты состоялся как специалист.

А в каких жилищных условиях вы начинали свою с Надей семейную жизнь? Все мы жили трудно, но тебе достался самый холодный и мокрый подвал на улице Конторской, где вы с крошечным сыном выживали.

Стиснув зубы и почти закрывая глаза на несообразность развития вашего первенца, приспосабливались вы с женой к роли родителей больного от рождения ребенка.

Тебя называли многодетным отцом, когда ты с женой и тремя детьми выходил на прогулку. Жену принимали за твою старшую дочь. Она, действительно, выглядела молоденькой девочкой.

Смерть сына и преждевременный уход из жизни любимой жены подточили твое здоровье, но не убавили упрямства.

Инфаркт следовал за инфарктом, но ты не сдавался.

В конце 1987 года ты с двумя дочерьми прилетел в Израиль.

Вопреки всем трудностям абсорбции – «мы хлебали и вы попробуйте своего» – ты попал на то место, которое, доставалось не каждому.

Многого ты не смог понять в те годы. Обижался и обижал, рвал связи и причинял боль родителям, да и мне с моей семьей.

Ты мужал и вживался в новую жизнь, теряя родных и здоровье. И вопреки всем трудностям ты состоялся...

Передо мной статья одной из ведущих русскоязычных газет Израиля. Ее название: «Вы уволены». Это о тебе.

Приведу слова из статьи Татьяны Шрайман в газете «Вести» (прилож. «Окна») от 25 января1996 года:

«Инженер-электрик Михаил Альперин получил уведомление о том, что срок его работы в “Хеврат Хашмаль” истекает 14 ноября 1994 года, вслед за благодарственным письмом (первое было получено в июле 1994 года, второе – спустя три месяца). “Что за бред, – скажете вы, – и где тут логика?” Логика в данном случае была проста: с Михаилом Альпериным заключили договор сроком на пять лет, и срок этот истек. Специалист Альперин оказался на улице, невзирая на письмо-ходатайство его непосредственного начальника Алекса Розеншайна, которое тот отправил начальнику отдела кадров г-ну Хахаму:

“По поводу продолжения работы г-на Альперина Михаила. Вышеуказанный инженер-электрик, репатриант из СССР, работает в фирме по особому договору в качестве проектировщика сетей с 1990 года. … Как заместитель начальника отдела, заведующий группой и непосредственный начальник г-на Альперина, я считаю своим долгом обратиться к вам с просьбой взвесить по-новому вышеуказанное решение, учитывая следующие факторы:

Г-н Альперин в течение 4,5 лет работы в качестве проектанта проявил себя как талантливый инженер, превосходно справляющийся со своей работой. Он дисциплинирован, серьезен и трудолюбив, в чем может быть примером для всех работников фирмы. Все вышеуказанные качества были описаны в его характеристиках, которые ежегодно заполняются начальником отдела вместе со мной.

Кроме того, недавно было получено письмо с горячей благодарностью в адрес г-на Альперина от одного из поселковых комитетов, где работал г-н Альперин. Производительность г-на Альперина выше средней: многие крупные проекты, над которыми он работал, находятся в производстве. Более того, уже несколько месяцев группа сетей занимается исключительно работами г-на Альперина…”»

На этом я кончаю приводить цитаты из газетного разворота, где и в дальнейшем твоя работа оценивается только в превосходной степени, и тем не менее ты был уволен.

Это еще один удар судьбы, который привел тебя в клинику, где ты перенес операцию на открытом сердце.

Операция прошла менее удачно, чем того бы хотелось.

Ты остался практически инвалидом с болями в груди – не срослись ребра.

Нашлась все-таки для тебя работа. Не по специальности, но доход был, и ты радовался, что живешь не за счет детей, не бедствуешь.

Все твои «зигзаги судьбы» перечислить я не смогу, их было много, можно сказать, больше, чем гладкой, счастливой дороги жизни. Но ты был и счастлив, и я не могу не рассказать об этом.

Были у тебя в жизни большая любовь, счастье видеть, как растут твои дети и внуки. Твои дочери получили достойное образование, вышли замуж за прекрасных парней и родили тебе внуков. Жить бы да радоваться, но… Я сказала, что забыла свои обиды, не буду вспоминать, но вот промолчать и не упомянуть о нашей разлуке на целых двенадцать лет я не могу. Брат! Кто был прав, а кто виноват, сегодня говорить мне не стоит. Я говорю, а ты молчишь, ответить не можешь, и это будет несправедливо: всегда говорят две стороны.

То ли болезнь, то ли упрямство, но ты обиделся и разорвал все отношения со мной и моей семьей. Мы не ссорились, не ругались, и от этого было еще больнее. Невысказанные обиды как занозы: они глубоко сидят и нагнаиваются. Ты просто перестал поддерживать отношения со мной и моими родными, и детям своим запретил быть с ними. Не было между нами ссоры, не было, как водится в таких случаях, скандалов. У тебя была обида, которую ты не высказал и порвал с нами связь.

От этого страдали все и в первую очередь наша горячо любимая и любящая мама. Ее слезы и страдания я не смогу описать.

«Как я любила, когда наша семья собирается на мой день рождения! Как я ненавижу теперь эти дни! Я должна принимать моих детей порознь! За что мне такое наказание?! Я чувствую, я знаю, что мой сын болен. Иначе я не могу объяснить его ненормальное отношение и ко мне, и к своей сестре!» Это только одно из ее вечных причитаний. А сколько их было!

Разъединение семьи, необъяснимое, неоправданное, нанесло урон и нашим потомкам. Наши дети не могли понять, почему им не разрешено быть вместе. Как можно было объяснить моим внукам, куда исчезли только что приехавшие их дядя и его дочки, почему они не приходят к нам. А твои внуки? Они вообще не знали, что у них есть тети и дяди, сестричка и братики.

Как заклинание твержу я всем нашим, теперь уже соединенным потомкам: нет большей беды, чем вражда в семье. Мы – семья, и всегда должны помнить об этом.

Ты тяжело заболел, и в День искупления, который совпал с моим днем рождения, позвонил мне. Мы встретились, и оказалось, что наш разрыв был просто большим недоразумением. Ты даже упрекнуть меня ни в чем не смог. Мы объяснили наш разрыв твоей болезнью.

Все начали с чистого листа. Объединили семью и до самых твоих последних минут были вместе.

Клятву объединить семью я дала на родительских и твоей могилах.

