WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |

«Валентине Николаевне Ярской, первопроходцу социальной работы в постсоветской России НУЖДА И ПОРЯДОК: история социальной работы в России, ХХ в. Сборник научных статей Под ...»

-- [ Страница 1 ] --

САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

ЦЕНТР СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ И ГЕНДЕРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Валентине Николаевне Ярской,

первопроходцу социальной работы

в постсоветской России

НУЖДА И ПОРЯДОК:

история социальной работы

в России, ХХ в.

Сборник научных статей Под редакцией П. В. Романова, Е. Р. Ярской-Смирновой

САРАТОВ

ЦСПГИ Издательство «Научная книга»

2005 ББК 60.5 Н88 Издание осуществлено при поддержке Фонда Фольксваген Рецензенты:

д-р ист. наук проф. Г. В. Лобачёва д-р социол. наук проф. Т. И. Черняева Нужда и порядок: история социальной работы в Н88 России, XX в.: Сб. науч. ст. / Под ред. П.В. Романова, Е.Р. Ярской-Смирновой. — Саратов: Научная книга:

Центр социальной политики и гендерных исследований, 2005. — 460 с.

ISBN 5-7719-0192-Х Сборник приурочен к 70-летию профессора В.Н. Ярской, которая создала одну из первых кафедр социальной работы в России в начале 1990-х годов и внесла большой вклад в развитие науки, образования и практики социальной работы.

Нужда и порядок – две ключевых категории, с которыми связана история социальной работы во всем мире. Эта профессия, с одной стороны, отвечает за оказание помощи и поддержки, с другой стороны, важнейшей ее функцией выступает социальный контроль. В российской истории ХХ века произошел ряд крупных сдвигов политической повестки дня, которые повлекли модификацию моделей и форм социальной помощи, переосмысление приоритетов государственной системы социального обеспечения и социальной защиты, переопределение групп клиентов и их потребностей. В сборнике представлены материалы докладов участников международного научного семинара в Саратове 18– марта 2005 года в рамках международного проекта «История социальной работы в Восточной Европе» при поддержке Фонда Фольксваген.

Для преподавателей и специалистов социальной работы, историков, социальных антропологов, социологов, а также всех тех, кто интересуется развитием помогающих профессий, социальной политикой и историей России.

ББК 60. © Коллектив авторов, ISBN 5-7719-0192-Х

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие редакторов

Раздел 1. Социальная и гендерная история:

новые подходы к исследованию социальной работы

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова История социальной работы: методологические аспекты.................. Дагмар Шульте «История социальной работы в Восточной Европе в 1900–1960 годы». Обзор международного сравнительного исследовательского проекта

Наталья Пушкарёва Гендерная история и история социальной работы как направления «новой социальной истории»

Раздел 2. Преемственность и пересмотр режимов социального обеспечения

Михаил Фирсов История социальной работы в России:

тенденции становления

Александр Гатвинский, Светлана Нечаева Социальная служба в Саратове: история и современность.... Татьяна Катцина От общественного призрения к социальному обеспечению

Ольга Шилова Развитие государственной сети стационарных учреждений по обслуживанию инвалидов и пожилых граждан в Самарском крае.............. Татьяна Ченцова, Ирина Карелова Практика решения проблем беспризорности и безнадзорности детей в России (конец XIX – 20–30-е годы XX века)

Раздел 3. Идеологии контроля и заботы досоветского периода

Дмитрий Михель В недрах социальной гигиены:

социальная работа в России на рубеже XIX и ХХ веков.... Марианна Муравьёва Государственное призрение проституции в предреволюционном Петербурге................ Наталья Пушкарёва, Павел Щербинин Из истории призрения семей нижних чинов запаса в годы войн начала XX века............. Марк Ромм Понятийный аппарат отечественного призрения: генезис, специфика, традиция

Татьяна Ромм Социальное воспитание в сфере призрения детей (на рубеже XIX–XX веков)

Раздел 4. Социальная защита и социальный контроль в Советской России

Наталья Решетова Зарубежная помощь России во время первого советского голода:

краткие итоги и перспективы изучения

Рашит Латыпов Американская помощь Советской России в период «великого голода» 1921–1923 годов........ Юлия Морозова Государственная политика в области женской занятости в 1920–1930-е годы (на примере немецкой автономии)

Юлия Градскова Дискурс «социального материнства»

и повседневные практики социальной работы в 1930–1950-е годы

Марина Головизнина Генеалогия социального контроля противоправного поведения несовершеннолетних в пенитенциарном учреждении в России

Евгений Червоненко Система защиты детей и элементы патронирования в Советской России

Юрий Садовников Государственные и общественные структуры и комиссия по делам несовершеннолетних Чувашии в 1960-е годы

Ольга Шек Социальное исключение инвалидов в СССР..... Татьяна Дорохова Становление системы социального воспитания в России в 20-е годы XX века...... Елена Ярская-Смирнова, Павел Романов Идеологии и практики социального воспитания в Советской России: повседневная жизнь в детском доме «Красный городок»

в Саратове, 1920–1940-е годы

Информация об авторах

TABLE OF CONTENTS

Preface

Part 1. Social history and gender history:

new approaches to social work research

Pavel Romanov, Elena Iarskaia-Smirnova History of social work: methodological aspects

Dagmar Shulte «History of Social Work in Eastern Europe 1900–1960» – Outlines of an International Comparative Research Project

Natalia Pushkareva Gender history and social work history as the directions of a «new social history»

Part 2. Continuity and revision of the regimes of welfare state

Mikhail Firsov Social work history in Russia: trends of development

Alexander Gatvinski, Svetlana Nechaeva Social service in Saratov: history and modern times

Tatiana Kattsina From social care to social welfare................. Olga Shilova The development of public network of institutions for the disabled and elderly citizens in Samara region............. Tatiana Tchentsova, Irina Karelova Practical solutions of the problems of children’s homelessness and abandonment in Russia (late XIX century – 20–30 years of the XX century).... Part 3. Ideologies of control and care before Soviet times

Dmitrii Mikhel In the depths of social hygiene: social work in Russia in the late XIX and early ХХ centuries

Marianna Muraviova Official charity for prostitutes in pre-revolutionary St.Petersburg

Natalia Pushkareva, Pavel Shcherbinin From the history of the care for families of low grades during the war years in early XX century

Mark Romm The main concepts of the national system of social care: genesis, specifics, tradition

Tatiana Romm Social upbringing in the sphere of care for children (late XIX – early XX centuries)

Part 4. Social protection and social control in Soviet Russia

Natalia Reshetova Foreign help to Russia during the first Soviet famine: brief overview and perspectives for the study..... Rashid Latypov American Aid to Soviet Russia during the Great Famine of 1921–1923: The Case of the ARA.......... Ioulia Morosova State politics concerning women’s employment in 1920–1930s in Volga German Republic of USSR

Ioulia Gradskova Discourse of social motherhood and everyday practices of social work in 1930-1950-s............ Marina Golovisnina Genealogy of social control over the juvenile criminal behaviour in the penitentiary in Russia..... Evgenii Tchervonenko Child protection system and the elements of patronirovanie in Soviet Russia................ Yurii Sadovnikov State-based and non-governmental structures and commission for the juvenile issues in Tchuvashia in 1960s

Olga Shek Social exclusion of the disabled in the USSR......... Tatiana Dorokhova The development of a system of social upbringing in Russia in 1920s

Elena Iarskaia-Smirnova, Pavel Romanov Ideologies and practices of social upbringing in Soviet Russia:

everyday life in children’s home «Krasnyi gorodok»

in Saratov, 1920-1940s

Information about the authors

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРОВ

Нужда и порядок – это две ключевые категории, с которыми связана история социальной работы во всем мире.

