WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«Аннотация. Букварь моей жизни – книга, написанная известным российским политиком Иваном Стариковым. По жанру, это автобиографический роман. По сути – сумма жизненного ...»

-- [ Страница 1 ] --

Аннотация.

«Букварь моей жизни» – книга, написанная известным российским политиком Иваном Стариковым. По

жанру, это автобиографический роман. По сути – сумма жизненного опыта. Отдельные главы – буквально пересказ тех или иных событий, в которых автор участвовал. Часть глав – философские обобщения, опять-таки

на базе реальных событий, которыми жизнь этого неординарного человека, как оказалось, полна. От огромного числа появляющихся сегодня на прилавках исповедальных творений, представляемую читателю книгу отличает удивительный психологизм автора, глубокое философское осмысление, хороший литературный язык и главное – искренность.

От автора.

Предлагаемые читателю заметки – не что иное как сумма жизненного опыта. Так уж случилось, что все мы с вами, вольно или невольно, являемся участниками исторических событий. Рубеж веков, рубеж тысячелетий, потрясения, выпавшие на долю нашей страны – все это обязывает к размышлению, поиску своего места в этом мире.

Подобно тому, как ребенок, постигая грамоту, не всегда начинает с буквы «А», я изучал букварь своей жизни когда судьба открывала новые страницы. Сегодня, почти с полувекового рубежа, становится понятно, как мудр Создатель и как системны Его уроки.

Книга «Букварь моей жизни» – приглашение к диалогу. Я вижу своего читателя – как друга. И связанное с этим обязательство – быть искренним – я ставлю выше всех иных.

Иван Стариков.

Часть первая.

ЧЕЛОВЕКИ

Горбатый Горбатый Командир - совесть солдата.

В конце апреля 1982 года нам – выпускникам Новосибирского сельскохозяйственного института торжественно вручили хрустящие синими корочками дипломы. Каллиграфическим почерком в дипломе было написано, что его владельцу присваивается квалификация «Ученый агроном». Одновременно с дипломом, вручался нагрудный знак: ромбик - «поплавок». Он был не синего, как у всех остальных ВУЗов, а зеленого цвета. И это составляло предмет особой гордости. Миновала неделя веселого студенческого загула, и весь мужской состав выпуска, отправился на военные сборы. Они являлись обязательной частью образования. «Сельхоз» направлял своих студентов в военный городок Шилово, недалеко от Новосибирска, где дислоцировался артиллерийский полк. Молодость кружила солдатские головы: нам хотелось свободы. Близость города искушала, и мы грешили самоволками.

Я пошел на совершенно отчаянный шаг: пригнал на полигон своего «горбатого». Верный конь мой, сияя изысканной изумрудной краской, был встречен служивой братией с восторгом.

До благ цивилизации, и так-то не слишком отдаленных, оказалось и вовсе «рукой подать». Использовался «Запорожец» 965 модели, главным образом, для доставки на полигон пива. Делалось это так: в урочный час заднее сиденье выкидывалось в кусты и на освободившееся место загружались полтора, а то и два десятка двадцатилитровых канистр. «Горбатый», бодро взревывая двигателем, сбрасывал маскировочные ветки и косолапо выезжал из укрытия. Мы с другом, Витькой Киселевым, забирались на передние сиденья и, придерживая бренчащие канистры, мчались – где полями, где перелесками, а где и торным  ИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни асфальтовым путем – в пригородный поселок Учхоз. В прикормленной торговой точке советского общепита нас встречала полная белокурая продавщица Лидия. Умелыми солдатскими руками мы зачинали свежую бочку, вбивая в нее алюминиевый конический кран. Утершись от брызг и пивной пены, не дожидаясь никакого «долива после отстоя», мы с Витькой быстро наполняли канистры, рассчитывались скупыми солдатскими деньгами, никогда не забывая, однако, дать сверху, за эксклюзивность доступа.

Под весом пивной бочки, колеса «Запорожца» разъезжались в стороны. Чертя по пыльным проселочным дорогам широкую колею, «горбатый» пел турбиной воздушного охлаждения. Под этот аккомпанемент из открытых окон машины разносилась бодрая солдатская песня.

Тем, кто носит Адидас, Тем, любая девка даст!

– запевал я.

И мой верный друг подхватывал:

Даст, даст, как не дать, Почему бы ей не дать?

Выжимая полный газ, я продолжал:

Не кобенясь, не балуя, Даст нам по два поцелуя!

Даст, даст!

– страстно уверял мой друг, – Как не дать?

Почему бы ей не дать?

Мы неслись по полям изумрудной птицей, и звук турбины был вкладом «горбатого» в солдатский ансамбль. Сердце у него было немецкой конструкции. По некоторым данным в качестве двигателя, после ряда неудач, скитаний с завода на завод, урожденный «Фиат-500» получил – немецкий, применявшийся в войну для подъема ствола самоходного  Горбатый орудия «Фердинанд». Изготовленная по советской технологии, тридцатисильная воздушка «Фердинанда» нещадно грелась и подтекала маслом из под толкателей клапанов.

Однако сердечная недостаточность маленького трудяги ничуть не мешала доставке скоропортящегося продукта в часть. Канистры быстро разносили по местам назначения, и тяжелая солдатская служба получала послабление. Для верного коня солдаты выкопали в ближайшем кустарнике капонир по всем правилам боевого искусства.

Какое-то время конюшня эта оставалась незамеченной, однако через неделю-другую на очередном построении раздался зычный голос начальника военных сборов подполковника Онуферко Богдана Ярославовича: «Хто тут служить на «горбатом»? Два шага уперед!»

Я отчеканил два положенных шага и замер, вытянув руки по швам. Похлопывая ивовым стебельком по голенищам хромовым офицерских сапог, Онуферко приблизился и оценивающе обвел меня взглядом. Надо сказать, что форма наша являла классическую, солдатскую образца года. То есть: пилотка, гимнастерка, брюки-галифе с широким солдатским ремнем и кирзовые сапоги. Гимнастерку и пилотку, по моде сборов, мы простирывали в авиационном бензине, для того чтобы она приобрела «бывалый» вид «аля красноармеец Сухов». Тяжелый взгляд подполковника скользнул по начищенным до блеска кирзачам, сияющей пряжке ремня, по выгоревшей по всем правилам заправленной гимнастерке и, не найдя изъянов, смягчился.

– Та-ак… Значить, курсант Старикоу? И как это прикажете понимать? Вы, курсант, на сборах или хто? Личный, понимаете ли, аутомобиль себе устроил! Нет такого в Уставе, шоб курсант имел личный аутомобиль.

– Разрешите, товарищ подполковник! Автомобиль этот – для решения оперативных задач: где флягу с водой на кухню, где на склад за картошкой. Удобно и быстро, товарищ подполковник!

– Ишь ты… – задумался подполковник Онуферко, – для оперативных задач! Разбаловались, скажу я! Вот, когда я служил у Брэсте… Далее следовала сорокаминутная назидательная часть, из которой было понятно, что чем труднее и солонее солдатская служба, тем выше боеготовность солдата. Изнеженность превращала солдата «у кралю». Триста пятьИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни десят курсантов слушали рассказ о службе подполковника Онуферко «у Брэсте», трепеща от мысли, что могут лишиться свежего пива в жару. «Горбатый» покрывал потребности всей воинской части. Однако по тону выступления начальника сборов чувствовалось, что уверенный, бодрый и, главное, аргументированный ответ отвел грозу. «Горбатый» был прощен, а значит, зачислен на боевую службу. Короткие отлучки его в Учхоз продолжились, и он исправно выезжал с девственно сведенными колесами из капонира, возвращаясь в него тяжелым пивным шагом.

Мой первый автомобиль, чудесный больной ребенок!

Никогда потом ни к одной из элитных машин, гостивших в моем гараже, у меня не возникало чувства такой привязанности и благодарности, как к этому маленькому трудяге, скрашивавшему мою студенческую жизнь. Даже в самых экстремальных случаях не подводило фатально это чудо техники, в котором все было не так: не так открывались двери – вперед, не там располагался двигатель – сзади… Помню, однажды мы с Киселевым отпросились в увольнительную. Дела заставили долго колесить по городу, потом я отвез друга домой, потом отправился к своим родителям. Словом, лег поздно.

Ох уж эти короткие северные ночи в июне, когда, как сказал поэт:

Я проспал. Проспал!

Выкатившись из подъезда, я запрыгнул в машину, завел «горбатого» и, не дав двигателю прогреться, выжал сцепление.

Раздался хруст, и нога моя провалилась в пол.

Привод сцепления у «Фиата-500» был тросовым, и трос этот лопнул.

Холодеющим сердцем я понял, что пропал. На общественном транспорте в часть нельзя было попасть раньше полудня.

– Ну, давай, брат, выручай! – взмолился я, обращаясь к «горбатому».

Выход мог быть только один: включить передачу с выключенным двигателем, после чего пытаться завести его с толкача. Помогая себе стартером, распахнув дверь, я налег на косяк плечом. Чихнув, верный конь мой затрепетал, дернулся и пошел. Пошел! Запрыгнув, я дал «по газам».

Любой мало-мальски опытный водитель знает, что на едущем автомобиле вполне можно обойтись и без сцепления. Главное – не останавливаться! Я ножом прошил предутренний город. Пустынные перекрестки открывались мне мигающим желтым светом, и я несся к своему другу Витьке Киселеву, явно нарушая скоростной режим. Видя красный, я притормаживал, выгадывая момент, и лихо подрезал носы более благополучным, а значит, и более сонным водителям.

До Витьки я добрался, проскочив на красный свет всего лишь пару раз! Иное дело было – обратный путь. На магистрали втягивался мощный поток грузового транспорта. С каждой минутой на улицах становилось все тесней. Желтый ночной режим светофоров повсюду сменился на штатный – трехцветный. Каким-то странным образом на пути в часть судьба определила нам из трех известных цветов одинединственный – красный. Мы собрали все светофоры!

В освоенной методике старта без сцепления обязанности наши распределились следующим образом: сидя за рулем, я помогал завести двигатель стартером, а друг мой Витька, выскочив на перекрестке, ждал, когда загорится зеленый, и толкал «горбатого», пока тот не заводился.

Но была одна отягощающая ситуацию деталь – дверь.

Двери у «горбатого Запорожца» открывались спереди! Будучи открытой, дверь подрезала ноги и не давала возможности навалиться плечом на косяк. Заводить машину можно было, только обойдя ее!

Шоферская братия городских перекрестков вкупе с ранними прохожими были свидетелями редкого автомобильного шоу. Из маленького зеленого автомобиля, замершего на перекрестке, выскакивал солдат в вылинявшей гимнастерке. Обогнув растопыренную дверь, он пристраивался сзади и ждал, упираясь в капот. По зеленому сигналу он наваливался на спину «горбатому» и с криком таранил судорожно дергающегося «Запорожца». Как только двигатель схватывал, наступала самая эффектная часть шоу.

Необходимо было на ходу обогнуть гостеприимно распахИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни нутую дверь и нырнуть на сиденье, прежде чем эта дверь огреет спину. Независимо от того, получал ли Витька по спине или по тому месту, где спина теряла свое благородное название, случайные зрители радостно приветствовали успех. Ревели моторы грузовиков, водители весело гудели сигналами, и мы с Киселевым неслись к следующему светофору, где картина повторялась для нового состава зрителей.

На утреннюю поверку мы не успели.

– Главное для солдата – это шо? – грозно встретил нас подполковник Онуферко. – Это – точность! В армии точность вырабатывается упражнениями в фортификации, – с этими словами он подвел нас с Витькой к участку, обозначенному четырьмя колышками. – Значить так: на этим месте необходимо выполнить фортификационное сооружение, которое называется «выгребная яма под сортир на четыре очка».

– Спасибо «горбатому», – тихо сказал Витька, когда мы остались одни. – Можешь представить, если бы мы приехали к обеду на автобусе! Это же минимум бы на восемь очков была ямища!

Мы сдали зачет по фортификации, и служба потекла своим чередом. Ничто не предвещало беды, однако ход событий, определяемых солдатской мыслью, все же предполагал пороги и перекаты на реке жизни. Неизбежное случилось в банный день. Отдежурив дневальным, имея в помощниках друга своего Витьку, обратился я к начальнику сборов:

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник!

– Говорите, курсант Старикоу!

– Товарищ подполковник, курсанты Стариков и Киселев дежурство по батарее сдали. Разрешите и нам сходить в баню! Съездить, в смысле.

Баня в армии – дело святое. Более того, баня в армии имеет прямое отношение к боеготовности. Не было даже сомнений, что на здравое обращение последует здравый же ответ.