Брат! Я помню и люблю тебя. Забыла, не хочу помнить плохое. У тебя прекрасные дочки, зятья и внуки. Мы с ними – одна семья. Наши дети и внуки, как и подобает в семье, дружат. Мы вместе и всегда помним о наших родителях, о тебе, Наде, вашем сыне Диме.

Израиль. 2001 год. Последнее фото с братом

«ПОЛТАВСКИЕ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА»

В городе Полтава на одной улице жили две еврейские семьи: Абрама Шура и Лазаря Каплана.

Дело было в конце 20-х – начале 30-х годов прошлого столетия. Кончился НЭП, и началась страшная пора «раскулачивания» и вылавливания тех, кто хоть как-то успел стать на ноги в период экономического послабления.

Гражданская война, когда брат шел против брата, была уже позади, но ненависть «бедняков» к «буржуям, кулакам и нэпманам» была в самом разгаре. Пути двух соседей, двух евреев, резко разошлись: Каплан пошел в ГЧК, а Шур, как был «коммерсантом мясного дела», а попросту – мясником, так им и оставался. «Дело» хорошо кормило его семью.

Еще вчера их отцы страдали от несправедливости по отношению к еврейскому населению со стороны царской власти, а сегодня они, еврейские дети, воспылали друг к другу гражданской ненавистью.

Еврей Лазарь Каплан был настоящим чекистом. Он знал всех своих единоверцев, жил среди них и старался изо всех сил выслужиться перед начальством. Меряя всех своей меркой, зная, что у него «рыльце в пушку», Лазарь боялся, что сам может попасть под колеса истории. У его жены, красивой, миниатюрной Этти, почти все родичи были за границей. И надо же было такому случиться, что не родичи уехали за границу, а наоборот, Этти с отцом и старшим братом приехала из Польши на пару дней посмотреть на Россию и Украину и задержалась на всю оставшуюся жизнь, потому что в то время грянули роковые революционные события, и Этти с отцом и братом не попали на «последний поезд». На нее, бесправную, обратил внимание молодой, начинающий делать карьеру, революционно настроенный Каплан, и, немного подумав, она согласилась выйти за красивого и перспективного еврейского парня.

Факт о заграничных родичах крепко закрыли на замок и ключ потеряли, но чтобы не было подозрений, Лазарь стал, как это бывает, святее самого папы Римского.

Свое дело он делал с таким рвением и усердием, что все евреи округи говорили о нем, как о газлонем*. Легко было предположить, что недавно приехавший в Полтаву из города Ромны Абрам Шур, купивший полдома на той же улице, где жил сам Каплан, привез с собой пару-тройку копеек. Вот его и можно привлечь, а попросту пограбить.

В дом к этому мяснику сам Лазарь не пошел. Он направил туда группу молодых чекистов. Ворвались ночью. Жена Абрама Даше едва успела накинуть на себя халат, а сам Абрам как был в исподнем, так и встретил незваных гостей.

Проснулись дети. Старшая рыжая Соня, одиннадцати лет, Убийца, враг (идиш).

прижалась к отцу, а младшая Пусенька и совсем маленький Сахорчик бросились к матери. Они со страхом смотрели на незнакомцев. «Гости» не церемонились. Они устроили в доме обыск, а скорее обыкновенный погром, предварительно сунув под нос Абраму какую-то бумагу.

– На основании закона мы должны реквизировать у тебя все золото и драгоценности! – рявкнул главный.

– Ищи! А лучше не ищи! Вот оно, мое золото и мои драгоценности! Соня, золотая моя, подойди к дяде! И ты, Пусенька! Не бойтесь! Дядя не укусит! Он только на вас посмотрит и уберется к чертовой матери. Что ты плачешь, сыночек! Подрастешь, я тебе расскажу, что такое золото и драгоценности, а пока вытри сопли и не радуй дядю своим плачем. Они этого не любят!

– Ты не умничай, лучше сам покажи, где все спрятал.

Не тяни время!

В это время в комнату вошел Лазарь Каплан. Он без слов обошел весь дом, тихо сказал что-то своим людям и без спросу сел на стул.

Старшая, рыжая Соня, не раз видела соседа Каплана.

«Это же папа Ани, девочки, с которой я каждый день встречаюсь на нашей улице! Как же он может так обращаться с нашим папой? Почему он ведет себя как хозяин в нашем доме?» Волна негодования и ненависти захлестнула Соню, когда люди свалили в мешок столовые ножи, вилки и ложки, мамины серебряные подсвечники, часы и прочие вещи.

– Ну вот, Шур, теперь мы с тобой посчитаемся! Ты арестован! Руки за спину и вперед! – сказал Каплан.

Смелости у Сони было хоть отбавляй! Она подбежала к Каплану и, глядя ему в глаза, выдала:

– Не трогайте моего отца! Я ненавижу вас! Вы – негодяй! Не зря о вас на улице говорят, что вы плохой человек!

Каплан даже не посмотрел на девушку-подростка, оттолкнул ее и прошипел:

– Пошла прочь!

Сколько продержали Шура в КПЗ, сказать не могу. Но ненависть, которая родилась в семье Шуров к семье Капланов, сохранилась на долгие годы.

Завидев Аню, дочь Каплана, на улице, Соня, Пуся и даже маленький Сахор орали ей в след самые отвратительные проклятия.

Анна была моложе Шуровских дочек и не всегда понимала, почему ее так ненавидят. Она любила своего папу, гордилась, что он настоящий чекист и революционер. Она давно привыкла, что ее сторонятся соседи, но так откровенно ненавидеть ее никто не смел. Больше всего она боялась рыжую Соню. От нее можно было всего ожидать.

Шур, выйдя из предварительного заключения, продолжал свою коммерческую деятельность, но уже на законной основе. Он работал простым мясником на рынке, а Каплан к 1937 году пошел на повышение. Ему было хорошо известно, что хоть и наступали другие времена, но можно запросто «загреметь» из-за факта сокрытия заграничных родственников жены. Неизменной оставалась только ненависть одной семьи к другой.

В одном и том же 1939 году у Ани родилась дочь, а у Сони – сын. Потом были война и эвакуация. В Полтаву Шуры вернулись всей семьей, а Этти, жена Каплана, только с дочкой. Сам Лазарь в 1943 году в возрасте 46-ти лет умер от рака печени. Его внучке Надюше было только четыре года, и она совсем не помнила своего деда. Миша, сын Сони, рос, можно сказать, на руках деда и знал, что его слово в доме – закон.