Подобно двуликому Янусу, профессия, с одной стороны, воспринимается в функции заботы, как спасательный инструмент в ответ на призыв нуждающихся о помощи. С другой стороны, важнейшей ее функцией выступает социальный контроль, и это в разных формах проявляется на всех этапах становления профессии. Российская история ХХ века включает целый ряд крупных сдвигов политической повестки дня, которые влекли модификацию моделей и форм социальной помощи, переосмысление приоритетов государственной системы социального обеспечения и социальной защиты, переопределение групп клиентов и их потребностей.

Эта книга появилась в результате международного проекта «История социальной работы в Восточной Европе», проводившегося при поддержке Фонда Фольксваген в течение 2003– годов и включившего международный научный семинар по российской истории социальной работы ХХ века, состоявшийся в Саратове 18–19 марта 2005 года. В сборник вошли статьи, которые представлялись на семинаре их авторами и обсуждались всеми участниками. Надеемся, что их публикация внесет вклад в развитие научной дискуссии по проблемам методологии исторических исследований социальной политики и социальной работы и содержательным аспектам социальной истории.

Четыре раздела сборника раскрывают методологические и содержательные вопросы исторических исследований профессии. Первый раздел включает три статьи, посвященные обсуждению новых подходов к исследованию социальной работы.

Редакторы сборника Павел Романов и Елена Ярская-Смирнова обосновывают важность социально-антропологического подхода к исследованию истоков и эволюции этой профессии, подразумевая такие методологические основания, как феноменология, социальная критика, гендерно-чувствительный и мультикультурный подходы, позволяющие отказаться от метанарративов о прошлом в пользу микроуровня социальной истории. В статье Дагмар Шульте – координатора упомянутого выше проекта – приводятся ключевые задачи работы международного коллектива ученых, ставятся новые вопросы для продолжающейся дискуссии. Наталья Пушкарёва раскрывает эпистемологические и методологические основания гендерной истории как важнейшей исследовательской перспективы при рассмотрении разнообразных гендерно-специфических определений нужды, вклада женщин и мужчин в формирование моделей помощи и поддержки.

Второй раздел включает статьи, в которых обсуждается широкий временной срез истории социальной политики и социальной работы, что позволяет выявить тенденции в развитии профессии, увидеть истоки и связи, проявления преемственности и заимствований в режимах социальной помощи и социального обеспечения, а также понять те или иные формы социальной поддержки как результат пересмотра прежних идеологий новыми группами интересов. Статья Михаила Фирсова представляет собой широкий обзор тенденций становления отечественной социальной работы, который отражает особенности развития профессии в тот или иной период российской истории под влиянием целого ряда факторов и в результате адаптации заимствованных и формирования оригинальных моделей социальной помощи. Александр Гатвинский и Светлана Нечаева проводят связь между саратовскими региональными традициями социальной поддержки и благотворительности и современной ситуацией в социальной сфере, делая акцент на преемственности в развитии форм профессиональной работы с нуждающимися. Татьяна Катцина прослеживает изменения в системе социального попечения в первой четверти XX века на материалах Енисейской губернии, показывая роль общественной и частной благотворительности до революции и попытки государственного решения проблем социального обеспечения как реакции на чрезвычайные обстоятельства войны, разрухи и военного коммунизма. В статье Ольги Шиловой на примере Самарского региона в исторической ретроспективе рассматриваются основные этапы формирования и развития, а также изменение типизации учреждений одного из важнейших направлений работы органов социальной защиты населения – стационарного социального обслуживания инвалидов и пожилых граждан. Татьяна Ченцова и Ирина Карелова анализируют практики решения проблем беспризорности и безнадзорности детей с конца XIX до 1930-х годов XX века, вскрывая причины низкой эффективности принимаемых мер в аспектах финансирования и профессионализма.

Третий раздел объединяет статьи, в которых разбираются идеологии контроля и заботы в досоветский период российской истории. Исследование Дмитрия Михеля открывает для читателя новые страницы понятий помощи и профилактики, особо важных для истории социальной работы как преемницы социальной гигиены. Марианна Муравьёва в своей статье показывает дилеммы и противоречия, характерные для обсуждения феномена проституции и попыток решения этой социальной проблемы в дореволюционном Петербурге. Наталья Пушкарёва и Павел Щербинин выбирают темой своего исследования дореволюционную систему призрения нижних чинов военнослужащих и членов их семей, показывая связь между практиками разрешения житейских ситуаций и ростом женского социального самосознания, организованного коллективного действия в правовом поле. Две статьи посвящены проблематике социального призрения: Михаил Ромм разбирает вопросы понятийного аппарата, генезиса и особых традиций отечественного призрения, а Татьяна Ромм рассматривает социальное воспитание как одну из технологий в сфере призрения детей на рубеже XIX–XX веков.

В четвертом разделе опубликованы результаты исследований различных направлений социальной защиты и борьбы с социальными проблемами в Советской России.

Две работы посвящены иностранной помощи России во время голода двадцатых годов. В статье Натальи Решетовой анализируются дискурсивные конструкты политизированной историографии по вопросу иностранной помощи России во время крупномасштабного голода начала 1920-х годов. Рашит Латыпов представляет анализ достижений и трудностей в организации американской помощи голодающим. В статье Юлии Морозовой на примере истории Республики немцев Поволжья анализируются попытки государства в 1920–30-е годы решить проблему женской безработицы, при сохранении низкого уровня квалификации и благосостояния женщин. Юлия Градскова обсуждает дискурс социального материнства и повседневные практики социальной работы, в которых в 1930–1950-е годы непротиворечиво сочетались патрирхатные и социалистические ценности, представляя сложную и неоднозначную картину взаимоотношений помогающего и получающего помощь. Задачей Марины Головизниной является генеалогическая реконструкция социального контроля противоправного поведения несовершеннолетних, которая позволяет вскрыть ход и содержание трансформации практик работы с несовершеннолетними на протяжении постреволюционного, сталинского, позднесо-ветского и постсоветского периодов. Евгений Червоненко предлагает посмотреть на развитие системы защиты детей и патронатного воспитания в Советском Союзе глазами зарубежных исследователей. Юрий Садовников анализирует систему социальной работы с несовершеннолетними в начале 60-х годов XX века на материалах Чувашии. В статье Ольги Шек показывается, как конструируются классификации граждан и социальные категории на всех уровнях политического воздействия от идеологии, через законы и профессиональный дискурс до уровня повседневного практического взаимодействия. Татьяна Дорохова рассматривает идеи и практики социального воспитания на Урале в период 20-х годов XX века, отмечая сосущество-вание двух форм: государственных и общественных, а также указывая на тенденцию к вытеснению общественных форм государственными. Завершает раздел статья Елены Ярской-Смир-новой и Павла Романова о практиках институциализированного воспитания детей-сирот в 1920–1940е годы на материалах кейс-стади саратовского детского дома «Красный городок».