– Разрешаю! – по-отечески благословил нас подполковник Онуферко.

Прихватив узелки с солдатской сменой, мы с Витькой устремились к заветному капониру. Двадцать километров по трассе до соседнего поселка, где находилась баня, «горГорбатый батый» одолел с такой быстротой, словно это ему, а не нам, предстояло понежиться в парной.

Оттянувшись по полной, разморенные, пошатываясь, вышли мы с Виктором на вечернюю прохладу. Случившееся в киоске пиво воспринято было как покровительство небес, и мы не отказали себе и в этом удовольствии. Неподалеку расцветала вечерним цветом дискотека. Солдатские ноги, послушные основному инстинкту, привели нас к дощатой клубной площадке. Обилие красивых девчонок удивило.

Оказалось, что в деревне проходили практику студентки медицинского училища! Солдат в цене не только на войне.

Мы с Витькой оказались востребованы и даже популярны, несмотря на то, что присутствовали и другие солдаты, расквартированной в деревне саперной бригады.

Вечер удался. Мы галантно проводили своих спутниц до общежития, как-то совершенно незаметно оказались в самом общежитии, после чего остались на чаепитие.

Ночью раздался громовой стук в дверь.

«Открывай!» – загрохотало в коридоре зычное воинское требование. Коридор гудел как осиное гнездо. Был слышен голос коменданта, вскрики, топот и шум погони.

Сочтя за лучшее сдаться, я отворил дверь. В освещенном проеме стоял незнакомый капитан с повязкой на рукаве и кобурой на поясе. Рядом с ним пара солдат с «калашниковыми» наперевес взирали на нас с подругой с нескрываемым интересом. Взглянув на мое солдатское исподнее, капитан скомандовал «Подъем! Стройся!» и направился дальше по коридору.

И тут я увидел, как из соседней комнаты выводили моего друга! Было понятно, что он попал в жесточайший цейтнот: на нем красовалось цветастое девичье трико, а также мягкие домашние тапочки с бубенчиками, фатально не сочетавшиеся с выцветшей гимнастеркой и пилоткой.

Осознав добрую волю капитана, я облачился в родное солдатское обмундирование, установив личный рекорд скорости. Если бы капитан держал уставную зажженную спичку в руках, она не догорела бы даже до половины.

С руками, заведенными за спину, нас провели по коридору. Улов был солидным. В тесной арестантской будке «ГАЗ-66» набилось человек двадцать! Сжалившийся охранник срочной службы открыл нам причину столь жесткого обращения. Оказалось, что в той части, которая была расквартирована в гостеприимном селе, произошло ЧП.

Приехала комиссия штаба округа, недосчиталась состава и провела облаву. Выходило, что мы попали под раздачу, можно сказать, незаслуженно! Однако гауптвахта сибирского военного округа встретила нас со всей строгостью.

Мы с Витькой дали показания, рассказав, при каких обстоятельствах заменили родную, солдатскую казарму на девичье общежитие, а у меня, вдобавок, забрали ремень.

Возможно, и у Киселева изъяли бы какие-то части туалета.

Однако девичье трико не имело ни ремешка, ни шнурочка – оно держалось резинкой.

Через сутки положенные формальности были утрясены, и в арестантском фургоне мы с другом были доставлены в родную часть. Обставлено наше прибытие было необыкновенно торжественно. «Газик» с решетками, подпрыгивая на кочках, подъехал к плацу, на котором выстроилось триста пятьдесят человек штатного состава. Построение было произведено повзводно, поотделенно, с сержантами во главе каждого отделения. Начальник сборов стоял не в общевойсковой, а в парадной форме. Он встретил нас отчужденным молчанием, тогда как гул сочувствия, исторгнутый строем, все же облегчил наше сиротство.

Особенно печально было положение моего друга.

Подполковник Онуферко, молча покачивая головой, деланно внимательно рассматривал диковинное одеяние курсанта. Он даже наклонился, чтобы не пропустить деталей обуви с пушистыми шариками на носках, затем обошел вокруг бедного Киселева, исследуя крой девичьего трико.

Остановившись передо мной, вздохнул и негромко сказал:

– Ну шо, товарищ заведующий баней, курсант Старикоу? С легким паром вас! – и значительно тише, но совершенно разборчиво, добавил: – Шоб я, бл…, твоего «горбатого» в радиусе ста килОметров не наблюдал! Даю тебе четыре часа. Об исполнении доложить!

Я отдал честь, развернулся и пустился знакомой полевой дорогой к оставленному возле злополучной бани «горбатому».

Арест брата явился ударом. Вся жизнь в одночасье рухнула. Тянущееся, словно зубная боль, неблагополучие Лешки, получило внезапное разрешение. Это была ампутация. Брата изъяли. На передачах и свиданиях никто не упрекал его. И так было ясно, что безалаберность, попытки доказать, что и он «не хуже», нашли единственно возможное с его точки зрения решение. Неудавшийся «медвежатник» бодрился, крутил стриженой головой за стеклом. Мать разом постарела и, не давая оценки всему, что произошло, лишь щурилась близоруко и, молча, кивала головой. Надо было еще пережить произошедшее, что-то делать, как-то помогать неблагополучной Лешкиной семье. Следовало что-то говорить соседям, коллегам по работе. Страдание ее было так очевидно, что места сожалеть о себе и Алексее уже не оставалось. Хотелось только одного: унять ее боль.

Прошел суд. Определились с тем, кто как станет жить, и ясно стало, что жить по-прежнему уже едва ли получится.

В науке мне не светило. Неспешность процедур селекции, всего, что связано с так называемым «внедрением» и «апробацией», само по себе не обещало скорых дивидендов.

А тут еще анкета испорчена.

Ресурсы были выбраны дотла. Порой я спал по три часа. И то, по большей части, стоя в автобусе. Дежурил по ночам на стройке, работал дворником и числился научным сотрудником в НИИ растениеводства. Сдав вахту, чуть свет бежал к Президиуму академии, чтоб чистить снег в прилегающих к Президиуму аллеях. Потом, едва смыв пот, перекусив, чем Бог послал, поцеловав жену и дочку – в лабораторию: считать и измерять. «Наука начинается там, где начинаются измерения» – гласил выцветший плакат со стены лаборатории.

А вечером – хоккей. Благословенный блеск льда. Эхо ударов шайбы о бортик и краткий миг свободы. Свободы движения. Свободы от необходимости считать и выгадывать. Без хоккея я не мог. Это были мои крылья. И даже если вздремнуть за сутки не получалось совсем, тренировка не отменялась никогда.

Но все чаще и чаще я останавливался и задавал себе вопрос: «Что дальше? Век вековать младшим научным сотрудником? Ну, хорошо, пусть диссертация. К примеру, защитился. Что дальше? Не младшим, а старшим научным сотрудником?»

Нищета удивительным образом сопутствовала нашей семье. Отец пил. Все держалось на маме. Трое детей: всех обуть, одеть, накормить!

Помню, как плакала мама, ночью обметывая петли на старом отцовском пальто. Установились ранние морозы, а мне надо было ездить в институт. Пуговицы проваливались в петли, нового купить не получалось. Сельские сокурсники, зная, что я – из академгородка, косились на мои обноски, очевидно полагая, что парень «с гусями».

С первого же курса я раздобыл себе вторую трудовую книжку и пошел работать. Счастливое студенческое время в его классическом варианте – веселого ничегонеделания от сессии до сессии – меня миновало.

Окончание института, естественным образом, ничего не изменило, да и что оно могло изменить? Заработная плата научного сотрудника для начала составляла сто пятнадцать рублей.

В какой-то из моментов я решил, что пора кончать эту неустроенность и маяту.

Соломинкой, что переломила хребтину, был один случай: я чистил от снега аллею, ведущую к Президиуму, и не успевал к началу рабочего дня. За ночь навалило сугробы. Потянулся народ. Стали подъезжать машины. Из тьюнингованного «уазика», остановившегося у крыльца, вышел красиво одетый парень, вытащил папочку, обернулся, и я увидел Володю Леунова! Вечный мой соперник за первенство на курсе, талантливый Леунов, судя по всему, преуспел в карьере. У него в роду все преуспевали: отец – директор хозяйства – Герой Социалистического Труда, мать известный экономист.

Я спрятался за колонну. Стыдясь своей же собственной реакции, я пытался понять, что же, не так? Ну, да, дворничаю. И что тут такого? Не ворую же, деньги зарабатываю.

Не выводимое в сознание, не постигаемое разумом, тлело во мне недовольство своей судьбой и вспыхнуло, едва подул ветерок.

Я понял, что «Графа Монте-Кристо» из меня не получилось. Пора было подаваться в управдомы».

Ближайшей возможностью поправить положение было – устроиться водителем автобуса в автопарк. От категории «Д», которая разрешила бы мне сесть за руль автобуса, меня отделяли месячные курсы и месячная стажировка. Далее – зарплата в четыреста рублей. Для того чтобы получать такие деньги в науке, требовалось полтора, а то и два десятка лет. О своем решении я сказал отцу.

Странный человек – батя. Сегодня у меня нет оснований осуждать его. Делал что мог, как мог, в то время, когда раствориться и сгинуть было много легче, нежели состояться.

«Мы тоже дети страшных лет России, – ответствуя Блоку, пронзительно сказал Владимир Высоцкий, – безвременье вливало водку в нас». Отец пал жертвой. Теперь я это понимаю только так. Да, слабость. Но и слабость бывает различной, а развести чужую беду можно запросто.

Своей бы дать ума.

Много лет позже я потрясенно слушал строки Олега Митяева:

Необыкновенно талантливый человек, много думавший, яркий, артистичный, отец по-детски не принимал двуличия и вранья. И в какой-то момент решился на поступок: написал заявление о выходе из КПСС.

Как он туда попал – вопрос другой. Система приема в партию рассчитана была покорять непокорных. Шедшие делать карьеру, ждали приема, как талона на покупку автомобиля или очереди на квартиру. Другим, не вступить по выписанной разнарядке означало – закрыть себе дорогу в будущее. Основательно и навсегда.

Отец демонстративно положил партийный билет.

Дело это было неслыханное. Равносильное социальному самоубийству. Не вступить, когда положено – это еще полбеды. А, вступивши, выйти.… Как говориться, лучше бы тебе и не родиться вовсе.

Отец стал со временем абсолютным и убежденным антикоммунистом. В спорах, которые возникали между нами, он лишь улыбался в ответ на мою запальчивость. В своем детстве я искренне верил, что все наши беды – от Америки, что социализм и коммунизм победят во всем мире. Словом, жил по печатной букве и Зоринским телевизионным репортажам. Однажды он протянул мне затертую руками пачку фотобумаги с отпечатанными страницами книги. Это был Солженицын. «Архипелаг Гулаг», – прочитал я.

– Не распространяйся только слишком, – попросил меня отец.

Книга потрясла меня. Она буквально перевернула мир вокруг. Да и в самой душе не осталось места, где бы могли залежаться иллюзии. Солженицын научил меня видеть силовые нити – эту своеобразную раковую соединительную ткань в обществе. Я замкнулся и, сколько было можно, уходил от предложения вступить в комсомол. Лишь когда пригрозили и сказали, что не пустят в девятый класс, я сдался и вступил.

Отец выслушал меня, задумчиво барабаня пальцами по столу.

– А образование как же?

– Да, пошло оно! – в сердцах ответил я. – У тебя вон тоже агрономическое высшее. Много оно тебе помогло?

– Н-да… – задумался он.

Мне он не сказал ни слова, однако, как выяснилось потом, бездействовать не стал: позвонил одному из старых своих однокашников. Это был, поразительно молвить, первый секретарь маслянинского райкома партии Клякин Александр Владимирович.

В лаборатории ко мне подошел руководитель – мудрый, тертый, осторожный немец Регинальд Цильке. Он настороженно посмотрел на меня и, как бы предупреждая, сказал: «Иван, тебя разыскивал секретарь райкома из Маслянино».

Увидев в моих глазах не меньшее недоумение, покачал головой и уехал в институт. А я стал ждать партийного чиновника, которого с чего-то вдруг заинтересовала моя судьба. Конечно, подозрение, что не обошлось без отца, пришло сразу. Маслянино – родовое гнездо. Там родился я, там жили и работали родители. Словом, следы выводили однозначно. Так оно и оказалось.

Во двор лаборатории въехала черная «Волга». Хлопнула дверка и в коридор вошел невысокий, седоволосый, ухоженный и подтянутый человек. Он представился и, пожав мне руку, сказал:

– Поговорить надо, Иван!