В те послевоенные годы девочки и мальчики учились в разных школах, но когда в 1954 году мужские и женские школы объединились, дочь Анны Надя и сын Сони Миша оказались в одном классе. Им было по пятнадцать лет, и они оба были малорослые. Их молоденькая учительница Зоя Кузьминична, в первый раз получив классное руководство, восприняла вверенных ей ребят как своих собственных. Она влюбилась в них, и они тоже смотрели ей в глаза и рот влюбленными глазами.

Знаете ли вы, что там, где царит любовь, особая атмосфера влюбленности? В классе была полная гармония. Зоя посадила самых маленьких по росту Мишу и Надю за одну первую парту. С этой минуты все и началось. Миша, посмотрев на девочку, с которой его посадили на одну парту, не сразу понял, что это его судьба на всю жизнь. Они просто подружились и почти не расставались ни в школе, ни после уроков.

В пятнадцать лет – самое время влюбленности! Помните, когда полюбили друг друга шекспировские Ромео и Джульетта? Им было почти столько же лет! Но это было в Вероне, а здесь Полтава. Однако ни место, ни время в таких ситуациях не играют роли – все в мире повторяется.

Там были Монтекки и Капулетти, а здесь семья Нади и Миши, которые даже не подозревали, что произошло в их семьях в те далекие годы, когда они еще не родились. Они – потомки врагов – приглянулись друг другу.

Миша рассказал маме, что он сидит на одной парте с девочкой Надей, а девочка Надя не рассказала своей маме, что она подружилась с мальчиком Мишей. Почему не рассказала? Не было у нее с ее мамой таких отношений, когда хочется поделиться. Зато она рассказала о Мише своей бабушке Этти, которую любила больше всех на свете, потому что именно она ее растила и воспитывала. Не знаю, имела ли представление Этти о служебных делах покойного мужа, но внучке она не рассказала, что именно из этой семьи неслись проклятия и ругань в адрес ее дочери Ани. Она, правда, намекнула Надюше: «В тот дом тебя вряд ли пустят!».

Первым о дружбе детей узнал дед Шур. Как-то раз он сидел на скамейке возле дома и увидел, как его внук идет с девочкой и несет ее портфель. Как он догадался, что Надя – внучка его личного врага, никто понять сразу не мог.

Он не возмутился, не огорчился – он рассмеялся.

– Вот это фокус! Вот это Божья месть! Мой внук и внучка этого негодяя! Теперь говорят, что сын за отца не отвечает, тем более внучка за деда. Так я вам говорю:

пусть мой внук перетянет к нам эту девочку. Тем более, я слышал, что папа у нее очень порядочный человек. А сам Каплан? Он где? Уже на том свете! Туда ему и дорога!

Нет! Дед не возражал. Был он человеком почти неграмотным, книги начал читать, только когда вышел на пенсию, но был он необыкновенно мудрым человеком и краем уха слышал майсу* о каком-то парне, который влюбился в девушку своего врага и тем самым погубил и ее, и себя.

Абрам Шур совсем не желал своему внуку такой судьбы.

Попросту говоря, он не стал Капулетти.

А вот мама Миши!.. Она отреагировала совсем подругому. Соня не могла простить семье Каплана обиды и унижения, которым подвергся ее любимый папа, да и она сама. Она рассказала сыну все, что считала нужным, и предупредила: «Чтоб ноги дочери Аньки Каплан не было в нашем доме! К тому же, мы уезжаем из Полтавы в Вильнюс.

Надеюсь, там ты забудешь это каплановское отродье».

Мише ничего не оставалось делать, как последовать за родителями в город Вильнюс. Впереди был десятый класс, надо было много и интенсивно учиться, а Миша, приехав в новый город, взбунтовался. Не нравилась ему школа, не мог он сдружиться с соучениками, сама Литва ему показалась заграницей, которую он откровенно возненавидел. За всем этим крылась главная причина: он тосковал по Наде, по классу, по молодой и такой настоящей учительнице.

Целыми днями он сидел на стуле и, тупо глядя в одну точку, бросал в большую белую дверь перочинный нож. В школе Соню предупредили, что Миша запустил все предметы, к доске для ответа не выходит, и что ему грозит остаться на второй год. Для матери это был большой удар. Она знала, Майса – басня, выдумка (идиш).

что ее сын дома не занимается, но о том, что и в школе полный провал, узнала и поняла, что нужно принимать меры.

– Чего ты добиваешься, сынок? Ты не хочешь получить аттестат зрелости?

– Я хочу в Полтаву! Там я быстро наверстаю все, что пропустил, и там я успешно закончу школу. Жить я буду или у бабушки, или у тети.

Он уже все продумал и готовился к возвращению туда, где были одноклассники и, главное, где была Надя. И Соня сдалась. Сын уехал, а родители, оставшись в Вильнюсе, ждали, что он одумается и вернется домой.

Школу он окончил с хорошими результатами, но медаль не получил: по украинскому языку была низкая отметка. Зато Надя окончила школу с медалью: она действительно хорошо знала украинский язык.

Надя поступила в институт иностранных языков сразу, а Мишу ожидал длинный путь разочарований и неудач.

Пять раз он поступал и каждый раз получал отказ: то нужен был трудовой стаж, то оценки оказались ниже необходимых. Он подавал документы сразу в несколько вузов, сдавал экзамены за себя и даже за других, и везде был один результат: не принят!

Его «забрили» в армию и отпустили – не прошел по здоровью. Он проработал всю зиму на стройке каменщиком, разнорабочим. Казалось, вот-вот он ухватит птицу счастья за хвост, но птица ускользала. Надя перешла уже на третий курс, а Миша все еще поступал. Все это время они были вместе. За их отношениями пристально наблюдала Мишина мама. Она надеялась, что свадьбы не будет, не выдержит девушка, откажется от ее сына. То, что сын не откажется, она знала точно: не тот характер!

Дело было в октябре, студенты уже вовсю штурмовали курсы наук, когда я случайно увидела на заборе большое объявление о наборе студентов в сельскохозяйственный институт. Это был дополнительный набор для работников колхозов и совхозов, которых надеялись подготовить для работы с техникой.

– Мишка! Я нашла объявление о наборе студентов. Что тебе стоит попытаться еще раз поступить в институт? Сдавай экзамены, потренируйся, чтобы не забыть что знаешь! В следующем году вновь попробуешь попасть в Политехнический.

Брат, у которого самообучение стало нормой, согласился и подал документы. Он легко сдал экзамены и помог еще двум абитуриентам, которых силком направили из совхоза.