Легитимация социальной работы в современной России невозможна без изучения тех практик, которые предшествовали появлению социальных работников в конце 1980-х годов и специальности «Социальная работа» в начале 1990-х годов.

Анализ документальных материалов и персональных нар-ративов служит этой цели, расширяя горизонты профессиональной деятельности ученых, преподавателей и практиков.

Мы надеемся, что публикация этой книги внесет вклад в развитие дискуссии по проблемам эволюции помогающих профессий в России и послужит цели заполнения имеющихся пробелов в историческом и социальном знании.

СОЦИАЛЬНАЯ И ГЕНДЕРНАЯ ИСТОРИЯ:

НОВЫЕ ПОДХОДЫ К ИССЛЕДОВАНИЮ

СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ

ИСТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ:

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова Социально-экономические и политические изменения российского общества во все периоды его истории затрагивали организацию и способы реформирования социальной сферы. Знание достоинств и недостатков социального обеспечения недавней истории, понимание внешних условий и внутренних механизмов, движущих практиками социальной помощи, позволит ученым, политикам и профессионалам провести параллели и связать вызовы, ожидающие в будущем, с недостатками и успехами, оставшимися в прошлом. Перефразируя М. Фуко, хотелось бы написать историю социальной работы не из одного лишь интереса к прошлому, а понимая эту историю как историю настоящего [Фуко, 1999. С. 47]. Артикулируя идеологию и базовые ценности разных периодов развития российского общества и государства, исторические исследования социальной работы предоставляют уникальную возможность изучить сложные взаимосвязи и взаимовлияния различных социальных сил, акторов и институтов не только в удаленной во времени перспективе, но и во взаимосвязи темпоральных модусов: прошлого, настоящего и будущего.

Если рассмотреть профессионализацию социальной работы в странах Северной Америки и Западной Европы, то можно отметить существование довольно четкой конвенциальной периодизации. При этом обсуждение ведется в рамках определенных соглашений относительно атрибутов профессии [см.: Ярская-Смирнова, 2001; Greenwood, 1965;

Millerson, 1964]. В частности, речь идет о теоретической подготовке, удостоверенной дипломом, а также самоорганизации, уполномоченной осуществлять контроль за деятельностью тех, кто работает от имени профессии. Периодизация социальной работы в международной перспективе включает следующие вехи: учреждение первых образовательных программ по социальной работе (конец XIX – начало XX века), развитие теоретических подходов (начало – середина ХХ века), создание ассоциаций (с конца XIX века), пересмотр теоретических подходов и идеологии (1950–70-е годы), радикализация социальной работы (1960–70-е годы) [см.: Reeser, Epstein, 1996] и последующее снижение роли «политического компонента» 1, формирование «национальных» моделей социальной работы, отвечающих моделям социальной политики, наконец, тенденция к объединению теоретических подходов, международная интеграция (европеизация и глобализация профессии), акцент на интеграции теории и практики.

История социальной работы в странах Восточной и Центральной Европы в целом развивается в том же направлении, за исключением того, что историография, касающаяся событий в этом регионе, свидетельствует о некотором разрыве в биографии профессии, начинающейся с 1945 года и оканчивающейся в разное время в зависимости от характера отношений с СССР 2.

Судьба отечественной социальной работы не столь очевидно поддается аналогичной периодизации. Можно, например, вести отсчет c первой образовательной программы по социальной работе 1910 года, когда в Санкт-Петербургском Политическая работа – участие социальных работников в деятельности, ориентированной на социальное реформирование, влияние на общественное мнение, преодоление социального неравенства, разоблачение его структурных причин. Подразумевает работу в сообществе, группе, сотрудничество с общественными организациями, профсоюзами, лоббирование законов, участие в правозащитной деятельности для отстаивания социальной справедливости.

Например, в бывшей Югославии высшее образование по социальной работе было открыто в университете Словении с 1953 года, то есть сразу после политической дискуссии между руководством СССР и Югославии, завершившейся разрывом отношений между странами, тогда как в Венгрии и Чехословакии такие программы открылись лишь в 1980-е годы. См.: [Juhsz, 2003].

психоневрологическом институте была открыта кафедра социального призрения [Гогель, 1994. С. 178]. Или отсчитывать возраст российской социальной работы с петровских указов начала XVIII века, и тогда, как свидетельствуют публикации и праздничные мероприятия, можно гордиться более чем 300-летней историей профессии [История российских… 2001].

Мы уже обращали внимание на рассогласованность классического набора атрибутов профессии в отечественной социальной работе: теоретическая подготовка и практическая деятельность, за редким исключением, довольно далеки друг от друга; профессиональные ассоциации созданы по инициативе «сверху» и не имеют статуса и полномочий демократического управления [Романов, 2002; Социальная политика… 2002].

По словам П. Томпсона, «[в]сякое историческое знание в конечном итоге зависит от его социальных целей»

[Томпсон, 2003. С. 13]. История социальной политики и форм социальной помощи и поддержки в России ХХ века пока еще не получила должного внимания со стороны отечественных исследователей: в отечественных учебниках по истории социальной работы изображение ХХ века намечено пунктиром.

Научные публикации на эту тему немногочисленны, концентрируются в основном на благотворительности и социальном законодательстве и носят по преимуществу описательный позитивистский характер. Отметим, что некоторые учебные пособия по истории социальной работы принимают как должное и воспроизводят исторически сложившиеся и уже не замечаемые отношения неравенства между доминирующими этническими группами и меньшинствами. Между тем в постсоветском контексте необходим пересмотр формата обсуждения, сложившегося в царской, в последующем – советской, традиции, где российское представлено как синоним русского (пример такой традиции – формирование концепта «единая общность советский народ»). В условиях постсоветской демократизации возникли и развиваются такие исторические исследования, где различия и взаимовлияния этнических традиций перестают быть фигурой умолчания.

Речь идет об игнорировании культурного многообразия, несбалансированной репрезентации какой-либо одной (как правило, доминирующей) религии, культурной традиции. Отсутствие этнического разнообразия в этом случае означает негласное символическое закрепление властных позиций доминирующей группы. В частности, учебные пособия по истории социальной работы [Фирсов, 2001; Мельников, Холостова, 2002] представляют довольно типичный метанарратив, который способствует формированию монокультурной профессиональной идентичности: здесь эволюция общинной, церковной и государственной социальной поддержки, начавшись со славян-язычников, наблюдается по делам православной церкви и монастырей в течение дальнейшего периода вплоть до социалистической революции. Никаких культурных различий в связи с этничностью или конфессией не просматривается и в ходе советской истории социального обеспечения. Впрочем, предпринимаются попытки уйти от господства макронарративов в направлении анализа культурного разнообразия социальной работы, однако они фрагментарны, непоследовательны и пока что редко опираются на локальные реалии российской истории, культуры и социального опыта.