Мы прошли с ним в ту часть лаборатории, где происходил анализ снопов, сели за стол. Без излишней драматургии Клякин просто и по-человечески сказал:

– Я знаю о вашей беде. Мне позвонил Валентин Иванович. Я не стану разводить «турусы на колесах», скажу только одно: нельзя сдавать господствующих высот. Получение человеком высшего образования – это не случайность.

Это заслуженный многими поколениями семьи результат.

Отказаться от достигнутого образования – это своего рода трусость. Отказ последующим поколениям в плацдарме, который кому-то придется завоевывать вновь. О том, чтобы пойти водителем, речи идти не может вообще! Люмпеном стать никогда не поздно. А что касается науки.… Ну что, может быть, это и преждевременно. Наука – это нечто вроде крыши. Фундамент здания – на земле. Есть предложение, Иван – заложить фундамент собственной судьбы.

У одного замечательного директора совхоза нашего района – Степана Ивановича Леня – нет главного агронома. Решайся. Формальности мы уладим.

Беседа оставила ощущение по-настоящему отеческой заботы. Мой ли отец был тому причиной или, и вправду, в самой коммунистической системе волей-неволей вырабатывалось кадровое племя, умевшее понимать и чувствовать – трудно сказать. Дальнейшее общение с этим человеком укрепило первое впечатление удивительной интеллигентности и деликатности.

На тренировку в тот день я ехал в приподнятом настроении. Не утерпев, поделился уже почти возникшей в душе решимостью с Юркой – водителем. Весельчак и балагур, безотказный и порядочный человек, он выслушал меня, и спросил:

– Ты в деревне когда-нибудь жил?

– А я – только что из деревни. Так вот, слушай, Ваня.

В деревню ворота во-о-т такущие – широченные. А назад, в город – вот такусенькая калиточка, – он показал на пальцах, какая именно калиточка ведет назад в город из деревни. – И ее, эту калиточку, еще надо умудриться найти.

Нестойкое мое решение было смято, и вновь я оказался выброшенным на берег сомнения.

«Ну что я, в самом деле, – говорил я себе, – в городе не найду работы? Пристроюсь как-нибудь, где-нибудь!»

Проблемы обостряло то обстоятельство, что нам с женой была обещана квартира. Мы уже отказались от одной, согласившись некоторое время подождать большей.

Муки выбора жизненного пути продолжались. Я тестировал тему на своих друзьях. Вечером, после тренировки, я зашел к Михаилу Шабалину. Нас свела когда-то любовь к творчеству Владимира Высоцкого и автомобили. Оба мы были едва ли не единственными в городке владельцами «горбатых запорожцев». Он отличался парадоксальностью суждений. Сказывалась, видимо широта и бессистемность эрудиции. На книжной полке, занимавшей все пространство стены в его кабинете, можно было встретить испещренную заметками книгу по нейрофизиологии, соседствующую со справочником электросварщика. Выслушав всю песнь моих сомнений, он подумал и сказал:

– Вань, ну посмотри на себя. Какой ты на хрен ученый? Ученые – они по-другому выглядят и даже движутся по-другому. Твоя судьба, Иван – управление каузальными потоками.

Увидя недоумение в моих глазах, он пояснил:

- Ты обладаешь фантастической способностью организовывать цепи долженствований. Есть такие: нити дхарм.

Вижу я тебя, Иван, – тут он прищурился, словно и вправду прозревал будущее, – министром! Если не сгоришь в верхних слоях атмосферы, то премьер-министром! Езжай, брат.

Тяжело, конечно, терять друзей, но место твое, и в самом деле, в деревне. Я понимаю тебя: ты боишься, что это финиш. Ванюша, это – старт!

За окнами стояли морозные дни января 1985-го года.

Погода лютовала, а меня пробивал ночной пот. Я подолгу лежал без сна, глядя в потолок, по которому бежали отсветы автомобильных фар.

Условленное время пришло и, словно ведомый на убой, я собрался и рано утром выехал из дома. Час я добирался в промерзшем автобусе до автовокзала, после чего без малого еще три – на прыгучем «пазике» в районный центр Маслянино. Прислонившись к окну, я соскребал снежную шубу со стекла, натирал его голой рукой, дышал, отогревая глазок, и на некоторое время получал возможность видеть проносящиеся мимо сосны, покрытые шапками снега.

Как было условлено, меня ждал Сергей Лановенчик – мой однокашник, вызвавшийся помочь добраться до совхоза «Елбанский». Я пересел в морковного цвета «Жигули» В машине было тепло, она стрелой летела по укатанному зимнику. Справа и слева проносились поразительной красоты сосновые леса. Временами дорога рассекала поля, теряющиеся в тусклой морозной дымке.

Сергей наставлял меня:

– Когда будешь говорить, не скромничай! Лень – мужик неплохой. Все поймет. Объяснит что надо. Они нынче без семян остались. Агроном – Паша Тагильцев – фонд семенной загубил. А Лень – мужик что надо.

Деревня открылась с пригорка вся как на ладони:

занесенные по крыши дома, вертикальные столбы дыма, уходящие в низкое январское небо. Серега лихо подрулил к конторе и заглушил машину. Мы вышли на скрипучий снег.

– Чего ты, как на смотринах? Расслабься! – Сергей с тревогой наблюдал мою растущую закрепощенность. Двери конторы стыло завизжали и с грохотом отсалютовали пружиной. Оскальзываясь на промерзшем крашеном полу, мы прошли по коридору и поднялись на второй этаж. Меня неприятно поразил холод, царящий в здании.

– Что тут – всегда так? – спросил я.

– Как? – не понял Лановенчик.

Я не стал развивать тему. Мы стояли в приемной перед секретарем директора, которая грела ноги в валенках, крутя их перед раскаленным рефлектором.

– Проходите! – секретарша безучастно указала на дверь кабинета. – Степан Иванович ждет вас.

Кабинет являл собой классику оформления того времени. Стены были наполовину забраны панелями из прессованной стружки, покрытой темным шпоном. Над директорским столом висел неизменный портрет Ленина, необходимый как ссылки на очередной съезд компартии в официальных отчетах. За столом сидел человек средних лет. Он был по-мужски красив и с некоторой щеголеватостью одет: под кожаным, модным пиджаком видна была безупречная, тоже модная, рубашка. В кабинете, как и во всем правлении было холодно: на плечи директора был накинут полушубок.

– Вот, Степан Иванович, это – Иван Стариков – однокашник мой, – представил меня Сергей.

Лень жестом предложил сесть за стол совещаний, торцом придвинутый к директорскому. Некоторое время он изучающе рассматривал меня.

О, великая сила первого впечатления! Сколько раз в жизни каждый из нас пытался обмануть возникшее мгновенно представление о человеке. И сколько раз мы были вынуждены признаться себе, что самое первое представление, возникшее в сознании, и есть самое верное.

– Когда закончил институт? – спросил директор.

– Два с половиной года назад.

– Где был на практике?

Я ответил, что практику проходил в исследовательском институте растениеводства на ВАСХНИЛе. Аббревиатура сельскохозяйственной академии имени Ленина прозвучала по-особому затхло в этом промороженном директорском кабинете.

– А какой диплом был?

– «Диагностика засухоустойчивости яровых пшениц западносибирского экотипа по выбросу минеральных элементов с транспирационным током».

– Да, умеют, – согласился Лень и потер лоб. – Так это что получается, ты вообще ни одного дня на производстве не работал?

– Не работал, – ответил я.

Подумав, Лень сказал:

– Ну вот, смотри. Квартиры у нас сейчас для тебя нет.

Но к осени мы сдаем двухквартирник. Одна половина – твоя, другая – главного инженера. Беру молодого парня из Искитима. Зарплата у тебя будет двести шестьдесят рублей. «Уазик» – в ремонте. Но к весне будет. Водителя тоже дам. Если хозяйство хорошо срабатывает, по итогам года бывает, что специалисты получают по двенадцать окладов.

Вот такая арифметика у нас.

Я выслушал и сказал, что не знаю, подойду ли, потому что и на самом деле не работал ни дня в деревне. И тут Лень сразил меня одной фразой:

– Ты знаешь, я ведь тоже начинал на ВАСХНИЛе.

Так что у нас с тобой один генезис. Научишься. Я помогу.

И помолчав, добавил:

Я вздохнул и сказал:

– Когда переедешь?

– Да надо уже вчера. Ни килограмма семян нет. А до посевной – три месяца. Надо семена закупать. В области неурожай был. Поэтому искать придется дальше. На Алтай ехать.

– Хорошо, в понедельник буду.

– Ну, пойдем, – Лень встал из-за стола, – покажу тебе твой кабинет. Посиди, посмотри документы. А я попробую найти агронома, чтобы сдал тебе дела.

Открыли кабинет. Это был промерзший узкий пенал, выкрашенный, как и вся контора, серо-зеленой краской.

На стене висела карта полей. Рядом с ней агрохимическая диаграмма. Под картами стоял козлоногий письменный стол и стул с глянцевой, замурзанной обивкой.

– Вот смотри, – показал Лень на схему полей, – три отделения у нас: Елбань, Загора и Жерновка. Шесть тысяч сто тридцать семь гектар пашни. Если весь круг по хозяйству, то тринадцать тысяч гектар сельхозугодий. Коэффициент распаханности – ноль пять.

Я почему-то с удовлетворением понял, что знаю, как определяется и что значит в стратегии хозяйства коэффициент распаханности.

– Там, в столе, – уходя, сказал Лень, – истории полей.

Ознакомься. А я попробую найти Тагильцева.

Дверь закрылась. Я сел за стол, осмотрелся, дыша клубами пара, и вытащил из ящиков стола папки с документами.

Истории полей были похожи на вести с фронта, от них дохнуло минувшими сражениями, неведомыми мне раздумьями плеяды агрономов, борьбой с дураками из райкома.

Я листал живую историю, понимая все происходящее как акт сокровенного доверия.

Хлопнула дверь конторы, на лестнице послышались шаги, однако вместо ожидавшегося агронома в кабинет ввалился Ванька Никифоров – веселый и хитрый чуваш, с которым мы были знакомы по военным сборам.

На нем был массивный полушубок, валенки и огромная меховая шапка.

– Здорово! – недоуменно сказал я. – Ты как тут?

– Ну, ты даешь! – весело удивился Ванька. – Я тут – главный экономист!

Мы обнялись, похлопывая друг друга по плечам.

– Значит, к нам, говоришь? – Иван вышел и вернулся с еще одним стулом. – Это правильно, брат! Ближе к жизни – ближе к счастью! – он оседлал стул и, не снимая шапки, радостно разглядывал меня. – Значит, так: принимаю командование на себя. Сегодня ты ночуешь у меня, а завтра вместе – в район. Доставлю на личном автотранспорте!

Вчера пригнал «Ниву» новую. Пойдем, похвастаюсь, – пригласил он.

Мы вышли на улицу. Перед конторой, вызовом окружающему серому и морозному безмолвию, сияла новехонькая «Нива».

– Садись, – пригласил он и раскрыл дверцу, – поговорим.

Внутри «Нива» обворожительно пахла свежим кожзаменителем, сияла не потускневшими еще металлическими накладками.

– Значит, так, – немного посерьезнев, молвил Никифоров. – Выбор твой – правильный. Совхоз – что надо.

Крепкий. Сам Степан – тоже мужик правильный. Квартира у тебя будет. А по осени, глядишь, еще насчитаем! – он хохотнул и любовно шлепнул по панели приборов. – Двенадцать – по итогам, да плюс еще по пятерочке я насчитал.

Вот, видал – на «Ниву» получилось!

– Слышь, – я решился задать вопрос, который крутился на языке. – Как так – семян нет, а по двенадцать окладов вышло?

– Так это ж по зерновым, Вань. У нас же профиль другой совсем. По льну-то мы всем тут сто очков вперед вставили! Мы ж на ВДНХ медаль отхватили! А с семенами тут такая история приключилась: обком скомандовал – отчитаться надо было, мы первое зерно в область свезли.

А потом, сам понимаешь, – зона рискованного земледелия.

Дожди пошли, и гикнулся остаток зерновых. Что на полях не полегло, то на току сгноили. Даже в фураж не все пошло. Да и Паша Тагильцев – тоже хорош! Где не надо – там герой. А где надо – не отстоял. Можно было спасти хотя бы часть на семена. Но для этого, Ваня, надо стоять уметь.

Последняя фраза требовала разъяснений, но мимо машины в контору прошел сутулый человек, невесело придержав за собой яростную подпружиненную дверь.