Помощь была проста: он просто за них сдал экзамены. Работников совхоза взяли, а Мишка опять пролетел. И вот тогда эти работяги, которым институт был нужен только для галочки, пошли в ректорат и сказали: «Пойдем учиться, если зачислите Альперина! Это благодаря ему мы поступили».

Не знаю, сказали ли они, что Миша сдал за них экзамены, или пропустили этот факт. Пересмотрев результаты сданных экзаменов, брата зачислили на первый курс.

Миша был счастлив! Это был не Политехнический, куда три раза его не взяли, потому что не хватало пару дней до двухлетнего рабочего стажа, не Авиационный, в котором ему поставили по русскому языку тройку. Электротехнический факультет Сельскохозяйственного института его вполне устраивал.

За два месяца он экстерном сдал экзамен за весь первый курс и в начале декабря был переведен на второй курс.

– Знаешь, сестра, – сказал он мне однажды, – я твердо решил жениться на Наде. Вернее, мы вместе это решили. Ты едешь к родителям, подготовь почву. Пусть мама не сопротивляется. Надя – мой выбор, а если маме не нравится ее мама или ее мертвый дедушка, так пусть поймет: мы не Монтекки, а Надя не из семьи Капулетти. Трагедии не будет.

Лично мне Надя нравилась давно. Было в этой девушке что-то такое, что притягивало меня к ней. Мы успели с ней подружиться, и я была готова бороться за счастье брата и его девушки.

В Вильнюсе разговор с мамой я начала издалека. Я напомнила моей дорогой мамочке, как ей нелегко живется, потому что свекровь к ней несправедлива, напомнила ей о Ромео и Джульетте, и в ответ услышала шквал негодования и страстную речь о негодяе Каплане. Я поняла: мама не готова к тому, чтобы ее любимый сын женился на внучке ненавистного Лазаря Каплана и дочери презренной Аньки.

И тогда я бросила последний козырь: «Ты готова потерять сына? Лучше приобрети еще одну дочь! У Нади не очень-то хорошие отношения с ее мамой. Самое время приголубить невестку и сделать ее своей в семье сына».

Моя умная мама задумалась. И тут я, осмелев, добавила: «Твой отец, наш дед Шур, более тебя должен быть против, но встретил весть о том, что внук женится на Наде, положительно. Думай, мама!»

Мама подумала, и 30 декабря 1960 года Миша с Надей расписались, и мама стала не свекровью, а действительно мамой для Нади.

Повесть о наших Ромео и Джульетте окончилась счастливо.

Они жили душа в душу, и у них родилось трое детей.

Были бы совсем счастливы, если бы не удары судьбы, которые, как град, сыпались на их головы. Но об этом – в другой раз, а может, и в другой книге.

В возрасте 46-ти лет Надюша, из-за тяжелой болезни, ушла из жизни. Миша, уже будучи серьезно больным, с двумя дочками приехал в Израиль.

Некоторые факты из его жизни описаны выше, в «Письме к брату». У него было несколько инфарктов, и в возрасте 62-х лет он умер он рака легких.

Написав о брате, я сняла с души часть тоски, которая вот уже многие годы тяжелым грузом лежит на мне.

ПОТОМКИ АБРАМА И СОФЬИ

У Абрама и Сони родилось двое детей, четверо внуков и девять правнуков.

О моей семье, потомках Абрама и Сони, мне предстоит написать отдельно.

Коротко можно сказать, что мы с мужем, Юрием Свердловым, более пятидесяти лет вместе. Мой муж – детский врач. В 1980 году мы приехали в Израиль. Наша дочь Люба уже в Израиле вышла замуж за Иосифа Соколовски, и они подарили нам прекрасных внуков – Михаэля, Наву и Авиэля. Муж дочери – руководитель компьютерных проектов, дочь – художник, веб-мастер, и пишет стихи. Сайт дочери в интернете может рассказать о ее мастерстве и работах. Оформление и дизайн моих книг – работа Любы Соколовски.

Внук Михаэль (Мики), отслужив в Армии обороны Израиля и получив первую академическую степень, продолжает учиться в Иерусалимском университете, внучка Нава, после получения второй степени по психологии, изучает медицину в Оксфорде, в Англии. Младший внук Авиэль – ученик интернациональной школы города Брюсселя. С года семья дочери живет в Европе.

В семье моего брата было трое детей. Первый сын, Дима (Вадим), будучи больным от рождения, умер в юношеском возрасте.

Дочь Юлия успешно окончила институт, стала инженером-электриком и, приехав в Израиль, поступила на работу в Электрическую компанию, в которой работает до сих пор. Она вышла замуж за Арунаса (Арика) Зеленского, и у них растут трое детишек. Их дочь – Надин, чье имя дано ей в память ее бабушки Нади. Она закончила службу в рядах Армии обороны Израиля и поступила учиться в колледж. Двое сыновей – Иосиф и Даниэль – учатся в одной из иерусалимских школ.

Младшая дочь Яна, или, как мы ее называем, Яшка, вышла замуж за своего бывшего харьковского одноклассника, Леонида Голендера, приехавшего к ней в Израиль из США.

Они оба, получив образование в Хайфском Технионе, работают программистами. У Яны и Леонида в Израиле родились две дочки – Ая и Наоми. Сегодня они школьницы.

После смерти Миши семья Яны уехала поближе к родителям Леонида в США. Там у них родился сын и его назвали Майкл-Ицхак, а мы его зовем Мишаня.

Не могу не отметить еще одну важную деталь: Янка – мой больший помощник и консультант по вопросам истории нашей большой семьи. Она, как никто другой, интересуется и знает все о нашей родне.

Согревает нас любовь и теплота, которую мы с мужем ощущаем со стороны наших детей и внуков, а также племянниц, их мужей и детей.

ЛАЗАРЬ АЛЬПЕРИН

В нашей большой семье было несчетное количество дядей и теть. Братья и сестры бабушек и дедушек, папины и мамины двоюродные, троюродные, многие с одинаковыми именами, получали как приложение к имени «звание»: «дядя» или «тетя».

Это определяло их положение, объясняло наше к ним уважение и так далее. Но вот, проанализировав, я пришла к выводу, что родные братья и сестры моих мамы и папы у меня не имели этих «приложений». Я никогда не называла их ДЯДЯ Лазарь или ТЕТЯ Циля. Они были просто Пусенька, Боренька, Мишенька, Лазик… Объясняю это просто: они были самыми близкими и любимыми мною людьми, разумеется, после мамы-папы и дедушек-бабушек.