Важную перспективу анализа представляет гендерный подход в истории [см.: Пушкарёва, 1998; Пушкарёва, 2000].

Гендерный анализ истории социальной политики позволяет осуществить критический разбор современных институтов государственного управления социальной сферой, в том числе социального обеспечения, семейной политики, занятости, здравоохранения. Такой анализ дает не только новые знания в сфере социальной политики, но и возможность проникнуть в суть социальной работы с критических позиций, а также предоставляет исследовательские данные и инструменты, необходимые для того, чтобы осуществить значительные улучшения практики социального обслуживания. Ведь как история, так и современное состояние социальной политики в России и за рубежом предоставляют множество доказательств того, что гендерные проблемы в сферах здравоохранения, жилищной политики, пенсионного обеспечения, политики занятости, охраны материнства и детства, семейной политики зачастую недооцениваются или игнорируются. Следует отметить, что данный подход в отечественной историографии социальной работы представлен довольно маргинально: лишь иногда в сборниках можно встретить статьи о роли женщин в развитии дореволюционной благотворительности [см.: Постернак, 2003], а учебная литература данные вопросы оставляет в стороне.

Между тем история социальной работы [см., например:

Фирсов, 2001] более полно была бы представлена с учетом деятельности женского движения конца XIX – начала ХХ века, роли женских организаций в советское время, а также с акцентом на идеологии гендерного равенства при социализме. И хотя мы находим упоминание персонажей, обладающих гендерной спецификой, в цитате из указа Елизаветы Петровны, где говорится о «бродящих нищих мужеска и женска полу» [Там же. С. 108], – оно не носит здесь никакого функционального характера. История социальной работы в России в изложении Е.И. Холостовой и В.П. Мель-никова [Мельников, Холостова, 2002] в одном из параграфов освещает влияние императрицы Марии Федоровны на развитие филантропии. Кроме того, в пособии упоминается организация в конце XIX века специализированных мастерских для женщин [Там же. С. 67]. Однако и здесь опыт мужчин и женщин, различия в характере отношений с институтами социальной защиты в фокус внимания автора не попадают.

В «Истории социальной работы» К.В. Кузьмина и Б.А. Сутырина [Кузьмин, Сутырин, 2002] персонаж «женщина» возникает не только при упоминании женских движений, но и в довольно оригинальной перспективе: при обсуждении такой практики социального контроля, как охота на ведьм. Авторы полагают, что в рамках курса истории социальной работы за рубежом необходимо рассматривать проблему «охоты на ведьм» XIV–XVII веков, поскольку «зачастую жертвами "охоты" становились душевно больные люди, люди с физическими недостатками, одинокие и престарелые женщины, "деревенские дурачки" и др.» [Там же. С. 179]. В пособии указывается, что «охота на ведьм» стала не только средством отвлечения внимания крестьян от имущественных и социальных противоречий, но и зримым проявление кризиса системы открытого призрения в указанный период» [Там же. С. 191].

Социальная работа здесь показана в роли общественного амортизатора, который необходим для поддержания равновесия и стабильности, ибо «слои, нуждающиеся в помощи, будь то нищие, безработные, девианты и т. п., несут в себе разрушительный заряд, нарушающий стабильность общества» [Фирсов, 2001. С. 5].

Очевидно, что назрела необходимость организации международного научного форума, который позволит активизировать научную дискуссию по истории социальной работы с меж-дисциплинарных позиций, в ракурсе социальной феноменологии и критической социальной теории. Исторические исследования социальной работы, открывая для нас новые возможности для познания прошлого, одновременно представляют и новые вызовы, новые испытания. Дискуссия об истории помогающей профессии проливает свет на комплекс экономических, политических и культурных тенденций, с которыми она тесно связана и которые способствовали ее оформлению, становятся заметны как устойчивые продолжающиеся традиции, так и недолговременные, но важные процессы, вызванные войнами, революциями и репрессиями. При этом скрупулезному анализу подвергаются конкретные области практики и политики в истории социальной работы, государственные и частные измерения политики социального обеспечения.

Традиции благотворительности и самопомощи, женского движения и эмансипации, как и деятельность международных организаций, внесли своеобразный вклад в легитимацию «предыстории» профессии, при этом их роль по-разному преломлялась в разных национальных традициях социальной помощи. Многие из современных социальных проблем, нередко принимаемых по умолчанию, ставших привычным фоном нашего времени, пересматриваются, а способы их решения переоцениваются в результате внимательного взгляда на не столь далекое прошлое. Исторический контекст социальной проблемы – это социальное содержание «того времени», знания, ценности, навыки и повседневный жизненный опыт как тех, кто нуждается в помощи и «отклоняется» от норм, так и тех, кто следит за выполнением правил и предоставляет услуги.

На рубеже XIX–XX веков традиционные формы общинной поддержки бедных, организаций самопомощи и буржуазной филантропии в Западной Европе постепенно сменялись рационализированными, «современными», профессиональными формами социального обеспечения. Социальные контексты развития профессии в Западной Европе и США в ХХ веке – это развитие социальных идеалов демократии, распространение идеи интеграции бедных и социально уязвимых граждан в общество, определение юридического статуса для получения тех или иных форм социальной поддержки, борьба с предрассудками и дискриминацией. В дореволюционной России были учреждены курсы подготовки в области социального призрения, существенную роль продолжали играть негосударственные организации. В советское время обучение социальной работе продолжилось: например, в 1920-е годы организовывались курсы «для подготовки работников Собеза и ознакомления с нормами и порядком социального обеспечения трудящихся» 1, где в числе слушателей ожидались работники профсоюзов, партийных организаций, «близких к массе трудящихся по найму». Среди двадцати слушателей лектория Саратовского Губсобеса в декабре 1920 года было 15 женщин, работавших конторщицами, счетоводами, машинистками, секретарями 2. В том числе в лекциях освещались такие темы: «Развитие социального страхования в Западной Европе», «История социального страхования в России», «Творчество Советской власти в области социального страхования» 3. Речь велась о содержании законодательства и полномочиях органов власти. Программа лекций «по утилизации и восстановлению неполного труда» включала несколько социологических тем, в том числе: «История развития проституции: капитал, собственность и класс», «Нищенство и борьба с ним» 4.

Отметим, что на I Международной конференции по социальной работе в Париже в 1928 году Народный комиссар здравоохранения РСФСР Н.А. Семашко выступал с докладом под названием «Социальная работа в Союзе Советских Социалистических Республик» [Semashko, 1929a], однако в самом тексте доклада употребляется только термин «социальная помощь» (social relief), которая отличается от «социального страхования» [Semashko, 1929b]. Советская власть сформулиГАСО. Ф. 339. Оп. 4. Д. 212. Л. 31.