– Вот и герой романа, – показал ему вслед Иван. – Иди – знакомься. Я подъеду, пока вы с Тагильцевым разберетесь. Жди.

Никифоров укатил, а я вернулся в контору. В кабинете, на стуле, притащенном Ванькой, сидел, засунув руки в карманы пальто, одутловатый, немногим постарше меня, бывший главный агроном.

– Здорово! – неприветливо сказал он. – Из квартиры не выеду. Можете в суд обращаться.

– Да я, в общем-то, и не претендую. И разговора никакого о твоей квартире не было.

– Чего надо, спрашивай, – сказал Тагильцев. – А я тебе скажу, что засранцы они все тут. И Лень – главный.

Я говорил: «Давай семена сначала засыплем!» Так, не-ет!

Отрапортоваться надо было. А потом – как ливануло, комбайны в поле выехать не смогли. Начальству на кого-то свалить надо было. Вот и сделали из меня козла отпущения. – Он обиженно помолчал: – Да я уже себе выбрал! Я в Сузун перееду. Но до весны квартиру – хер освобожу! А квартиру, которую тебе обещают, они к осени не сдадут.

– Почему? – спросил я.

– А потому что у них недостроя этого полным-полно.

Там – профсоюз еще ждет. И прораб – полнейший мудак.

Они тебе навешают лапши на уши!

Он помахал ладонями возле ушей, показывая, куда именно мне станут вешать лапшу все вместе взятые мудаки совхоза Елбанский.

– И «уазик» – говно! Не будешь ты на нем ездить. Его – выкрасить и выбросить, «уазик» этот. И когда прижмет на поля поехать, будешь бегать и икру метать, как баклажан в период линьки.

Вторая сторона правды, провозглашенная Тагильцевым, не слишком меня порадовала. Особенно – транспортный вопрос. Где жить – вопрос в деревне разрешимый. А вот если по тринадцати тысячам гектар придется ходить пешком, тут уже и вправду лошадиные ноги понадобятся.

Наш разговор был прерван румяным Ванькой, который ввалился, позвякивая бутылками в матерчатой кошелке.

– Ну что, агрономы, мать вашу! Все обсудили? Кончайте время прожигать! Дело пора делать! – он радостно кивнул мне.

Мы попрощались с потеплевшим к концу разговора Пашей Тагильцевым и поехали к Ивану домой. В жарко натопленной, светлой квартире нас встретила хозяйка.

Жена Ивана, Галина, была на сносях. Она, безусловно, принадлежала к тем женщинам, которых беременность не только не портит, но сообщает ту самую загадочную и чарующую тайну, что заставляет мужчин молчать и думать о будущем.

Все, будто сговорившись, поддерживали меня в принятом решении. В том числе и Галина Никифорова. Принимая из моих рук шапку с шарфом, она сказала:

– Иван, тут все – хорошо. Не переживай. Я понимаю, тебе кто только и чего только не наговорил. Ты меня послушай: все будет в полном порядке – и квартира, и машина, и на стол будет что поставить!

В чем, в чем, а в том, что поставить на стол, жена моего друга разумела несомненно. Вареная круглая картошка, политая зажаренным на свинине лучком, соленые помидоры, натянувшие готовые лопнуть бока, огурцы, укрывшиеся до поры смородиновыми листами, шматы отваренного молодого мяса и, сверх того, торжественно водруженные на стол пара запотевших с мороза бутылок водки.

Вскоре Галина ушла спать, а мы с Иваном долго сидели за столом, вспоминая военные сборы, говорили о жизни и о будущем.

Ночь в деревне – иная, нежели в городе. В ней нет шума, к которому привык горожанин, и некоторый уровень которого он называет тишиной. Тишина деревенской ночи – это абсолютная тишина. И темнота зимней январской ночи в деревне – это не разводы фар на стенах. Перина, на которую уложили меня, обволакивала, но сон не шел ко мне. Я лежал, продолжая размышлять о будущем и забылся сном только к утру.

Утром нас вновь ждал богатый стол.

– Если вечером принял, – учил меня Никифоров, – утром обязательно надо поесть шурпы. Варишь, не экономя, свежее мясо с лучком.

Он налил по полстакана водки и подвинул поближе ко мне тарелку с шурпой.

– А как же, это.… Ехать же! – кивнул я на разом взмокшие граненые стаканы.

– Да ну! – отмахнулся Никифоров. – Это ж так, разминка утренняя.

Мы выпили, я попробовал рекомендованное Иваном блюдо и в очередной раз удивился той организованной полноте деревенской жизни, которая вытесняет все инородное, оставляя лишь проверенное, храня рецепты и обычаи. В теле разлилось какое-то особое тепло, вернувшее уверенную радость и полноту ощущений.

Галина поставила на стол крынку с молоком, которое я пить не рискнул. Иван приложился и, не отрываясь, выпил поболе литра, а то и полутора литров парного молока.

«Нива» пружинисто огибала рельеф зимней дороги.

За окнами, в свете появившегося яркого солнца, ослепительно сияли белыми шапками сосны, проносились поля и перелески. Иван называл каждое из появляющихся угодий своим именем. «Вот это, – показывал он, – такое-то. А это вот – седьмое поле, тут у нас многолетние травы!» Я старался запоминать, проговаривая про себя названия полей.

– А вот – деревня с редкостным названием! – Иван засмеялся. – Называется она «П… -Чесанка». Ты не смотри, что на указателе «Малая Томка» написано. Это – для почтальонов.

– Действительно, нечасто встречающееся название, – согласился я. – За что осчастливили?

– А тут, еще в пору коллективизации, мужики как-то ехали в район, на базар. И видят: стоит на крыльце баба в исподнем. Задрала подол, зеваючи, и почесала в полноте чувств естество свое. Вот и пошло с тех пор – «П…-Чесанка». Ну, первую часть названия иногда можно и опустить.

Но нет в разговорах никаких «Томок», есть «Чесанка».

В размышлениях о тайнах топонимики, я не заметил, как мы доехали до автовокзала. Разворачиваясь, Иван опустил стекло и крикнул мне: «Ну, мы тебя ждем!»

Я кивнул головой.

В дороге сомнения опять мучили меня. Я вспоминал слова о том, что в деревню ведут широкие дороги, а оттуда надо еще суметь выбраться. В конце концов, я утешил себя мыслью, что можно позвонить Леню и сказать, что я передумал. Извиниться за беспокойство и остаться в городе дожидаться квартиры и работать на каком-нибудь оплачиваемом производстве. С этими мыслями я провел остаток недели. В воскресенье была игра на первенство города по хоккею. Мы выиграли, а после игры, в душе, я вдруг с ужасом понял, что в деревне у меня не будет и хоккея! Как же это не пришло мне в голову раньше? Однако неведомые струны, соединявшие меня с привычным образом жизни, были порваны где-то на самом-самом верху. В поворотные моменты судьбы нам дано ощутить волю Божью.

Приехав домой после тренировки, не сказав ни слова жене, я вытряхнул на пол хоккейную форму из объемистого оранжевого баула и принялся складывать в него самое необходимо на первый период деревенской жизни. Каким будет этот первый период, как долог будет он, мне было неведомо. Посмотрев на меня, Нина заплакала и стала помогать укладывать нехитрые пожитки.

По уговору, я должен был представиться начальнику управления сельского хозяйства района. Ставший немного позже, во время путча 1991-го года, моим злейшим врагом, Плотников Владимир Георгиевич поговорил со мной, посмотрел мой диплом, полистал трудовую книжку.

– Наверное, и другая есть? – спросил он, возвращая ее.

– Есть, – признался я.

– Береги. Большая ценность, – усмехнулся он.

Это меня, само собой, не слишком порадовало. Во всяком случае, устраиваться дворником в совхозе я точно не планировал. И усмешку Владимира Георгиевича можно было понять лишь одним образом. Она означала, что ничего у меня не выйдет с новым начинанием, в скором времени мне неизбежно «склеят ласты» и придется возвратиться на круги своя: караулить и дворничать.

– Степан Иваныч? – набрал телефон директора Плотников. – Стариков у меня.

И на расстоянии я услышал удивленный голос Леня:

– Молодец, парень! Я, честно сказать, был уверен, что он передумает. Молодец! Скажи ему, что я вышлю машину. Тут у меня Никифоров, друг его, вызвался поехать.

Пусть ждет!

Через час появился Иван, и мы тронулись в путь.

Посевная.

Несмотря на мороз, у конторы толпился народ. В деревне уже знали, что привезут нового агронома. Когда Иван достал мой оранжевый, как солнце, баул, на лицах появились улыбки.

– Выкладывай, что надо, в своем кабинете. Сегодня опять будешь ночевать у меня, а завтра уже ¬- на квартиру. Чудесная женщина есть: Торохова Анна Алексеевна.

У нее будешь жить, пока квартиру дадут. Завтра же тебя представят на планерке руководству.

Я перелопатил документы, доставшиеся мне от моих предшественников, сделал выписки, срисовал план полей к себе в тетрадь, а вечером Иван заехал за мной, вновь позвякивая торбочкой.

– Жену отвез в роддом, – сообщил он мне.– Давай, за все хорошее. За начало всех дел! – провозгласил он, извлекая на агрономовский стол стаканы, горбушку черного хлеба, пару луковиц и, предварительно нарезанное, смерзшееся на морозе сало.

Вторую свою ночь в деревне, я спал совершенно безмятежно.

Мы подъехали к конторе рано утром. На улице было еще темно. Прошли в директорский кабинет, где уже собирался народ. Никифоров по-свойски поздоровался с присутствующими и представил меня:

– Мой друг – Иван Стариков, наш главный агроном!

Я чувствовал робость. На планерке собираются главные специалисты – люди, отдавшие многие годы своей работе, знающие, несущие на своих плечах ответственность.

Смогу ли я разделить эту ответственность? Почему-то было страшно оказаться смешным. Понятно, что я был не из тех, кто полагает, что творог добывают из вареников, однако же и опыта у меня не было ровным счетом никакого.

Ко мне потянулись мужские, сильные уверенные руки.

– Сергей Николаевич, заведующий РТМ!

– Василий Коноплев, бригадир тракторно-полеводческой бригады!

Подошли и поздоровались прораб, главный ветврач, зоотехник и управляющие отделений. В их глазах я читал доброжелательность. Никакой так страшившей меня иронии не прозвучало. Это немного успокоило. Коноплев показал мне на стул, стоявший рядом с директорским креслом.

– Вот твое место, Иван Валентинович. Справа от директора. Потому как агроном у нас – второй по статусу опосля директора. Так что, занимай.

Я сел на предложенное мне место справа от директора. Кабинет мало-помалу заполнился людьми. Зашел Лень. Все встали. Лень кивнул головой, сбросил на кресло полушубок и остался все в том же щегольском кожаном пиджаке. После этого он по всей форме представил меня и попросил помогать в работе.

Работа нашла меня сразу и не оставила сомнений в том, что служба моя будет не из легких. Отпустив народ, Лень попросил меня остаться и, дождавшись, когда все вышли, сказал:

– Есть проблема, Иван. По осени, уже в грязь, привезли нам «КАМАЗами» аммиачную селитру в бумажных мешках. Пару вагонов. Я отказывался: некуда! Но главный агроном управления сказал: «Степан, ты же понимаешь:

если откажемся, на следующий год срежут фонды. Кроме тебя никто не выручит, принимай!» Свалили, как свалилось. Бумага, само собой, расползлась. И вот вчера народный контроль все это безобразие усмотрел. Одним словом, дали нам два дня – привести все это в божеский вид. Собирай механизаторов. Я пошлю к тебе комсомольца нашего главного – Шулева Алексея. Он своих соберет. Мехлопата будет. Надо будет в кучу все собрать и соломой накрыть.

Груда расползшихся мешков с агрессивной ядовитой селитрой, полузаваленная снегом, выглядела действительно впечатляюще. Народ собрался, вооружился лопатами, получил верхонки, поделил участки. Только тут я понял, почему собравшиеся были в валенках с высокими калошами. Перемешанная со снегом селитра была способна сожрать даже сталь.

Розовощекий, плотно сбитый, необыкновенно деликатный Шулев, посмотрел на мои югославские ботиночки и спокойно сказал: «Сейчас я тебе валенки привезу с калошами. Переоденься. А иначе ботинкам твоим – хана».

Я был благодарен этой помощи. Так началась наша дружба с Алексеем Шулевым – человеком по-своему удивительным. Он появлялся всегда, когда сгущались тучи и становилось трудно. Находил узловое место и занимал его, не требуя признаний и величаний. При этом, как-то совершенно не по-деревенски, Шулев обходился без вездесущего, растворенного казалось бы в самом воздухе, мата.