Писать об их жизненных успехах или неудачах я не могу и не хочу. Они все ушли из этой жизни, но в моей памяти они живы.

Я – субъективна. Простите, кто со мной не согласен.

Вы можете написать гораздо больше, чем я, – это ваше право. Я же пишу только то, что запомнилось мне более всего. Порой это курьезы, иногда грустные или веселые истории.

Однако написать о дяде, которого я знала с раннего детства, оказалось делом не простым. Я думала, что знаю его биографию, его характер, необыкновенные успехи в области медицины, неудачи, подстроенные самим чертом или судьбой. Мне не нужно было расспрашивать его дочерей, моих двоюродных сестер, его племянников. Я сама кому угодно могу о нем рассказать так много… И вот передо мной чистый экран компьютера, начинаю стучать по его клавишам, и… стоп! Что-то не получается!

Написала: «У меня был дядя по имени Лазарь. В этой семье сыновей почему-то называли Лазарями. Может, имя ему, как и другим Лазарям, дали от его прадеда, который не дожил до правнуков?»

Мой дядя Лазарь был… почему был? Это отвратительное слово – «был». Он для меня жив, как и его сестры Циля и Оля, ушедшие в другой мир. Все они для меня живы!

Во вступительной легенде «Дом под горой» я описала Лазаря-юношу, который вместо моего молодого папы пел мне колыбельные песни, носил на руках. Он очень отличался от моего папы, его старшего брата, как внешне, так и по характеру.

Папа, мне кажется, был взрослым от рождения. Бывают такие дети! Он был молчаливым, рассудительным, педантично аккуратным и очень красивым парнем. Высокого роста, сероглазый в мать, он был мечтой многих девушек. Он очень рано женился и мог бы изменять своей жене налево и направо, девицы вздыхали по нему, но он оказался однолюбом и, по своим моральным понятиям, не позволял себе шалости. Хотя, с кем черт не шутит, когда Бог спит?! Мама его всегда ревновала. Мой папа был для меня эталоном честности, и я всегда осуждала маму за ее ревнивый характер.

Младший, Лазарь, был совершенно другим: среднего роста, чертовски обаятельный, кареглазый, стремительный, быстрый, эдакий живчик! А уж сколько от него исходило жизнелюбия, веселья! Он, не умолкая, говорил, всегда употребляя какие-то фразы и слова-паразиты вроде «понимаешь или нет?». Пройти мимо девушки, не отпустив комплемента, просто случайно не отметить ее знаком внимания, он физически не мог. И девушки, женщины его обожали и летели к нему как бабочки на свет, обжигая крылышки. Его маме было с ним нелегко! «С тобой надо было держать ухо востро!» – говорила она. Он слыл гулякой и ловеласом, а она, Доба, не сумев дать старшему сыну достойного образования (по обстоятельствам тяжелого политического и экономического положения), все силы прилагала, чтобы младший сын и дочери получили высшее образование.

В первый раз он женился легко и весело. Пришел и сказал: «Мамеле, а помнишь, у меня тут в гостях была девушка? Мы с ней в кладовочке анатомию изучали…». Доба, не поворачивая головы, спросила: «И как, ты изучил?». Лазарь, ничуть не смущаясь, ответил: «Изучил и сдал все на отлично! Так вот, Аня беременна… Что делать будем?».

Доба на минуту присела на стул, а потом твердо сказала:

«Ты дите зачал, ты и будешь отцом! Своими детьми не разбрасываются!».

Пришлось жениться! В 1939 году родилась девочка.

Правда, женушка оказалась то ли не умной, то ли антисемиткой, а может, просто плохо воспитанной. В семейном кругу, после рюмочки водки, выдала: «Всех евреев ненавижу, а Лазаря люблю!». Лазарь вывел мать из-за стола и сказал: «Жить с ней не буду! Дочке помогать буду, а ее знать не хочу!».

Это не моя выдумка, это та история, которую в семье рассказывали всегда и везде. Надо отдать Добе должное:

во время войны, в эвакуации, эта жена с маленькой Эллочкой жили в их семье, а после войны уехали в Воронеж. В семье мало кто знал, что долгие годы Лазарь и Доба посылали Анне и Элле деньги.

Когда началась война, Лазарь был студентом медицинского института. Он получил диплом врача, был мобилизован и до окончания войны служил в самых опасных военных точках в качестве полевого хирурга. Это была трудная и серьезная школа медицинского опыта. Он стал настоящим хирургом, как потом о нем говорили, мастером своего дела «от Бога».

В самом конце войны, уже будучи в офицерском звании, с орденами и медалями, доктор Лазарь попал в неприятную историю. Доба была права, когда говорила, что за ним нужен глаз да глаз! На какое-то хамство по поводу евреев Лазарь врезал вышестоящему лицу по первое число и «загремел» под статью. Слава Богу – ненадолго. К тому времени у него уже была большая любовь с врачом из фронтового госпиталя. Полина Ивановна Петрова оказалась женщиной умной, я бы сказала, мудрой, любящей и верной защитой нашему правдолюбу. Она приложила много сил и вызволила его из лап особистов и полевого суда.

Она стала его женой и родила ему двух девочек.

«Я женский мастер!» – говаривал Лазарь, беря на руки новорожденную дочь Лизу. (Забегая вперед, могу сказать, что этой его дочери Бог просто пожалел тот кусочек, который сделал бы ее парнем. С детства она была девка-парень с саблями и пистолетами в руках!) После войны Лазарь и Полина поселились в освобожденном Вильнюсе. Лазарь работал в больнице хирургом, а Полина – врачом-терапевтом и инфекционистом в военном госпитале.

Девочки росли, и я часто с ними встречалась в Полтаве, куда они приезжали летом на фрукты и солнышко к бабушке Добе и дедушке Яше. В ту пору в этот теплый украинский город на лето к ним съезжались все их дети и внуки из Новосибирска, Ленинграда и Вильнюса. Помню, как старшая дочь Лазаря Леночка вызывала у меня интерес тем, что в русскую речь иногда вставляла непонятные слова из литовского языка. Они были «заграничные» люди и казались мне загадочными.

В пятидесятые годы Лазарь уже заведовал отделением инвалидов Великой Отечественной войны в городской больнице. По характеру добрый и отзывчивый, он был «отцом родным» несчастным калекам. В этом я сама убедилась, но об этом чуть позже.

В 1955 году мои родители переехали жить в Вильнюс.