ровала новые определения целевых групп и методов работы, социального гражданства и отношений между гражданами и государством. Конфигурация схем социального обеспечения менялась в зависимости от политической линии правительства, наличия или отсутствия сильных общественных организаций, роли женского движения. Российские контексты социальной политики и социальной поддержки прошлого века оформлялись новыми связями между гражданами и государством, стремлением к социальной сплоченности и снижению остроты бедности и неравенства. И стремясь решить одни социальные проблемы, государственная социальная политика обостряла другие: например, как показывает Д. Кароли, попытки совладать с безработицей в 1917–1936 годах осуществлялись посредством социального исключения [Caroli, 2003].

И хотя сам термин «социальная работа» появился в России лишь в конце 1980-х годов, в течение всего ХХ века. практики социальной заботы и социального контроля осуществлялись разными профессиональными и квазипрофессиональными помощниками – воспитателями в молодежных и детских дворцах культуры и клубах, активистами женсоветов и профсоюзов, учителями в школах и воспитателями в детских домах и приютах, медсестрами или патронажными сестрами в поликлиниках, работниками органов внутренних дел. Принимая на себя высокие социальные обязательства при ограниченных ресурсах, государство постоянно расширяло категорию получателей социальной помощи, и на основе общего принципа государственной ответственности за поддержку дохода выстраивались новые схемы социальной защиты.

Исследования социальной работы с позиций феноменологического подхода ведутся в контексте культуры, в перспективе изучения повседневности: в фокус анализа попадают локальные и микроистории [Романов, 2002] социальной помощи, идеологии социальной политики, жизненный опыт людей.

Словами П. Томпсона, «история приобретает новое измерение, как только в качестве "сырья" начинает использоваться жизненный опыт самых разных людей [Томпсон, 2003. С. 17].

Отметим, что интерес к микроуровню анализа, к единичному случаю как объекту исследования в социальной науке возник первоначально в Англии, Франции, Италии, США, чуть позже – в Германии и России.

На Западе он связан с такими именами, как М. Вовель, К. Гиндзбург, Э. Гренди, Э.П. Томп-сон, П. Берк, Н. Дэвис, Г. Медик, К. Липп, а в России – Ю. Бессмертный, Н. Козлова. Рассматривая эпистемологические причины развития такой тенденции в историческом познании, Ю. Бессмертный называет в первую очередь кризис того типа социальной истории, который предлагался французской школой Анналов [Бессмертный, 1997, С. 21]. Ссылаясь на М. Вовеля, он пишет о назревшей внутри этого научного направления необходимости перехода к «использованию микроскопа в истории». Обосновывая фокус исследовательского внимания на межличностные отношения, итальянский историк Э. Гренди делает вывод о том, что «именно здесь использование приемов социальной антропологии могло бы быть наиболее продуктивным» [Гренди, 1997. С. 293]. Дальнейшее применение таких приемов доказало преимущества междисциплинарного взаимодействия, особенно в тех исторических исследованиях, которые своим предметом делают не структуры, а социальный контекст. Дело в том, что социальные отношения не могут быть объяснены с помощью универсальных категорий, так как существуют исключительно в социальном контексте [ван Дюльмен, 1993]. В результате в фокусе исторических исследований появились проблемы молодежи, рабочего класса, семьи, быта, народной культуры и гендерной проблематики. Настоящий прорыв в таких исследованиях в России относится во многом к заслугам исторической науки с ее стремлением преодолеть ограниченность собственных методов с помощью использования подходов социологии и социальной антропологии на микроуровне. Можно привести в пример новые периодические издания – альманах «Казус» и ежегодник «Социальная история», выдержавшие уже несколько выпусков [Социальная история, 1998–2003].

К настоящему времени демаркационная линия между социальной антропологией, классической социологией и историей лежит не столько в разделении на кафедры и факультеты, сколько в различиях исследовательских предпочтений по выбору изучаемой проблемы, интерпретационных стратегий и методов. Ван Дюльмен высказал убежденность в том, что интерес к микроистории (здесь он использовал понятие, впервые введенное итальянским историком Гиндзбургом) в Германии был продиктован расширением контактов между учеными разных стран, переводами и использованием в ходе исследований идей таких ученых, как М. Вебер, Н. Элиас, П. Бурдье [ван Дюльмен, 1993. С. 222]. Хочется отметить, что нигде эффект от международного сотрудничества – зарубежных стажировок, участия в совместных проектах и получения международных грантов – не оказал столь значительного влияния на появление новых междисциплинарных проектов, как в России, однако такое сотрудничество стало лишь одним из факторов выработки субъектно-ориентированных подходов и преодоления междисциплинарных границ.

Более существенным является то обстоятельство, что интерпретативный потенциал социально-антропологической традиции, в фокусе которой оказался микроуровень социальных процессов и институтов, показал свою перспективность в тех особых социальных условиях 1990-х годов, когда в обществе сложилась новая ситуация, характеризующаяся плюрализацией социальных практик, жизненных стилей, культур.

Кроме того, можно согласиться с утверждением Ж.Т. Тощенко о том, что интерес к изучению субъективности связан с осознанием человека как, что одним из следствий этого процесса стала растущая потребность в новых аналитических подходах и методах исследования этой социальной реальности.

Реконструировать и сохранить память о событиях советской истории социального обеспечения, социальной защиты, социальной помощи, социального воспитания возможно не только с привлечением официальных документальных источников, но и изучая персональные архивы, фото- и киноматериалы, книги приказов, старые стенгазеты, а также собирая устные свидетельства очевидцев и непосредственных участников, в частности интерпретируя автобиографические повествования клиентов и специалистов, получавших услуги системы социальной защиты или социального воспитания (воспитанники детских домов, патронатных семей, люди, проживавшие в домах-интернатах, получавшие материальную и иную помощь в трудной жизненной ситуации) или работавших в государственных организациях на добровольной безвозмездной или оплачиваемой основе (отделы соцобеспечения, дома-интернаты, детские дома, организации инвалидов), в общественных организациях или по личной инициативе оказывавших помощь, участвовавших в группах самопомощи и взаимопомощи в трудной жизненной ситуации. Речь идет о всех тех «политических "захватах" тела» [Фуко, 1999.

С. 47], которые социальная работа собирает воедино в сети своих множественных форм и вариаций.