Работа, между тем, была не просто тяжелой, но и бессмысленной. Использовать в дальнейшем раскисшую массу удобрений было нельзя. Собранная в Джомолунгму, она неизбежно должна была превратиться по весне в монолит.

Однако, меняя расползающиеся на глазах варежки, мы все же умудрились за пару дней замазать лицо бесхозяйственности. Собранная в пирамиду масса была закрыта соломой.

Народный контроль стал нам не страшен.

К концу работы на ток заехал директор.

– Ну что, поздравляю! С первым заданием ты справился.

– А делать-то что с ней станем? – спросил я Леня вполголоса.

Так же вполголоса он ответил, сам, похоже, не особенно веря в то, что говорил:

– Весной загоним трактор. Размелет гусеницами. Потом «РУМами» разбросаем по многолетним травам.

Закончив работу, я вернул Шулеву то, что осталось от его валенок. Похохатывая, он махнул рукой: «Нормально все, не переживай, возместим».

В качестве служебного транспорта, главный совхозИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни ный комсомолец имел небольшой тракторенок: «Владимирец». Мы вдвоем уселись в его кабине, заехали домой к Шулеву, перекусили и отправились устраиваться на квартиру.

– Это – тетка моя,– улыбаясь, сказал Шулев, – Анна Алексеевна.

Домик Лешкиной тетки был по-европейски ухожен снаружи, и удивительно чист внутри. Нас встретила улыбающаяся хозяйка, женщина лет шестидесяти с милым и добрым лицом. Она провела меня в комнату и сказала:

«Жить будете здесь. Столько, сколько будет нужно». Пригласив нас с Лешкой за стол, она поставила свежеиспеченные пироги и налила молока.

– Когда привезете семью? – спросила она.

В ответ я смог лишь невнятно промычать. Нина согласия на переезд в деревню не давала. Она была убеждена, что все затеянное мной – это дурь. Что дурь эта неизбежно пройдет. Что я опомнюсь и вернусь в город.

Следующий этап по вхождению в профессию, освоенный мной, был таков: каждую субботу механизаторов собирали в Красном уголке ремонтной мастерской. Два главных специалиста – агроном и инженер – проводили с ними учебу.

Я помню эту дрожь в коленях, когда отправлялся в совершенно новом для меня качестве – наставника – на встречу с отрядом своих подчиненных. Не обремененный званиями и должностями народ – это всегда те, кому терять особенно нечего. Дальше фронта, как известно, не пошлют, меньше роты – в смысле, трактора, – не дадут. И уж чточто, а политесов этот народ совершенно не ведал.

В мастерской меня ждали человек пятьдесят мужиков в промасленных фуфайках и таких же ватных штанах.

Я – зеленый юнец – чему-то существенному в сельскохозяйственном производстве должен был их научить.

Подготовленные слова о настройке сеялок и агротехнике как-то разом покинули меня, и я остался один на один с разглядывавшей меня толпой. Многие, не скрываясь, курили и переговаривались между собой. И фраза, с которой я начал свое обращение, была столь же проста, сколь неГорбатый стерпимо актуальна.

– У нас нет семян, – сказал я. – Придется ездить по хозяйствам и просить, кто подаст. При этом,– продолжил я,– особой надежды, что семена окажутся качественными, разумеется, нет. А качество семян, их сорт, меж тем, являются едва ли не главной составляющей в успехе того труда, который каждый из вас вкладывает в дело.

По неуловимо изменившемуся настрою толпы я почувствовал, что мной взята верная нота.

– А чтобы вывести сорт, нужно лет пятнадцать! Пшеница – растение самоопыляемое, поэтому для выведения необходимых качеств, приходится кастрировать каждый колосок: удалять из него все тычинки. На растение надевается мешочек – «изолятор» – с колосом, взятым от другого растения, качества которого хотелось бы присоединить к сорту. Причем необходимо, чтобы эти колосья находились в моменте своего цветения. Потом селекционер ходит и постукивает по этим мешочкам, чтобы происходило опыление.

Так получаются гибриды первого поколения. В них, проявляются желанные качества, но вместе с тем возможно наследование сцепленных, нежелательных.

Я рассказал о японском сорте «Нори», обладающем великолепной способностью – не полегать:

– В климатических условиях Сибири, вы это знаете лучше любого другого, – продолжал я, – такое качество трудно переоценить. Однако попытки перенять это свойство пшеницы неизбежно оказывались связанными с переходом на новый сорт с низкой урожайностью.

Разговоры в аудитории как-то сами собой прекратились, народ потихоньку перебрался поближе, перестал курить. Слушавшие меня люди с обветренными лицами, сбитыми казанками рук и навечно въевшимся в кожу мазутом действительно знали, что такое полегшая пшеница, когда труд целого сезона на глазах превращается в мусор – в грязь. Да и термин «урожайность» для этих людей являлся величиной отнюдь не абстрактной. Он имел запах успеха и вкус самой жизни.

Я рассказывал им о питомниках первого и второго годов, о том, как происходит испытание сорта, какие трудноИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни сти ждут сорт при попытках районировать его. Аудитория была взята в плен. Я рассказал им об отце «зеленой революции» – нобелевском лауреате Нормане Эрнесте Борлоуге, – ученом-селекционере, спасшем от голодной смерти столько людей, сколько не удавалось спасти никогда и никому.

В абсолютной тишине, заканчивая свой первый урок механизаторам, я пообещал, что больше мы без семян не останемся. И тут один из механизаторов, Мишка, включившись в свою роль, презрительно отмахнулся:

– Да ладно, баки заливать! Это ты сейчас такой смелый. А придет время – скомандует тебе Лень и повезешь как миленький все, что собрал, на хлебоприемное! Знаем мы вас! Говорено же было в уборку: надо засыпать семена!

Все вывезли! А когда залило, тогда давай семенами заниматься.

Позже я узнал, что у не раз сидевшего по тюрьмам Мишки была кличка «Гаденыш». Въедливый, не считавшийся ни с кем и ни с чем, Мишка был особой приправой к коллективу, придавая вкус событиям и оттеняя тонкие проблемы.

Почувствовав необыкновенный прилив уверенности, я медленно и спокойно, почти по слогам сказал:

– Пока я здесь агроном, ни одного килограмма зерна, раньше, чем будут засыпаны семена, мы не сдадим.

Мужики недоверчиво закачали головами.

Вскоре Леню донесли о моей торжественной клятве, ложащейся тяжелым бременем на его директорские обязательства. Он спросил меня, как всегда, попросив остаться и закрыв при этом двери «предбанника» с двух сторон:

– Говорят, что ты независимость провозгласил от сил социальной природы?

Я опустил глаза, но повторил упрямо то, что говорил мужикам: «Сначала – семена, все остальное – потом».

Лень усмехнулся:

– У нас, Ваня, три проблемы: сводка, водка и погодка. И если с водкой и погодкой, с горем пополам, мы еще можем совладать, то против райкомовского лома, пока еще не выдумано приема. Ну, ладно, – помолчав, добавил он, – до новых семян, нам надо еще дожить. А на эту посевную, давай-ка попытаемся семена раздобыть.

Для поездки на Алтай был выбран бензовоз. Это была наиболее надежная в тот момент и наименее востребованная в парке машина. В трехместной кабине бензовоза почти полмесяца мы колесили по Алтаю, объезжая хозяйства и задавая руководителям один и тот же вопрос: «Не смогут ли они продать нам семян?» Полученная база данных передавалась главному инженеру – тоже недавно вступившему в свои обязанности – Бруно Мергеру. Тот формировал колонну грузовиков и отправлял ее за пятьсот-семьсот верст за очередной партией семян. Мы закупали пшеницу, ячмень и овес. Слава Богу, заботы о семенах основной культуры у меня не было. Семена льна в совхозе имелись в достатке.

Однако и того, что относилось к непрофильным культурам, хватило.

Арифметика процесса: три с половиной тысячи гектар зерновых; в среднем, на каждый гектар уходит двести семьдесят килограммов семян. Вот и умножай. Тысяча тонн! Пятнадцать доверху забитых вагонов зерна должны мы были найти, купить, погрузить, привезти и разгрузить.

Причем перевозка осуществлялась, в основном, маленькими автомобилями хозяйства. Возили при помощи «ГАЗОсобую заботу составляла так называемая суперэлита. Необходимо было раздобыть семена, которые могли бы дать начало будущему – большому урожаю. Здесь я пустил в ход свои связи и сумел договориться о сотне тонн семян особого качества. Раздобыв большегрузный автомобиль «Урал», я вместе с Лехой Шулевым, которого к тому времени уговорил оставить освобожденный комсомольский пост и пойти бригадиром полеводов, поехал в село Кочки за «Новосибирской-67». Мы добрались до цели уже ночью. Мороз трещал такой, что из промороженной кабины «Урала»

виднелась только скудная полоска света, выхватывавшая дорогу впереди. До Кочек оставалось километров с десяток, когда «Урал» внезапно повалился на бок. Заглушили мотор. Вылезли. У машины отсутствовало колесо. Мороз ли был тому причиной, сделав хрупкой сталь, или отъездила свое машина, только остались мы втроем посреди дороги в морозной ночи.

Пошли пешком. Сначала говорили. Потом шли молча, экономя силы и тепло дыхания. До деревни добрались глубоко заполночь. Разыскали завхоза, и тот открыл нам неотапливаемую гостиницу. Мы прошлись по пустым гулким от мороза комнатам, усевшись на панцирной сетке, пересчитали имевшиеся деньги. Выходило на пару бутылок водки. За ней вызвался идти Васька Долгунцев.

Сообразительность и находчивость русского человека, решившего найти выпить, беспредельна. Через час появился Долгунцев с огромной бутылью крепчайшего самогона. В газетном свертке, который он бережно прижимал к груди, оказался шмат промерзшего до каменной твердости сала.

Усевшись на сваленных в углу комнаты матрасах, которые нами были стянуты со всех имевшихся в гостинице кроватей, мы пустили по кругу бутыль самогона и по очереди вгрызлись в рассыпавшееся под зубами сало. Потом закутались в тулупы и, прижавшись друг к другу, уснули под печальный скрип уличного фонаря.

К вечеру следующего дня, мы загрузили отремонтированный «Урал» элитным зерном и отправились в обратную дорогу.

О, ужас социалистической экономики! Три месяца без отдыха длилась эта героическая эпопея. После того, как аврал был завершен, я собрал воедино и обобщил цифры расходов. Столько машин, столько людей, столько бензина, столько командировочных расходов, столько на погрузку, столько на выгрузку, плюс заработная плата всем, кто был задействован… Конечная цифра ужасала.

Семена обошлись нам не в пять, не в десять и даже не в пятнадцать раз дороже того, что они стоили бы, засыпь мы их в начале уборки. Затраты на семена в 1985-м году превысили норму в двадцать раз!

Я положил бумаги перед Ленем.

Степан Иванович листал сводки заправочных станций, смотрел ссылки на зарплатные ведомости и молча качал головой. Закончив, он отодвинул расчеты в сторону и, покачавшись в кресле, сказал:

– Ты хороший парень, Иван. Мне кажется, что мы с тобой сработаемся. А относительно расчетов: кто же говорит, что это не так? Все так, Иван! Все так! Но цифры эти смотрим мы с тобой. Если бы они, как там у тебя, были в двадцать раз ниже, их бы сейчас в этом кабинете смотрели другой директор и другой агроном. Поскольку, если бы я не вывез зерно на хлебоприемный, меня бы сначала выгнали из партии, а потом уволили бы из директоров к такой матери. Вопросы есть?

Вопросов у меня не было.

Солнце припекало вовсю, поля чернели прогалинами. Совхоз готовился к севу. Надо отдать должное Степану Ивановичу Леню. Полномочный и властный человек, пользовавшийся огромным авторитетом, он обладал удивительным, достойным восхищения качеством. Любому человеку, занятому делом, он предоставлял максимум возможности для творчества и ответственности: «Берешься? Берись!

Очерти круг возможных последствий, и неси всю полноту ответственной власти». Я вспоминаю своего учителя с чувством огромной благодарности за все, что он смог сделать для меня.

Взять одну лишь историю с облучением семян льна лазером. В журнале «Лен и Конопля» я вычитал об опыте облучения семян, который применил заслуженный льновод, Герой Социалистического Труда из Калининской области. Мне загорелось, я нашел такое устройство и явился к Степану Ивановичу за поддержкой.