Предложил им переехать Лазарь. Папа, после незаслуженного ареста, осуждения и последующей полной реабилитации, не мог устроиться на работу в Полтаве, и младший брат его уговорил поменять квартиру и приехать жить в литовскую столицу.

Семьи братьев очень дружили, и каждое воскресенье встречались для совместного времяпрепровождения. К ним присоединялись родичи со стороны мамы – Гриша и Лиза, Лиля с мужем Изей. Приходили в эту компанию друзья из папиной и Лазаря юности. Им тогда было от тридцати до сорока лет.

Что это была за компания! Какие пиры они закатывали!

У каждой пары за плечами были и война, и свои «скелетысекреты в шкафу». Они радовались тишине, изобилию, которого в те годы не было в украинских городах.

Первым делом в угловом продовольственном магазине покупались бутылка водки-«дегтине», пара бутылок лимонада, жирная селедка и колбаса. В большой кухне, где вода была в кране (а не за углом, как в Харькове и Полтаве), быстрые руки Полины и моей мамы лепили пельмени. Работа кипела под смех и шутки. У них всегда было о чем поговорить и что рассказать. Беседы – без начала и конца!

Через час огромный таз, наполненный настоящими сибирскими пельменями, пересыпанными жареным луком, стоял на обеденном столе. Его вид возбуждал и без того страшный аппетит. Протянутую руку с вилкой отклоняли:

до срока не тронь!

Начинался пельменный бал! Вначале – селедка, горячая картошка, рюмка водки. Все, подражая Полине, пьют глоток лимонада, потом – рюмка водки и за ней опять лимонад. Получалось не горько, а уж пьянило отменно! У всех настроение на самом высоком уровне: смех, шутки и подколки! Они умирали со смеху от анекдотов. По части последних королевой была Мирка, соседка Лазаря и Полины, – высокая, красивая женщина-загадка. Ее шутки-прибаутки на еврейские темы я хорошо помню.

«Чтоб у них была легкая смерть, чтоб на них наехала вагонетка с пухом!» Или: «Чтоб у них выпали все зубы, а один остался для боли!». Все это она говорила на языке идиш с серьезным, почти что каменным лицом. Ни мне, ни Полине эти шутки были не понятны, и мы бросались к маме за переводом. Получив перевод, мы смеялись после всех и вызывали у подпившей компании новый шквал смеха. Громче всех смеялась Полина. Она это умела делать со смаком и восторгом. От ее « ржания» начинался новый вал смеха, и это уже до колик в животах. Под парами от рюмки водки, расслабленные, свободные от забот, счастливые, что живы и что вместе, они веселились от души.

Лазарь очень помогал папе в это время. Он, практически, устроил его на работу, поддерживал морально, а иногда и материально. Братья всегда были очень дружны, а в то время они особенно понимали и поддерживали друг друга.

Я училась в институте в Харькове. В 1956 году, после зимней сессии, приехала к родителям и пожаловалась дяде на постоянные боли в животе. Он осмотрел меня. Прощупал живот, хлопнул по нему, и, со своим вечным «понимаешь или нет?» выдал:

– Классика! Завтра приходи к нам в отделение. Что?

Без разговоров и срочно! Не кушать! В восемь утра чтобы была у меня!

Мама – к Лазарю:

– Что-то серьезное?

– Чепуха! Аппендицит! Удалим, и будет все хорошо!

В семь утра мы с мамой пришли в больницу, назвали свою фамилию и поняли, насколько Лазарь Яковлевич пользуется авторитетом у врачей, сестер, нянечек и особенно у больных.

– Ты племянница доктора Альперина? Знаешь, какой он человек! Он – чудо! Мы его все обожаем! – шептала нянечка, принесшая мне больничную одежду в приемный покой.

Меня положили в единственную женскую палату, которая была в отделении инвалидов Отечественной войны.

Все остальные палаты были мужские. Обслуживали безукоризненно! Постель тщательно заправили, проверили чистоту тумбочки, одели в новую белую рубашку и халат, и все по очереди сестры и санитарки приходили, якобы по делу, посмотреть и спросить, все ли у меня в порядке. Я была окружена вниманием, заботой и… любопытством.

«Так вот какая у нашего замечательного доктора, оказывается, племянница!».

Лазарь, в окружении врачей и сестер, проводил утренний обход. В нашей палате он внимательно осмотрел каждую больную, для каждой нашел какие-то особенно нужные слова. Я видела, что даже у послеоперационных больных засветились глаза, появилась улыбка. Ко мне он подошел к последней.

– Так, больная! Придется полежать пару-тройку дней.

Понаблюдаем! Думаю, все будет хорошо. Кушать будешь только больничное, а это, как ты понимаешь, не пельмени и не курочки! Пить много! И не баловаться! У нас тут полк офицеров и солдат, и все выстроились посмотреть на девушку моей мечты! Чтоб ни-ни! С аппендицитом, хоть говорят про него «чепуха», не шутят! Глазки будешь строить потом. Понимаешь или нет? Оперировать тебя будет профессор Наркунас. Он у нас величина и консультант. Я уже с ним договорился.

– Я тебя оперировать не буду! Племянницу под свой нож брать не рекомендуется! Вопросы есть?

– После обхода зайдешь ко мне в кабинет – потолкуем!

Понимаешь или нет?

Я лежала, по-прежнему окруженная повышенным вниманием. Мне принесли книги, мерили температуру, следили, чтобы постель была заправлена. В конце второго дня санитарка, разносившая еду, сказала: «Вам не положено! У вас завтра утром операция».

Утром меня одели в белый халат, дали какие-то таблетки и повезли в операционную.

В небольшой по размеру комнате было очень холодно.

От вида инструментов и большого зеркала над операционным столом, куда меня положили, мне стало страшно.

Большая кафельная печь, которая отапливала помещение, еще не нагрелась, и я начала дрожать то ли от страха, то ли от холода. Операционная сестра молча прикрыла меня простынкой. Это не спасало. Зуб на зуб не попадал. В это время в комнату вошла группа студентов в белых халатах, а за ними – профессор.

– Лабас ритас!* Не возражаете, если студенты будут учиться?

– Нет…– прошептала я Началась операция. Ее делали под местным обезболиванием, так что я все видела и все чувствовала, но без боли. После укола я успокоилась и стала смотреть в зеркало, которое висело надо мной.

Профессор сделал маленький разрез, и я почувствовала, как по низу моего живота потекла теплая жидкость. Потом было просто неприятно. Профессор тихим, монотонным голосом на литовском языке объяснял что-то студентам и вдруг перешел на русский:

– Хотите посмотреть на маленький отросток, который причиняет вам беспокойство? – сказал, и не ожидая ответа, дополнил вопрос: – А где же наш отросточек?