Чтобы распознать глубинный смысл внешне наблюдаемых явлений, проинтерпретировать данные, полученные количественными методами, выявить или сформулировать социальную проблему так, как она рефлексировалась или конструировалась людьми в непосредственно переживаемой реальности, нужны гибкие методы сбора и анализа информации. Поэтому в исследовании истории социальной работы неоценимую роль играет метод качественного интервью – сбора нарративов, устных историй, – важнейшим преимуществом которого является «возможность посмотреть на имеющиеся данные под другим углом… Реальность сложна и многомерна, и главной ценностью устной истории можно считать ее способность воссоздать первоначальное многообразие точек зрения. Интервью к тому же является методом выявления письменных источников и фотографий, которые невозможно обнаружить иным путем» [Томпсон, 2003. С. 17– 18]. Отметим, что фотоисследования, как попытки репрезентировать физическое окружение, события или представления, могут входить в число методов исследования истории социальной работы. Но имиджи не должны быть только иллюстрациями или заменять слова в качестве доминантного способа исследования или репрезентации, скорее, их следует рассматривать как равноценно значимый элемент исследуемого контекста [Pink, 2001]. Фотографии выступают одновременно как иллюстрация и визуальная репрезентация: «Запечатленный фотографией образ не только воспроизводит внешний вид человека, но и позволяет более наглядно представить образ той эпохи, которой он принадлежит: мелочи быта, одежду, настроение – дух времени» [Семенова, 1998. С. 113]. Этот дух времени содержится в том, что именно стало вниманием фотографа, какое расположение фигур и какой ракурс он выбрал, что и в какой последовательности было отобрано для публикации в книге или журнале, помещено в семейный альбом или на рекламный щит. И хотя при прочтении фотодокументов широко применяется анализ невербального языка – языка тела, жестов, мимики и взглядов, большое значение имеет и то, какие надписи сопутствуют снимку, каково пространственное расположение фотографии, скажем, на газетной полосе и выбор субъекта (женщины, мужчины) в качестве означающего.

Чтобы понять человека, его внешний и внутренний мир, приблизиться к адекватному пониманию смыслов, которые человек вкладывает в различные суждения и действия, одно из первых необходимых усилий интерпретатора – суметь «расстаться с претензией на непосредственное понимание»

[Хайдеггер, 1993. С. 391]. Изучение реальных людей, имеющих реальный жизненный опыт в реальном мире, происходит в нарративном анализе при помощи истолкования смысла, которым эти люди наделяют переживаемые ими события.

Исторические исследования полагаются на культурные артефакты, которые могут служить первичными источниками – сырыми историческими материалами – или вторичными, уже обработанными; официальными или неофициальными. В истории социальной работы можно использовать и метод анализа разнообразных текстов и артефактов – вещей, архивных документов, публикаций в СМИ, документальных и художественных фильмов. Опубликованная книга, выпущенный в прокат фильм начинают свою собственную жизнь в качестве текста культуры. Поэтому имеет смысл говорить не только о различиях в понимании смысла текста автором и аудиториями, но и об эффекте взаимовлияний текста и контекста социальных, экономических, политических и культурных условий производства фильма, его распространения и восприятия. Устоявшиеся языковые практики, содержательно и тематически определенные формы производства текстов отличаются своими правилами в том или ином научном, профессиональном, культурном сообществе. Такие институциализированные формы и практики называются дискурсами. В исследованиях дискурса именно контекст, а не сам текст является предметом анализа: «Анализ дискурса заключается в том, чтобы реконструировать процессы социальной объективации, коммуникации, легитимации смысловых структур на основе описания практики институтов, организаций соответствующих коллективных акторов и проанализировать социальное влияние этих процессов» [Мещеркина, 2002.

С. 219]. Речь идет о том, что текст анализируется не сам по себе как грамматическая форма, содержащая информацию о фактах, а в качестве социальной репрезентации.

Анализируя контекст, в котором были сняты образы, написаны тексты, рассказаны истории, можно приобрести более глубокое понимание идеологий и конкретных социальных практик. Идеология, культура и политика – это те контекстуальные факторы понимания социальных проблем и практик социальной работы, которые необходимо уметь истолковывать в рамках множественных перспектив, в том числе, этнических, сельских / городских, тех вариаций понимания социальной справедливости, которые производятся социальными группами с совершенно разным социальным опытом. Речь идет не только о сборе фактов 1, но и об анализе характера этих фактов и их источников.

Бессмертный Ю.Л. Что за «Казус» // Казус: индивидуальное и уникальное в истории / Под ред. Ю.Л. Бессмертного, Гогель С. Подготовление к благотворительности // Антология социальной работы / Сост. М.В. Фирсов. М.: Сварогъ-НВФ СПТ, Гренди Э. Еще раз о микроистории // Казус: индивидуальное и уникальное в истории / Под ред. Ю.Л. Бессмертного, М.А. Бойцова. М.: РГГУ, 1997.

Дюльмен Р. ван Историческая антропология в немецкой социальной историографии // THESIS. 1993. № 3.

История российских социальных служб: 300 лет: Хронограф / Под ред. В.И. Жукова, Г.Н. Кареловой. М.: МГСУ, 2001.

Кузьмин К.В., Сутырин Б.А. История социальной работы за рубежом и в России (с древности до начала ХХ века). М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2002.

Мельников В.П., Холостова Е.И. История социальной работы в России: Учеб. пособие. 2-е изд. М.: Маркетинг, 2002.

См. в конце статьи тематический путеводитель интервью нашего проекта «История социальной работы в России» в 2004–2005 годах.

Мещеркина Е. Феминистский подход к интерпретации качественных данных: методы анализа текста, интеракции и изображения // Введение в гендерные исследования. Ч. I / Под ред.

И. Жеребкиной. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2002.

Постернак А.В. История общин сестер милосердия // Благотворительность в России: исторические и социально-экономические исследования. СПб.: Лики России, 2003. С. 311–318.

Пушкарёва Н.Л. Гендерные исследования и исторические науки // Гендерные исследования. Вып. 3. Харьков, 2000.

С. 166–187.

Пушкарёва Н.Л. Гендерный подход в исторических исследованиях // Вопросы истории. 1998. № 6.

Романов П.В. Микроуровень социальной реальности: Возможности междисциплинарного подхода // Социс. 2002. № 3.

Романов П.В. Политика управления социальными службами // Социальная политика социального государства. Н. Новгород:

Изд-во НИСОЦ, 2002. С. 356–367.

Семенова В.В. Качественные методы: введение в гуманистическую социологию. М.: Добросвет, 1998.

Социальная история: Ежегодник. М.: РОССПЭН. Выпуски 1998–2003 гг.

Социальная политика и социальная работа в изменяющейся России / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ИНИОН РАН, 2002.

Томпсон П. Голос прошлого. Устная история / Пер. с англ. М.:

Изд-во «Весь Мир», 2003.

Тощенко Ж.Т. Социология: пути научной реформации // Социс.

1999. № 9. С. 5.

Фирсов М.В. История социальной работы в России: Учеб. пособие для студентов высш. учеб. заведений. М.: ВЛАДОС, 2001.

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.

Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Республика, 1993.

Ярская-Смирнова Е.Р. Профессионализация социальной работы в России // Социс. 2001. № 5. С. 86–95.

Caroli D. Bolshevism, Stalinism and Social Welfare // International Review of Social History. Vol. 48. 2003. P. 27–54.

Greenwood E. Attributes of a Profession // M. Zald (Ed.). Social Welfare Institutions. London: Wiley, 1965. P. 509–523.