– Решил – делай, – подписал он счет на покупку.– Я, думаю, что это – ерунда, но отговаривать тебя не стану. Ты только прикинь ресурсы свои. Это же все мешки с семенами надо будет развязать, рассыпать, облучить, потом опять затарить!

Я понимал. Однако стоял на своем. Тем более что была еще одна задумка – смешать все семена с микроудобрениями. Это было не самое легкое дело. Однако какой же это дало результат! Пожалуй, что и в мечтах я не предполагал такой отдачи. По результатам этого сева мы вышли аж на первое место в СССР! Леня наградили на ВДНХ новехоньИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни ким «Уазиком». Свой он отдал мне. Это была вполне рабочая машина, чего нельзя было сказать об агрономовском, на котором – тут Тагильцев оказался прав – я так и не смог ездить. «Уазик» ломался просто непрерывно и больше стоял, чем ездил. Но отсутствие транспорта меня не останавливало. За дело я взялся рьяно. Со всей суммой амбиций.

Читал, считал, расспрашивал, если что-то было непонятно, но к началу сева имел подробнейшие карты и маршруты.

Структура площадей была не просто выверена. Она была тщательно вылизана! Я абсолютно точно мог сказать, в какой последовательности, на каких полях, в какие сроки должны были быть высеяны те или иные культуры.

Разумеется, вселенская проблема столкновения идеала и реальности не обошла и меня. Одно дело – рассчитать, что овсы первого срока должны рассекаться пшеницей на этом поле, после чего нужно начинать сеять овсы второго срока. Однако в реальности сложности рельефа, все эти согры, гривы и косогоры, особенности дорог, временно наведенные переправы, одним словом, та самая правда жизни требовала, чтобы огромные сцепы «Кировцев» в совершенно реальные сроки – за этот вот вечер и эту ночь – были расформированы и соединены в других последовательностях и применены на других полях. После того как очередной лоскут поля был засеян, огромная работа, по изменению шлейфа и его передислокации проводилась вновь. Техника возвращалась на недавно оставленное поле и досевала очередной лоскут! А само поле? Я требовал, чтобы вспаханное, пробороненное поле прикатывали катками до гладкости биллиардного стола. Это было необходимо, чтобы все семена закладывались строго на одну и ту же, необходимую по агротехнике, глубину. Почвоподготавливающий комплекс выглядел так: мощный колесный «Кировец» тащил дисковые лущильники. За ним след в след шел второй «Кировец» со сцепом тяжелых культиваторов. Чтобы получить ту самую ровную поверхность, о которой я упомянул выше, поперек образовавшихся борозд направлялась пара гусничных «ДТ-75» с боронами и шлейфами. Поперек! Работа на гусеничном тракторе необыкновенно тяжела. Практически ни один из механизаторов, работавших на гусеничных, в пыли и грохоте, не одолевал шестидесятилетний рубеж. А тут еще всю ночь елозить поперек гребенки!

Возник «человеческий фактор».

От людей требовалось буквально невозможное. Приходилось действовать уговорами и убеждениями. Понятия:

«Рынок рабочей силы» в стране не существовало. Были, конечно, способы принуждения. И экономические, и внеэкономические, всякие. Ну, разумеется, вопроса о личном примере попросту не стояло. Это было необходимо. Это было абсолютно необходимо. И дабы неповадно было размежевать слово свое и дело, мне устраивали проверку. Иногда – на дорогах.

Поздним вечером, едва держась на ногах от усталости, я проинструктировал Мишку «Гаденыша» относительно того, какое поле и сколько гектар на нем необходимо подготовить к утреннему севу.

Клюя носом и поминутно засыпая, я почти было добрался до дома, одолев на тряском «Владимирце» двенадцать километров. Оставалось каких-то двести метров. Я почти физически представил, как стяну свои кирзовые сапоги и упаду на кровать… Как вдруг в тракторе ожила рация.

– Вершок два, Вершок два, ответьте Вершку тринадцать.

Все «Кировцы» в хозяйстве были оборудованы рациями. Тринадцатая была у Мишки.

– Вершок два слушает, – ответил я – Иван Валентинович, у меня что-то случилось с коробкой! Рычит и не тянет!

– Ну как так…– я остановил трактор и тоскливо посмотрел на возвышавшуюся крышу своего дома. – Я же только что у тебя был.

– Ну, вот только что был, а коробка не работает!

Клюя носом, я соображал, как поступить. Можно было сказать: «Ладно, оставь. Завтра разберемся».

Но это означало, что сева завтра на одном из полей не будет.

– Хорошо, – сказал я, – еду к тебе.

Трактор, оснащенный сцепкой из трех тяжелых кульИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни тиваторов «КПЭ-3,8» стоял на поле в урочище «Волховская». Это было одно из самых дальних полей.

– Залезай, – скомандовал я.

Мишка с готовностью забрался в трактор.

Трактор рыкнул, засвистел турбиной и повел носом, как норовистая лошадь.

Мишка врубил передачу. Трактор взвыл, задергался, но не тронулся с места.

Мишка с готовностью спрыгнул на землю и принялся озабоченно курить, демонстрируя татуированные руки.

Я залез в кабину и наугад принялся переключать трансмиссионные рычаги. Гидромуфта оказалась включенной в транспортное положение, предназначенное для холостой скоростной пробежки по асфальту. Висевшие на хвосте двенадцать метров тяжелых культиваторов не давали трактору сдвинуться с места. Я передвинул рычаг, включил передачу, и «Кировец» радостно пошел вперед, поднимая клубы пыли. Заглушив трактор, я слез и подошел к Мишке. Усы его, торчавшие только что в шутовском задоре, уныло повисли.

– Вот видишь, Миша. Я сделал. Трактор работает.

Позже мне рассказали, что и как было. Мишка решил устроить мне проверку. Он побился об заклад, что все, что я говорил по субботам на учебе – это для других! Видя, до какой степени я был измотан, он поспорил на вездесущую бутылку, что Стариков не вернется. Скажет: «Оставь, завтра разберемся». Важно только, чтобы он добрался до дома. Почти добрался.

Рассчитал он идеально. Но все же ошибся.

Это была проверка на дорогах.

Авторитет.

Я боялся авторитетов. Было в этом что-то от отголосков ушедшей вместе с родителями эпохи. Может, так манифестировал себя живущий в нас феодализм?

Где, к примеру, тот, перед кем могли бы некритично склонить свои головы мои дети? Нет для них авторитетов в этом мире! Кумиров, случается, они создают себе.

Это – бывает. Но вот авторитетов у них нет. И страха перед авторитетами нет, соответственно. Я думаю, это к лучшему.

Победить этот страх в себе, победить раз и навсегда мне помогли обстоятельства.

Шла посевная кампания – напряжение предельное даже для опытного человека. Для меня, осваивавшего дело, впервые все было: «вовсе все вдвойне». С утра до поздней ночи – люди, поля, техника и снова люди. Приходилось экономить на сне: в лучшем случае, за сутки выкраивалось часа четыре. Временами из носа у меня шла кровь.

Отношения с коллегами и подчиненными обрели определенность. Появились друзья – люди, на которых я мог положиться как на самого себя. Обнаружились и недоброжелатели. Где было необходимо, я шел напролом. Однако были моменты, когда, выстраивая некоторую «объективность», я вынужден был обходить напряженные места.

Так не заладились у меня отношения с бригадиром полеводческой бригады Александром Васильевичем КавеИВАН СТАРИКОВ Букварь моей жизни риным. Чрезвычайно авторитетный был человек. А государство наше, как известно, единожды выбрав себе героев, их не меняет и не сдает. Александр Васильевич, совершенно заслуженно, надо полагать, получив орден Трудового Красного Знамени, был зачислен в когорту тех, кем принято гордиться. Ну и гордились, конечно. Коммунист, член райкома партии, герой труда и ветеран. Было ему лет под шестьдесят. И вот не глянулся я ему. В бригаде его и мужики были под стать бригадиру: солидные, степенные, знающие себе цену. Признающие лидерство и слово Каверина, они частенько глядели на меня с откровенной усмешкой:

давай, молодой, «пробухти-ка нам про то, как космические корабли бороздят Большой Театр».

Мне было, честно сказать, не до обид. Тем более что и в самом деле – мужики же, с молоком матери впитали все заповеди труда своего. Чему мог научить их я – пацан, двадцати четырех лет от роду, едва выйдя из института?

«Тетеретик», – услышал я однажды сказанное вполголоса кем-то из команды Каверина. Однако позицию свою я не скрывал: «Хоть горшком назови, только дело делай».

Заканчивали мы овсы первого срока и переходили к пшенице. И не было у меня никаких претензий ко второму – каверинскому отделению.

По той причине, что семена дались тяжко, отношение к ним я внедрял в совхозе строгое. Расход семян при посеве – статья серьезная. Сеялка, она, конечно, по зернышку кладет, да вот в «СЗП-3,6» сошника – двадцать четыре!

Ошибешься при настройке на грамм-два-три, умножать придется потом на тысячи гектар.

То, какое количество зерна станет высевать механизм, регулируется с помощью шестеренок. Овес сеешь – открываешь кожух, выставляешь шестерни для овса. Пшеницу задумал сеять – другое передаточное число нужно от колеса к высевающей катушке, потому что совсем другая норма высева требуется. Когда шестеренками определил ту или иную культуру, переходишь к самой катушке, которая зерно из бункера подает. И слегка пошевеливая ее, подгоняешь расход зерна под расчетный. Это – регулировка тонкая. Чтобы получить требуемый расход, проводил я всякий раз эту настройку на всех сеялках. Работа эта, прямо скажем, – не из легких. Даже физически. Перво-наперво замеряешь участок. Ходишь с саженью, ставишь вешки.

Вот – начало высева, вот – вешка завершения. Далее, если норма высева, скажем, две и две десятых на гектар, хватаешь мешок, в который на весах засыпали двадцать два килограмма, и загружаешь это мерное зерно в сеялку. Потом даешь команду трактористу и пошел смотреть: совпал ли расход с промером пашни. Не совпал – осторожно, на чуть-чуть подвигаешь высевающую катушку, и снова все с самого начала.

Намучившись, я быстро этот процесс усовершенствовал. Вместо мешка, завел себе банку с делениями – на граммы процесс перевел. Надо высев два и два – засыпаю двести двадцать граммов. Открываю бункер и отделяю фанеркой один-единственный сошник. Хитрость такая: если сошник один, так и расход в двадцать четыре раза меньше.

Получил нужный расход, сделал шаблон – мерку такую – на сколько высевающую катушку сдвигать. И сдвигаю теперь уже на всех сошниках у всех сеялок. Пошло дело!

И точность – идеальная, и времени сэкономил – тьму. Не говорю уже о физических силах. И такое это существенное изобретение получилось, что методика моя по всем хозяйствам района начала внедряться.

Но известно, что русский мужик, когда захочет, трактор без солярки заведет. И в сеялке вовсе безо всяких шестерен может обойтись. Оказывается, если высевающую катушку забить до упора, то и, не переставляя шестерни с овса на пшеницу, можно приблизиться к нужному расходу.

Нарушение технологии сказывалось, главным образом, на качестве семян. Забитая до отказа катушка, начинала давить и дробить зерна. Компенсировалось это обстоятельство увеличением расхода. Но, кто их считал, семена-то эти?

Спишет Родина-мать!

И вот езжу я по полям, все сеялки у меня на учете:

открываю бункера, подставляю свою фанерку-шаблон, выдвигаю как нужно высевающую катушку, фиксирую ее, и еду дальше.

Настроив все сеялки в первом и третьем отделениях, появляюсь на втором –каверинском. Останавливаю первый сцеп, открываю бункер: «Батюшки! Эт-то что еще такое? Кто ж так катушки-то заколотил?» Выдвинул под расчетную норму, зафиксировал. Все три сцепа отрегулировал. Скомандовал: «Не трогать!»

Прошло часа четыре. Вдруг выходит на меня по рации директор. Спрашивает:

– Это ты сеялки регулировал во втором отделении?

– Давай встретимся на Дресвянской.

Судя по его голосу, я понял, что случилось что-то очень серьезное. И виной тому – я.

Лень подъехал ко мне, развернулся, распахнул дверку «Уазика». Все это молча. Подъехали к полю, на котором я еще недавно регулировал сеялки Каверина. Лень протягивает мне рацию:

– Запроси «Вершка седьмого».

Я выхожу на связь, вызываю весовую.

– Спроси, сколько пшеницы взяли на второе отделение.

Я спросил. Мне ответили. По расходу семян выходило, что я должен был засеять не много не мало, а триста гектар!

– Ну что? – спросил Лень. – Тебя можно поздравить с рекордом?