Потом он обратился к ассистирующей ему сестричке на литовском языке. Она протянула ему шприц, и он еще раз уколол меня. Я уловила в его голосе тревогу. Сестра подала ему опять скальпель... Ко мне наклонился студент:

– Не больно?

– Нет! А почему он молчит? И почему он так долго роется в моем животе?

– Не может справиться с отросточком. Ты не медичка?



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 
Похожие работы:

«Рэй Брэдбери Марсианские хроники Рэй Дуглас Брэдбери Первое прославившее Брэдбери произведение, которое является, по сути, сборником рассказов, объединенных общей темой — историей освоения Марса людьми, судьбой прежних жителей планеты, а главное — судьбами простых людей, оказавшихся в непростых ситуациях. МОЕЙ ЖЕНЕ МАРГАРЕТ С ИСКРЕННЕЙ ЛЮБОВЬЮ Великое дело — способность удивляться, — сказал философ. — Космические полеты снова сделали всех нас детьми. Январь 1999 Ракетное лето Только что была...»

«93 ПРИЛОЖЕНИЕ 1: ПУБЛИКАЦИИ СОТРУДНИКОВ МАЭ РАН ИЗДАНИЯ, ВЫПУЩЕННЫЕ РИО МАЭ РАН 1. Ревуненкова Е.В. Индонезия и Малайзия — перекресток культу: Сборник статей / Под ред. М.В. Станюкович (отв. ред.), А.К. Касаткиной. СПб.: МАЭ РАН, 2010. 622 с. + XIV с.; ил. (Маклаевский сборник. Вып. 2.). В сборник вошли статьи Е.В. Ревуненковой с 1960-х годов по настоящее время. Собранные в одну книгу, они дают возможность проследить развитие взглядов яркой представительницы петербургской школы этнографического...»

«575 Вестник ВОГиС, 2007, Том 11, № 3/4 НАШ УЧИТЕЛЬ ДИОНИСИЙ ЛЕОПОЛЬДОВИЧ РУДЗИНСКИЙ: К ИСТОКАМ ДИСЦИПЛИНАРНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА СЕЛЕКЦИИ РАСТЕНИЙ В РОССИИ О.Ю. Елина Институт истории естествознания и техники РАН, Москва, Россия, e-mail: olgaelina@mail.ru Селекция растений – одна из самых моло- размножением растений, резко отличавшихся дых классических агрономических дисциплин. от остальных2. Еще более глубокие корни имело Начало ее институционализации и профес- улучшение плодовых и декоративных...»

«КОНТРОЛЬНЫЙ л и с т о к СРОКОВ ВОЗВРАТА КНИГА ДОЛЖНА БЫТЬ ВОЗВРАЩЕНА НЕ ПОЗЖЕ УКАЗАННОГО ЗДЕСЬ СРОКА Колич. пред. выдач_ t Мегионцы - люди высокого долга Мегион 2005 Мегионцы - люди высокого долга Санкт-Петербург: типография ОАО Иван Фёдоров, 2005. - 168 с., илл. Под общей редакцией В.И. Сподиной Редактор: И.Ф. Обухов, председатель Совета ветеранов г. Мегиона Авторы-составители: Л.Д. Кашина, А.Т. Набоков, И.Ф. Обухов Книга посвящена ветеранам Великой Отечественной войны, призванным из Мегиона,...»

«УДК 811.124(075.8-054.6) ББК 81.2Латин-923 З-34 Р е ц е н з е н т ы: кандидат филологических наук, доцент А. В. Гарник; кандидат педагогических наук, доцент Н. А. Круглик Зарембо, О. С. Латинский язык : учеб.-метод. пособие : (с приложением CD) / О. С. Зарембо, З-34 О. Г. Прокопчук ; под ред. Г. И. Шевченко ; ред. аудиоверсии К. А. Тананушко. – Минск : БГУ, 2011. – 171 с. + 1 электрон. диск. ISBN 978-985-518-479-0 (отд. кн.)....»

«ББК 63.3(0)4 УДК 94 Ф28 За помощь в осуществлении издания данной книги издательство Евразия благодарит Кипрушкина Вадима Альбертовича Научный редактор: Карачинский А. Ю. Фаулер Кеннет Ф28 Эпоха Плантагенетов и Валуа. Борьба за власть (1328-1498). Пер. с англ. Кириленко С. А., вступ. статья Карачинский А. Ю. — СПб.: Издательская группа Евразия, 2002.— 352 с. ISBN 5Два королевства, две нации с оружием в руках сошлись на поле боя, под предводительством своих королей — французских из династии Валуа...»

«Министерство образования Республики Беларусь УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ЯНКИ КУПАЛЫ О.Э.Проценко, М.Я.Колоцей ИСТОРИЯ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО КОНЦА ХVIII ВЕКА. Пособие для студентов специальностей 1-210301-01– История (отечественная, всеобщая); 1-210301-02 – История (археология) Гродно 2008 УДК 94(=16)(075) ББК 63.3(2) П84 Рецензенты: кандидат исторических наук, доцент М.В.Мартён; кандидат исторических наук Ю.В.Китурко. Рекомендовано...»

«МЕСЯЦЕСЛОВ С сентябрь-февраль) # Издание Московской Патриархии НАСТОЛЬНАЯ КНИГА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЯ СВЯТЕЙШЕГО 1П:*МКА М И П К Н Г В И ВСЕЯ Р К И АЛЕКСИЯ II БИБЛИОТЕКА Москва-1978 По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси ПИМЕНА ОТ РЕДАКЦИИ Второй том Настольной книги священнослужителя составляет Месяцеслов. Он включает, в соответствии с традицией Восточной Церкви, основные сведения о жизни и духовном наследии не только русских святых, но и святых неразделенной Церкви,...»

«ОСВЕЩЕНИЕ ОБЩЕЙ ИСТОРИИ РОССИИ И НАРОДОВ ПОСТСОВЕТСКИХ СТРАН В ШКОЛЬНЫХ УЧЕБНИКАХ ИСТОРИИ НОВЫХ НЕЗАВИСИМЫХ ГОСУДАРСТВ Москва, 2009 г. А.А. Данилов, А.В. Филиппов (ред.) Авторы: Д.Я. Бондаренко, А.И. Вдовин, А.Д. Жуков, А.И. Колпакиди, А.А. Краевский, И.В. Никифоров, В.В. Симиндей, А.Ю. Шадрин, Ю.В. Шевцов, В.И. Шептуха. Доклад подготовлен на основе материалов социально значимых проектов, поддержанных грантами Фонда подготовки кадрового резерва Государственный клуб в соответствии с...»