Juhбsz B. The Unfinished History of Social Work in Hungary // History of Social Work in Europe (1900–1960): Female Pioneers and their Influence on the Development of International Social Organisations / Ed. by S. Hering and B. Waaldijk. Verlag Leske und Budrich, 2003.

Millerson G.L. The Qualifying Association. London: Routledge & Kegan Pink S. Doing Visual Ethnography. London: Sage, 2001.

Semashko N. Social work in the Union of Soviet Socialist Republics // First International Conference of Social Work, Paris, July 8th – 13th 1928. Vol. 1. Paris: 2, Av.Velasquez, 1929a. P. 533–545.

Semashko N. Social insurance in the Union of Soviet Socialist Republics // First International Conference of Social Work, Paris, July 8th – 13th 1928. Vol. 1. Paris: 2, Av.Velasquez, 1929b. P. 546–554.

Reeser L.C., Epstein I. Professionalization and Activism in Social Work: The Sixties, the Eighties and the Future. New York:

Columbia University Press, 1996.

Примерный тематический гид интервью по проекту «История социальной работы Задачи проекта – реконструировать и сохранить память о событиях советской истории социального обеспечения, социальной защиты, социальной помощи, социального воспитания со слов очевидцев и непосредственных участников интересующих нас практик.

Исследование ведется с опорой на различные источники, среди которых в данном случае предпочтительны интервью с очевидцами и их личные архивы или архивы их организаций, в том числе фото- и киноматериалы, книги приказов, коллекции вырезок из старых газет, старые стенгазеты, хранимые вещи – подарки или просто памятные предметы, личные дневники и т. д.

Перед каждым интервью нужно договориться с информантом об условиях – в том числе вопросах анонимности – нужно или нет скрывать имя? Получить разрешение на анализ данной информации для научных целей. Спросить, нужно ли показать им расшифровку интервью или отчет (возможно, что он будет не скоро, может быть еще через несколько месяцев), спросить разрешение записывать на диктофон. В конце интервью поблагодарить за время, материалы, информацию.

Тематический гид интервью с работниками учреждений социального обеспечения Мы хотим собрать биографические интервью с элементами фокусированного интервью. Прежде всего информанта нужно попросить рассказать о себе, своей жизни, как он (она) себя помнит, с самого детства.

Можно задать такие вопросы: Расскажите, пожалуйста, мне о Вашей жизни все, что Вы помните, начиная с самого детства. Где Вы жили, в Саратове? Вспомните, пожалуйста, какой-нибудь яркий эпизод из Вашего детства.

Информант может рассказать обо всей жизни в виде единой истории.

Затем важно вернуться к моменту начала работы респондента в социальной сфере.

Вот что нас интересует в деталях (по каждому пункту нам нужны истории, а не просто краткие односложные ответы):

1. Прежде всего, что это была за организация, где находилась, когда была и зачем образована, для решения каких задач.

Фотографии этой организации. Ее примерный план. Как определялось тогда социальное обеспечение (социальное обслуживание, социальная защита). Подотчетность и подчиненность организации, где работал информант: к кому относилась организация, кому подчинялась, с какими организациями взаимодействовала (местный уровень, областной, союзный). Были ли случаи взаимодействия с общественными организациями. Женотделы. Организации инвалидов. Что знали и что думали о зарубежной социальной защите.

2. Что за люди работали в организации – откуда они приходили, как их подготавливали, были ли инструктажи, какие-то семинары или курсы, можно ли найти программы этих курсов или инструкции. Были ли вообще проблемы с кадрами, была ли текучка, достаточное ли вознаграждение было за труд работников.

Были ли младшие по должности сотрудники, которые занимались социальной работой, посещали людей на дому или принимали их в учреждении. Что именно входило в их обязанности.

Вопросы следует корректировать по ситуации в зависимости от того, работали ли информанты на низовых должностях в социальной сфере или занимали начальственные посты.

Можно задать такие вопросы: Вспомните, пожалуйста, как получилось, что Вы стали работать на этой должности? Помните ли Вы, с какими проблемами приходилось тогда иметь дело лично Вам? Вашей организации? Чему нужно было прежде всего учиться? А когда приходили новички, чему их нужно было учить?

Кто это обычно делал? Откуда приходили новые служащие?

3. Описание повседневной работы, рутины, каждодневного труда, то есть, что было обычным делом, как строилась работа, по каким правилам. Найти соответствующие примеры.

Можно задать такие вопросы: Не могли бы вспомнить любой день из Вашей работы в тот период? Как бы выглядел обычный, типичный день Вашей работы? Во сколько Вы выходили из дома? С чего начинался рабочий день? Кто конкретно и что конкретно делал? Как были устроены обеденные перерывы, если вообще были? С кем приходилось встречаться, по каким вопросам? Как одевались (социальные) работники? Использовалась ли какая-либо форма (униформа)? Здания, комнаты, столы – как они выглядели? Яркие истории, воспоминания.

4. Исключения из правил – праздники, исключительные и из ряда вон выходящие события, нарушения правил и их последствия. Привести примеры.

Можно задать такие вопросы: Могли бы Вы вспомнить какие-то случаи, которые запомнились, может быть какое-то из ряда вон выходящее событие. Что случилось благодаря или из-за этого события? Как Вы оцениваете то событие сейчас?

Кто контролировал работу сотрудников? Как? Кто контролировал Вашу работу? Как осуществлялся этот контроль?

5. Как было предписано себя вести людям, работающим в такой организации (смыкается с п. 1), и какие были нарушения правил в положительном смысле (здесь интересно, что именно респондент считает положительным и отрицательным нарушением правил) и отрицательном смысле, какие за эти нарушения были санкции. Привести примеры.

Можно задать такие вопросы: Были ли тогда в социальной сфере люди, которые как-то выделялись или вели себя не так, как считалось нужным? Можете ли вспомнить примеры, когда поведение каких-то работников Вас восхищало? Удивляло? Возмущало?

6. Как была устроена система социальной защиты, особенно нас интересует повседневная работа тех, кто эту систему представлял.

Как именно оказывалась помощь? По каким принципам?

Кто и что делал, чтобы оказывать помощь? Каким людям оказывалась помощь, были ли среди них те, кто претендовал на помощь, но помощь ему оказать было нельзя? Что Вам казалось несправедливым? Приходилось ли с чем-то бороться?

Сопротивляться чему-то? «Пробивать» что-то новое? Если Вы пытались что-то новое пробивать, то с какими трудностями, с каким сопротивлением сталкивались?

7. Гендер в истории соцобеспечения и соцобслуживания.

Кого больше было в организации – женщин или мужчин? Почему? К чему были готовы или допускались женщины, что поручалось женщинам? Что поручалось мужчинам? Почему? Кому больше приходилось помогать – женщинам или мужчинам? Почему? Среди пользователей услуг организации какие были женщины, какие были мужчины?

«ИСТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ

ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ В 1900–1960 ГОДЫ».