– Как же так? – пролепетал я онемевшими губами.

– Я же сам… своими руками.

– А ты кожуха у сеялок своими руками открывал?

– спросил директор.

– Нет, – упавшим голосом ответил я. – Так ведь мужики ж не слепые – овес-то от пшеницы отличают, – пытался найти я оборвавшееся звено. – Шестерни-то всяко на пшеницу должны были выставить. Каверин же!

– Должны!.. Каверин!.. – передразнил меня Лень. – Так вот, они сеют пшеницу на шестеренках для овса, Иван.

Главный агроном в этом совхозе – ты! А Каверин, если ты забыл, твой бригадир! И спрос будет с тебя, а не с Каверина. Ты только что угробил вагон элитных семян! Шестьдесят тонн элиты, Иван!

Подойдя к борозде, председатель разгреб рукой след от сеялки. Там один к одному сплошной лентой лежала пшеница.

– Дело это подсудное, – помолчав, добавил он. – Народный контроль все равно узнает. В лучшем случае – останешься в этом году без премии. В худшем – могут и посадить. Чтобы паломничества сюда не устроили, – мне только позора в совхозе не хватало, – как только появятся всходы, загоняй тяжелые бороны и борони! Слышишь? А сейчас – немедля исправляй, что еще можно исправить.

Я остановил трактора с сеялками. Попытки найти Каверина в деревне не увенчались успехом.

– На рыбалке он, – тихо сказал мой друг Леха Шулев.

Час потребовалось на то, чтобы Александр Васильевич вышел на связь.

– У вас, говорят, хороший улов? – спросил я. – У меня – тоже. Пока не появитесь на поле, сеялки будут стоять.

Он приехал часа через полтора и первым делом попытался на меня орать. Мужики наблюдали за происходящим с недобрым прищуром. Курили. Каверин орал, я слушал его, сжав в карманах куртки кулаки. Он остановился, чтобы набрать воздуха.

– Вы старше меня, Александр Васильевич, но я вас сейчас ударю.

– Вы знаете, почем мне достались эти семена? – спросил я его. – Я не говорю про совхоз. Мне – почем? Александр Васильевич, почему вы не переставили шестерни?

Кожуха у всех сеялок были открыты и демонстрировали набор овсяных шестерен при засыпанной в бункерах пшенице.

– А кто их переставляет? – злобно спросил Каверин.

– Есть инструкция по подготовке сеялки к работе. В ней четко написано, что и как надлежит делать.

– Мы их никогда не переставляли! – Каверин еще пытался отстоять свою правоту.

– Теперь будете переставлять, – сказал я. – Переставляйте! – я кивнул в сторону сеялок.

И тут я понял: он не знал, как это делать. Прославленный бригадир, герой десятка посевных компаний не знал того, чему учат пацанов в училище механизаторов.

Не знал!

– Хорошо, – говорю, – я переставлю сам. Мужики, идите сюда! Но на вас, Александр Васильевич, я напишу докладную директору. Еще я постараюсь лишить вас премии. Привычных лавров вам в этом году тоже не будет.

Дело получило широкую огласку. Каверину бы промолчать по-хорошему, а он пошел ва-банк. Нажаловался в партком, что его-де, партийного человека, притесняет какая-то беспартийная молодая и неопытная шушера. ВспоГорбатый лошенный секретарь парткома нашел меня на поле.

– Что там случилось, рассказывай!

– Что ж тут рассказывать? Тут показать быстрее, – я подошел к не успевшим еще толком просохнуть бороздам и разгреб землю. Под ней, словно вши на белье каторжника, сплошной полосой белели зерна пшеницы. – Вся элита тут, которую сумел достать. Шестьдесят тонн, примерно.

Секретарь парткома потер лицо, словно умывался, посмотрел на меня ошалелым взглядом и, ни слова не говоря, унесся в контору.

Дело разбиралось на заседании райкома партии. Я был вызван. Сидел в приемной, пока шли внутренние, сугубо партийные, переговоры. Наконец, в приемной появилась секретарь и грустно, с сочувствием сказала:

– Иван Валентинович, пожалуйста, проходите в зал.

Я вошел. В неярко освещенном зале сидел весь состав райкомовского бюро. На сцене, за столом, покрытом по регламенту красной скатертью, в одиночестве, угрюмо опустив голову, сидел Первый секретарь. Это уже не был Клякин.

Александра Владимировича забрали в область на повышение. Посмотрев на меня, он кивнул в сторону трибуны:

– Расскажите нам, как это произошло.

Я рассказал все без утайки. Про то, как регулировал, про то, как понадеялся на опыт и авторитет Александра Васильевича и не стал проверять шестеренки сеялок. В зале висела недобрая тишина.

– Я поднял данные за несколько лет, – сказал я и протянул Первому листы отгрузки зерна второму отделению.

– Все эти годы – одна и та же величина перерасхода семян.

Это может означать только одно: при переходе с овса на пшеницу шестерни, регулирующие расход, не переставлялись.

Зал молчал. Молчал и ведущий собрание Первый секретарь. Наконец, он сказал:

– Вы свободны.

Я ушел и, не дожидаясь конца работы бюро, укатил на поля.

На следующий день после планерки Лень попросил меня остаться. Когда все вышли, Степан Иванович вытащил из красной папки листок, на котором просвечивали гербы и печати, и зачитал мне постановление бюро райкома. Члену бюро райкома, орденоносцу Каверину был объявлен выговор с занесением в личное дело.

– Гляжу я на тебя, Стариков, и понимаю, что есть у тебя в небесах какая-то звезда. Потому как не припомню я такого случая. Ибо даже в басне говорится: «У синего всегда зеленый виноват!», так, кажется?

Легко ли быть генеральшей?

При мысли о том, сколько страданий я причинил самому близкому в своей жизни человеку, мне становится стыдно. Вообще, есть ли у одного человека право жить и реализовываться за счет жизни другого? Безусловно, нет.

Размышляя о том, существовал ли этот критический выбор в судьбе моей жены, я утешаю себя мыслью, что был.

Могла уйти, если предложенный самой жизнью выбор не устроил бы ее. Уверенности в том, что ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от обязательств по отношению к ней и детям, я думаю, у нее было достаточно. Хотя бы потому, что я, попросту, составлен из этих самых обязательств.

Она выбрала меня. И я благодарен ей за это. Ей выпала тяжелая судьба. Потому что никакое материальное благополучие, созданное мужем, никогда не заменит его присутствия в доме, его верности. Моя жизнь прошла – да, собственно, и сегодня продолжается – в самолете. Дети, когда я появлялся дома, на вопрос в полной мере риторический «где папа?», отворачиваясь от меня, показывали на мою фотографию, стоявшую на столике.

Однако самым тяжелым является вопрос о женщинах, которые периодически неизбежно появлялись в моей судьбе.

Можно ли было прожить жизнь в чистоте и верности?

О себе могу сказать с определенностью: нет. На монашеский подвиг способны единицы. Я не из них. Я, просто, другой. Теряя чувство влюбленности, я терял саму способность жить. Если у меня не было на горизонте женщины, которую необходимо было завоевать, я лишался самого важного в этой жизни – стимула и повода к самой жизни.

Браки, говорят, заключаются на небесах. Жаль, жить приходится на земле.

Мы познакомились в институте. На курсе она такая была одна, смотревшая на меня сквозь меня. Сгоряча я не заметил, что и на других она смотрела так же – не заинтересованно. Но в тот момент, обретший популярность и выправившийся во статях, я испытал азарт. Ну как же так?

Что же за королева такая из снега: «Изольда изо-льда»?

Потом я ощутил влечение уже совсем другого порядка. Сработало то, что в тайнах генетики является признаком чистоты генов. Что-то есть, в телегонии, что-то есть.

Жена родила мне детей. Им она стала такой матерью, какая является на свет раз в сто лет. Вся жизнь – под знаком материнства. Родить – нелегкая задача. А уж воспитать… Самоотверженно, внимательно, талантливо, в конце концов. Я это понял лишь недавно, как все же она одарена Всевышним талантами любить и думать о любимых.

Встречались мне строки оккультного порядка, где утверждалось, что все вокруг нас живо любовью близких к нам. Цветы на окнах цветут не просто так. Они хиреют и вянут, лишенные любви. Не путать с присмотром. А дети в неблагополучных семьях? Они болеют чаще, чем в семьях, где царит душевный покой. Да что там дети? Даже собаки!

Собаки, подобно молниеотводу, воспринимают удары судьбы, что предназначены хозяевам! Все потому, что любят.

Любят искренне, не «за», не «против», а просто любят.

Я жив, – хоть видит Бог, какая это случайность, – лишь благодаря ее любви, любви моей жены ко мне.

Я помню, как материально тяжело все складывалось в начале. Общага с комнатушкой, где все пространство занимали диван-кровать, стол с лампой, шкаф, кроватка дочери и пара стульев. Трехсменной пахотой на трех работах я что-то исправлял, конечно. Не голодали, были обуты, одеты, открыты миру.

Жена терпела хоккей. Интуитивно уловив, что это – не просто увлечение. Не хобби даже, а жизнь, ее другая полоГорбатый вина, в которой нет серых стен, не нужно ползти, упершись в лямки, подобно бурлаку. Хоккей – мгновения полета. Сияющее зарево огней, сверканье льда, свобода двигаться с огромной скоростью, а главное – борьба. Скоординированное решение, что принимается за доли секунд. Что странно – «не после», а «до того как». Бросок, атака, необходимость являть собой снаряд, задача которого – достигнуть. Любой ценой.

Я возвращался в тусклый свет настольной лампы и падал замертво – на три часа, чтобы успеть на стройку. За мною числилось дежурство. А Нина стирала хоккейное белье. И неизвестно еще, кто меньше спал в ту пору.

Жена терпела увлечения другими. С легкой усмешкой отмечала во мне очередной прилив душевных сил. Погладив меня по голове, поставив кофе на стол, спокойно говорила: «Страшна, Ванюша, не любовь, а разочарование».

Конечно, временами и она – моя опора – лишалась уверенности и сил. Такие мгновения были страшны. Их было немного, но все-таки они были. Причиной являлись проблемы с детьми.

Я помню, как встретил Нину из роддома.

«Горбатый» сиял в ноябрьской слякоти и грязи и был готов явиться сказочной каретой для королевы и принцессы. Пусть даже путь короток. Наш дом был третьим от больницы. Беда заключалась лишь в том, что королева после родов идти могла. Сидеть – не получалось. Я положил ребенка на заднее сиденье и медленно поехал к дому.

И как орала дочь. И как она орала! Чуть не теряя сознанье от напряжения и ужаса, я слушал крик ребенка, не понимая, почему она – «оно» – вот это сморщенное в кружевах кричит?

Уж как я одолел два дома – не помню. Дождался жену, так и не решившись взять на руки невесомое орущее создание. Довел до комнаты, увидел, как, развернув ребенка, Нина заплакала сама. Я вдруг решил, что наш ребенок болен. С рождения. Чем-то страшным. А Нина не решается сказать об этом мне. Потоптавшись у порога, я сгреб хоккейные манатки и уехал на тренировку, томимый сомнениями и ужасом.

Орала дочь, как следствие установило, от шапки. Колючая попалась. Как только сняли – спокойно уснула.

Забот добавилось. А время сократилось. На сон, на дружбу, на любовь.

Ноябрь ли коварный тому причиной иль дело вовсе не в стихиях, а в нас самих, но у жены развился мастит. И тяжелейший, как было сказано врачом.

– Скрывать не стану, вопрос стоит об операции. Последствия могут оказаться тяжелейшими.

Не глядя в глаза, врач складывал резинки, трубки, фонендоскоп. Хруст ампул отдавался у меня где то в животе.

– Что можно сделать, доктор?

– Необходимо отсасывать все молоко. А в остальном – надежда на организм.

Красивая и гордая грудь моей жены – предмет рассеянных взглядов сокурсников – вдруг превратилась в орган болезни. И стала тем, чем, собственно, была: молочными железами.

Рот следовало полоскать водкой. Я прополоскал раз, другой, не решаясь приступить. Зачем-то протер все той же водкой руки, походил вокруг постели, прикидывая, как будет удобнее осуществлять намеченное, и приступил.

В раздумьях тяжких во время процедур и после я с грустью понимал, что больше никогда не смогу взглянуть на грудь женщины с той же безмятежностью, как раньше.

Отсасывая горьковатое молоко, я повторял мысленно строки из библейской «Песни песней» и был убежден, что «нацеловался» я на всю оставшуюся жизнь. Но как показало время, любовью отравиться нельзя. Можно лишь стать токсикоманом.