«ГОУ ВПО “Тверской государственный университет” Исторический факультет Кафедра всеобщей истории (наименование кафедры, факультета) Утверждаю: Декан исторического факультета “_” 2013 г. Рабочая программа дисциплины Социальное государство: история и современность (1 курс) (наименование дисциплины, курс) 030600 “История” Направление подготовки Общий Профиль подготовки Квалификация (степень выпускника) Бакалавр истории Форма обучения очная Обсуждено на заседании кафедры “06” сентября 2013 г....»

«Свадебный организатор на миллион Ольга Ермилова, хозяйка агентства Идеальная Свадьба 1 Содержание книги 1. Зачем вам это нужно? 2. Свадебный организатор – это профессия 3. История одного свадебного организатора 4. Конкуренция и как с ней бороться 5. Десять правил успешного организатора 6. Успех зависит лишь от вас! 7. Как очень быстро стать первоклассным организатором 8. Сколько это стоит или почему мы столько платим 9. Маты от Клиентов – ваши новые возможности 10. Уважение к себе. Уважение к...»

«Л. С. КОЗЛОВ БОРЬБА МЕЖДУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ОППОЗИЦИЕЙ И ПРАВИТЕЛЬСТВОМ ВИЗАНТИИ В 395—399 гг. Во второй половине IV в. господствующий класс Византии искал выход из социально-экономических и политических трудностей, отражавших кризис позднерабовладельческого общества. В этих условиях особенно значимыми становились не только факторы классовой борьбы, но и нюансы конфронтации между отдельными группами господствующего класса. В последнее время в литературе отмечается важность 1 изучения подобной...»

«Вильям Васильевич Похлёбкин Все о пряностях Все о пряностях. Виды, свойства, применение.: Пищевая промышленность; Москва; 1975 Аннотация Книга рассказывает о пряностях. Читатель узнает об их происхождении, об увлекательной истории поисков пряностей. Автор дает классификацию пряных растений, знакомит со свойствами, качеством, значением, применением, нормами и правилами употребления отдельных видов пряностей, приводит примеры их сочетания с пищей и друг с другом. Книга научит правильно...»

«Православие и современность. Электронная библиотека. Священник ЛЕВ ШИХЛЯРОВ ВВЕДЕНИЕ В ВЕТХИЙ ЗАВЕТ (конспект лекций) © РПУ им. св. ап. Иоанна Богослова. Кафедра вероучительных дисциплин. © Библиотека Веб-Центра Омега. Содержание Тема 1. Библия 1.1. Откровение 1.2. Богодухновенность Библии 1.3. Понятие о Предании 1.4. Структура Книги. История переводов Тема 2. Основы библейского мировоззрения 2.1. Творение 2.2. Человек и первые заповеди 2.3. Грехопадение Тема 3. От Адама до Авраама 3.1....»

«ОКРУЖНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ДЕПАРТАМЕНТА ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА МОСКВЫ ГИМНАЗИЯ №1539 129626, г. Москва, ул. Староалексеевская, дом 1, E-mail: gimnazia1539@yandex.ru телефон/факс: (495) 687-44-06 ОКПО 26443568, ОГРН 1027739445645, ИНН/КПП 7717082680/771701001 РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ПО ИСТОРИИ 5 КЛАСС на 2013-2014 учебный год Автор-составитель: Матвеева Надежда Васильевна учитель истории и обществознания высшая квалификационная...»

«ЕВРОПЕЙСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Александр Кравцевич Александр Смоленчук Сергей Токть БЕЛОРУСЫ: нация Пограничья ВИльНюС ЕГУ 2011 pawet.net УДК 947.6:940 ББК 63.3(4Беи):63.3(4) Б43 Рекомендов ано: Научным советом Европейского гуманитарного университета (протокол № 53-11 от 19.01.2011 г.) Реценз енты: Семнечук Г., кандидат исторических наук, доцент кафедры археологии и этнологии Гродненского государственного университета им. Я. Купалы; Соркина И., кандидат исторических наук, доцент...»

«Начало формы Конец формы Сирил Паркинсон. Законы Паркинсона Посвящается Энн ЗАКОН ПАРКИНСОНА (Пер. - Н.Трауберг) ОТ АВТОРА Подросткам, учителям и авторам пособий по истории государственных учреждений и политике кажется, что мир сравнительно разумен. Они думают, что люди свободно выбирают своих представителей из тех, к кому питают особое доверие. Они полагают, что самые умные и самые дельные из этих избранных становятся министрами. Они воображают, как заправилы промышленности, свободно выбранные...»

«Библейско-богословская коллекция СЕРИЯ “ДОГМАТИЧЕСКОЕ БОГОСЛОВИЕ” Классические системы русского богословия МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ И КОЛОМЕНСКИЙ МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ) ПРАВОСЛАВНОДОГМАТИЧЕСКОЕ БОГОСЛОВИЕ Том 2 © Сканирование и создание электронного варианта: издательство “Аксион эстин” (http://www.axion.org.ru). Санкт-Петербург, 2006. Санкт-Петербург Аксион эстин 2006 МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ И КОЛОМЕНСКИЙ МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ; 1816–1882): ЖИЗНЬ И БОГОСЛОВСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ...»

«ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО УНИВЕРСИТЕТ/1 Серия 4 История Выпуск 2 мг ж M-v3151 МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ БУРЯТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ИСТОРИЯ СЕРИЯ 4 ВЫПУСК 2 Улан-Удэ Издательство Бурятского госуниверситета 1998 Утверждено к печати редакционно-издательским УДК 93/ советом Бурятского государственного университета В Редакционный совет Вестников С.В.Калмыков, дп.н., проф., председатель; Ц.З.Доржиев, д.б.н. проф.,...»

«www.universologyny.com АПОКАЛИПСИС АТЛАНТИДЫ В.А.Поляков Раса атлантов подходила к завершающей точке в своем развитии. Мирное сосуществование параллельных миров завершилось с окончанием эпохи правления владык Солнечной иерархии. Толтеки были наиболее развитой и многочисленной цивилизацией Атлантиды. И именно им Солнечные владыки передали управление Атлантидой. Однако, обладая полнотой знаний о мироустройстве, толтеки не смогли сохранить равновесие среди первооснов жизни. А немногочисленный...»





Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.