Я спас и грудь своей жены, и рацион ребенка. Жизнь потекла не то чтоб ровно. Но как бы в русле, где воды не пытаются снести стоящие по берегам и скалы, и леса. Пока… пока не явилась беда.

Беда, как правильно заметил Бабель, шлялась под окнами. И пришла она в образе моего брата. Мне трудно говорить о нем, поскольку изначально я не могу быть объективным. Мы – близнецы. Брат – это друг, дарованный природой. Все так и было. С детства нас было двое. И в играх, и в слезах, и в торжестве, и в детских горестях нас было двое: я и Леха. Но изначально равный старт никак не предполагал ни одновременного финиша, ни даже бега на равных.

Я слышал, что у учителей сложилось мнение, что Лешка был талантливей меня. Он схватывал все на лету.

Поменьше ростом, поживей, всегда смешливый, он был добрей. Наверное, так и есть. Те, кто добрей, уходят первыми. Недавно он ушел. Внезапно. Во время пустяковой операции. Встал, оттолкнув врача, и рухнул. Тромб. Как было сказано, причины неизвестны. Когда и где возник тот злополучный тромб? Виной вполне могли быть и тюремные страдания, и алкоголь. Зеленый змий прибрал и дядьку, и отца, и Лешку. Талантливые были, с головой, с руками.

Душой Бог не обидел никого. Ни одного злодея, слава Богу.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«Эдуард Ходос Еврейский синдром - 1 1999-Моя борьба Как это было В начале 60-х годов население Земли составляло 3 миллиарда. К этой цифре человечество шло многие тысячелетия с того момента, когда, по Дарвину, обезьяна впервые палкой сбила банан. В те же 60-е Никита Хрущев клятвенно обещал, что уже нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Прошло более 30 лет: Обманутому поколению так и не суждено было вкусить плодов обещанного коммунистического рая, зато довелось увидеть, как...»

«Виктор Каради СТРАТЕГИИ ПОВЫШЕНИЯ СТАТУСА СОЦИОЛОГИИ ШКОЛОЙ ЭМИЛЯ ДЮРКГЕЙМА В статье показаны стратегии членов Социологической школы, желавших добиться успеха в своей университетской и исследовательской деятельности и гарантировать развитие новой дисциплины — социологии. Их усилия могут быть классифицированы в соответствии с видами легитимности, к которой они стремились: университетской, академической и научной. Основная стратегия Дюркгейма состояла в завоевании университетской легитимности и...»

«Пётр Кабытов СУДЬБА АВТОБИОГРАФИЯ ИСТОРИКА ЭПОХА ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ САМАРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Пё т р К абытов СУДЬБА АВТОБИОГРАФИЯ ИСТОРИКА ЭПОХА С А М А РА ИЗДАТЕЛЬСТВО САМАРСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ 2008 ББК 63.3 (2) 51 К12 Кабытов П.С. К12 Судьба-Эпоха: автобиография историка / П.С. Кабытов; Федеральное агентство по образованию. — Самара: Изд-во Самарский университет, 2008. — 352...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ, АРХЕОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ НАРОДОВ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА НИВХСКИЕ МИФЫ И СКАЗКИ ИЗ АРХИВА Г.А. ОТАИНОЙ Предисловие и комментарии д.ф.н. А. М. Певнова Москва 2010 УДК 338 (100) ББК 65.5 О-95 Нивхские мифы и сказки / Под.ред А.М. Певнова, 2010. — ???с. ISBN 5-88044-147-4 Книга Нивхские мифы и сказки — уникальное собрание фольклора нивхов, одного из коренных малочисленных народов, живущего на о. Сахалин и в бассейне нижнего...»

«Этот электронный документ был загружен с сайта филологического факультета БГУ http://www.philology.bsu.by БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС по курсу История русско литературы XVIII века Специальность: Русская филология Автор-составитель: доцент И.И. Шпаковский 1 Этот электронный документ был загружен с сайта филологического факультета БГУ http://www.philology.bsu.by доц. И.И.Шпаковский История русской...»

«Женская и гендерная история ББК 74.03(2)5 А. А. Соловьев ЧТЕНИЕ ЖЕНЩИН-КРЕСТЬЯНОК ВЛАДИМИРСКОЙ ГУБЕРНИИ В КОНЦЕ XIX — НАЧАЛЕ ХХ в. Одно из распространенных заблуждений, бытующих в массовом сознании до сих пор, это то, что в конце XIX — начале ХХ в. в Российской империи крестьяне (а тем более крестьянки) были почти поголовно неграмотными. Главными источниками наших знаний о читательских интересах женщин-крестьянок выступили сохранившиеся земские опросы сельского населения, а также материалы...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ н а у к ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ им. Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ В. И. Харитонова ЕНИКСЛ ИЗ ПЕПЛА Г Сибирский шаманизм на рубеже тысячелетий МОСКВА НАУКА 2006 УДК 39 ББК 63.5 Х20 Издание осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН “Этнокультурное взаимодействие в Евразии” (подпрограмма “Историко-культурная эволюция, современное положение и перспективы устойчивого развития коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока”)...»

«Департамент культуры и охраны объектов культурного наследия Вологодской области Бюджетное учреждение культуры Вологодской области Вологодская областная детская библиотека Инновационно-методический отдел Советуют коллеги Поиграем? (литературные игры, викторины, конкурсные программы) (из опыта работы детских библиотек Вологодской области) Вологда 2012 1 Уважаемые коллеги! Материалы данного дайджеста помогут сделать ваше мероприятие интересным и увлекательным. Игры, викторины, интересные факты и...»

«Date submitted: 31/08/2009 История дизайна детских библиотек: сохранение и разрыв традиций Алистер Блек Университет Иллинойса США Кэролин Ренкин Лидс, Метрополитен Университет Великобритания Translated by: Olga Andreeva Meeting: 103. Libraries for Children and Young Adults and Library Buildings and Equipment WORLD LIBRARY AND INFORMATION CONGRESS: 75TH IFLA GENERAL CONFERENCE AND COUNCIL 23-27 August 2009, Milan, Italy http://www.ifla.org/annual-conference/ifla75/index.htm КОНСПЕКТ: Уделяя...»

«ПАМЯТНИКИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СЕРЕБРА КИЛИКИЙСКОЙ АРМЕНИИ А. Я. КАКОВ К11Н (Ленинград) Художественная жизнь Киликийского армянского государства, к а к свидетельствуют современники, была чрезвычайно интенсивной. О д н а к о неумолимое время поглотило большую часть того, что было создано в прошлом. Л и ш ь уцелевшие до наших дней к н и ж н а я миниатюра и художественные изделия из серебра могут д а т ь конкретное представление об искусстве Киликийской Армении. Миниатюра Киликийской Армении была столь...»

«(www.kdais.kiev.ua 2011 ПРАВОСЛАВНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ VIII 2000-летию Рождества Господа нашего Иисуса Христа посвящается ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ СВЯТЕЙШЕГО ПАТРИАРХА МОСКОВСКОГО И ВСЕЯ РУСИ АЛЕКСИЯ II ИЗДАЕТСЯ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКОВЬЮ при участии Вселенского Константинопольского Патриархата, Александрийского Патриархата, Антиохийского Патриархата, Иерусалимского Патриархата, Грузинской Православной Церкви, Сербской Православной Церкви, Румынской Православной Церкви, Болгарской Православной Церкви,...»

«БОЛЬШАЯ КНИГА АРИЕВ Шива Йога 108 Шагов Большая Книга Ариев Шива Йога 108 Шагов Священная История.2 Шива Шастры.7 Откровение.183 Ар Веди.362 http://yoga108.org.ua Страница 1 Большая Книга Ариев Шива Йога 108 Шагов СВЯЩЕННАЯ ИСТОРИЯ Знание об элементарных вещах Реализация тела любви Нужны Знания и присутствие Милости, Чтобы выйти из того, что уже было. Предыстория от Учителя. Эту йогу я записал, живя в Гималаях, около священной индийской реки Ганг. Я поселился в горном поселке и жил в семье...»

«ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Ю. В. ЧАЙКОВСКИЙ О ПРИРОДЕ СЛУЧАЙНОСТИ Издание второе, исправленное и дополненное ЦЕНТР СИСТЕМНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ МОСКВА 2004 1 Чайковский Ю.В. О природе случайности. Монография. 2-е изд., испр. и доп. Вып. 27. Ценологические исследования. – М.: Центр системных исследований – Институт истории естествознания и техники РАН, 2004. – 280 с. Предлагаемая читателям монография – мировоззренческая. Опираясь на обширную библиографию, в ней...»

«Архиепископ Василий (Кривошеин) Переписка с Афоном Письма и документы К 150 летию основания русского посольского храма в Брюсcеле К 10–летию открытия Свято–Троицкого Патриаршего подворья в Брюсселе Москва — Брюссель 2012 УДК 930.85 ББК 84 (4 Бел) В 19 Архиепископ Василий (Кривошеин). Переписка с Афо ном. Письма и документы. — Москва — Брюссель: Confer ence Sainte Trinity du Patriarcate de Moscou ASBL; Свя то–Екатерининский мужской монастырь, 2012. — 416 с., илл. По благословению архиепископа...»

«Творческий союз студентов-историков (ТССИ) Быть студентом-историком! (version 2.0) http://tssi.ru/brochure Москва 2010 Самые полезные разделы  Самые полезные разделы  Библиотеки  Библиотеки для искусствоведов  Библиотечные абонементы  Доклады и курсовые  ДСВ в разрезе  Коллоквиумы  Отдых  Бур и Университетский  Археологические практики  Искусствоведческая практика  Сессия  Если чего­то не нашёл, заходи на сайт http://tssi.ru/ 2  Библиотеки  С первого курса студенту-историку приходится привыкать...»

«2013/4(14) УДК 821.133.1 Чекалов К.А. ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ В РОМАНЕ С. ДЕ СЕГЮР ГЕНЕРАЛ ДУРАКИН Аннотация. В статье рассматриваются особенности репрезентации географического пространства в романе С. де Сегюр Генерал Дуракин (1863). Реальные топонимы взаимодействуют в книге с вымышленными, а путешествие героев в Россию, описанное крайне лаконично и безо всякой видимой ностальгии, предстает как воображаемое возвращение навсегда покинувшей родину писательницы в родовое гнездо – подмосковное имение...»

«www.belarustourism.by Беларусь. Гостеприимство без границ Содержание 1 Вступление/Знаковые даты в истории Беларуси 2 Основные сведения о стране и полезная информация 3 Минск. Mегаполис с древней историей 4 Минск. Искривление времени 6 Минск. История и современность 8 Земля, рождающая легенды 10 Самобытность и мелодика языка 12 Искусство в многообразии форм Дух Средневековья, пронесенный сквозь столетия Молчаливые свидетели истории Богатство, подаренное природой Полесье. Белорусская Амазония...»

«Золотницкий Н.Ф. Цветы в легендах и преданиях Москва 1913 Эта книга написана замечательным дореволюционным писателем, автором многих популярных книг о природе Николаем Федоровичем Золотницким и была впервые издана еще в самом начале ХХ века. Собранный в ней уникальный материал рассказывает об эстетической и эмоциональной роли самых привлекательных и популярных цветов в жизни людей и даже стран, а также в поэзии разных народов. Рассказы о цветах включают исторические эпизоды, легенды и сказания,...»

«АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА Евразийство и Россия: современность и перспективы ОГЛАВЛЕНИЕ Введение 1. Неоевразийство и идеи основоположников евразийства 1.1. Неоевразийство как рекламная кампания — вопрос: чья? 1.2. Будем вдумчиво читать классика евразийства и соотноситься с жизнью 2. Историческая миссия Чингиз-хана и некоторые вопросы практического гуманизма в истории и в текущей политике 2.1. Всякая ли культура — благо? 2.2. Пресечение Свыше тупиковых ветвей культуры человечества 2.3. Кто и чьи...»

«Е.Ю. Рождественская БИОГРАФИЧЕСКИЙ МЕТОД В СОЦИОЛОГИИ Издательский дом Высшей школы экономики Москва 2012 УДК 303.686.2:316 ББК 60.5в7 Р62 Издание подготовлено при поддержке Научного фонда НИУ ВШЭ (индивидуальный исследовательский грант Научного фонда НИУ ВШЭ № 10-01-0105). Рецензент— к.э.н., доцент кафедры экономической социологии факультета социологии НИУ ВШЭ Е.Б. Мезенцева ISBN 978-5-7598-0960-9 © Рождественская Е.Ю., 2012 © Оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, Оглавление...»




 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.