ОБЗОР МЕЖДУНАРОДНОГО СРАВНИТЕЛЬНОГО

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ПРОЕКТА

Предпосылкой к исследованию, описанному в этой статье, послужила работа сети исторических исследований в области гендера и социальной работы, основанная осенью 2001 года профессором Сабиной Геринг (Университет Зигена, Германия) и профессором Бертеке Ваальдик (Утрехтский Университет, Нидерланды). Эта сеть – свободная добровольная ассоциация исследователей, к которой может присоединиться любой, кто проявляет интерес к указанной теме. Основная цель Статья основывается на различных неопубликованных материалах проекта, предоставленных членами координационного комитета: проф., доктором Сабиной Геринг, Университет Зигена, проф., доктором Бертеке Ваальдик, Утрехтский университет, доктором Куртом Шильде, Университет Зигена и самим автором. Автор благодарит своих коллег за разрешение свободно использовать эти материалы.

сети состоит в том, чтобы расширить контакты и сотрудничество исследователей 1, и в настоящее время сеть насчитывает более 100 членов из 29 стран. На ежегодных конференциях и через информационные бюллетени и публикации 2 осуществляется междисциплинарный обмен, причем диапазон профессий участников сети – от социальной работы до истории, социологии, педагогики, гендерных исследований.

Работа над исследовательским проектом «История социальной работы в Восточной Европе в 1900–1960 годы», о котором пойдет речь в данной статье, была начата при поддержке Фонда Фольксваген в октябре 2003 года. К сравнительному исследованию нас побудили результаты анализа следующих факторов. Вся Европа сегодня сталкивается с серьезными сокращениями в социальном секторе в результате общих изменений в социальной политике. Эти изменения – реакция на экономическую глобализацию, с одной стороны, и затраты на европейскую унификацию – с другой. Социальные риски и социальные затраты, повышающиеся вслед за этим процессом, не могут быть преодолены на национальном уровне, а возможно даже и на европейском 3. Но установленное требование сотрудничества и «социальной унификации» сталкивается с весьма различающимися, даже противоположными концепциями социальной работы и политики в европейских странах. До осознания необходимости обсудить, насколько эти понятия согласованы между собой или дополняют друг друга, еще довольно далеко.

Для того чтобы это сделать, мы сначала должны изучить исторические и политические причины строительства систем социального обеспечения в различных европейских странах. Национальные системы социального обеспечения и социальные системы в более широком смысле в Европе находились под влиянием различных религий, экономических идеологий и политических доктрин, а также повседневных практик людей, их наБолее подробно см. веб-сайт проекта: www.sweep.uni-siegen.de History of Social Work in Europe (1900–1960): Female Pioneers and their Influence on the Development of International Social Organizations / Sabine Hering, Berteke Waaldijk (Eds.). Opladen: Leske und Budrich, 2003 (Опубликовано на англ. и нем. языках).

Очень популярная и широко обсуждаемая тема, доказывающая это, – внутриевропейская миграция рабочей силы, второй вопрос – беженцы из неевропейских стран.

строений и образцов поведения, составляющих неформальные структуры любого общества. Дополнительные знания могли бы прояснить для нас то, каким образом на организацию европейских социальных систем повлияла социальная работа.

Поскольку наше знание истории социальной работы почти исключительно основано на ее развитии в Западной Европе, мы посчитали необходимым расширить географические и политические рамки исследования, чтобы включить в качестве участников быстро изменяющиеся восточноевропейские страны и иметь возможность изучить становление их социальных систем и концепций. Таким образом, наша цель состояла в том, чтобы определить различные аспекты воздействия социальной работы на общество. Мы выделили следующие наиболее важные тематизации исследования.

Во-первых, социальная работа выступает в качестве двигателя профессионального решения социальных проблем. Профессионализация социальной работы происходила различными способами: развитие и осуществление профессиональной подготовки социальных работников; установление стандартов социальной работы; формирование идентичности особой профессиональной группы; стимулирование систематических исследований в области социальных проблем; побуждение политической власти находить инструменты для решения социальных проблем и др. Следовательно, вкладом социальной работы в будущее объединение Европы могут стать решения, являющиеся результатом длительного и богатого опыта работы по урегулированию социальных конфликтов.

Во-вторых, социальная работа представляет собой модель гендерного плюрализма. В отличие от политики, экономики, культуры область социальной работы – это по преимуществу область деятельности женщин. Что касается социальной работы как профессии, она в течение довольно долгого времени оставалась почти исключительно женской профессией и до сих пор остается таковой. Но это, в отличие от большинства областей, где доминируют мужчины, ни в коем случае не означало, что мужчины были полностью исключены или им не разрешалось оказывать влияние на ее развитие. Это одна из редких возможностей, где может исследоваться и анализироваться сотрудничество обоих полов. По этой причине социальная работа может внести существенный вклад в понимание гендерной интеграции, которая выступает важной политической задачей в современной Европе.

В-третьих социальная работа – это «профессия борьбы за права человека». Социальная работа всегда имела двуликую сущность: с одной стороны, доброе лицо милосердия и благосостояния, солидарности с нуждающимся и умение делать добро, а с другой стороны, суровое лицо социального контроля, оценки «достойности» нуждающихся людей, проверки быта, привычек, домашнего хозяйства, воспитания, и это касается не только приверженцев жестокой политики евгеники.

Именно эта двуликая сущность заставила социальных работников очень тщательно обсуждать свои обязанности и обязательства и устанавливать высокие этические стандарты. Социальная работа часто становится голосом общественности, тесно сотрудничая с работниками здравоохранения и священнослужителями, критикуя социальные проблемы и пути их решения. Поэтому ее вклад в будущее Европы – сделать жизнь населения достойной, способствуя распространению общечеловеческих ценностей и соблюдению гражданских прав.

В-четвертых, социальная работа происходит из среды общественных движений. Социальная работа исторически была очень тесно связана с изменениями в обществе. Неудивительно, что она укоренена в различных общественных движениях, в особенности, в женском движении. Нередко лидеры женского движения становились пионерами социальной работы или проявляли политический интерес к социальным проблемам.

Они основывали школы социальной работы, инициировали междисциплинарное и международное сотрудничество в области социальной работы и т. д.

Другими социальными практиками, важными для развития социальной работы, были различные религиозные кампании и реформаторские и политические движения, например рабочее и освободительное движение в Польше. На протяжении ХХ столетия социальная работа была более или менее близко связана с другими общественными движениями, такими как движение сеттлментов 1 или движения за мир.

Движение сеттлментов (settlement movement) зародилось в Англии в начале 1880-х годов и через несколько лет было подхвачено в США, где просуществовало вплоть до Великой депрессии. Женщины и мужчины из среднего класса добровольно жили и работали в сеттлментах – негосударственных организациях социального обеспечения, которые устраивались в жилых Поэтому координирование и поддержка общественных движений, нацеленных на улучшение жизни народов, – это одна из тех задач, которые могла бы взять на себя европейская социальная работа.

В-пятых, социальная работа выступает посредником в конфликтах культур. Социальная работа во многих странах была той профессией, которая первой вскрывала и анализировала проблемы и недостатки, являющиеся результатом конфликтов культур. Поэтому социальная работа часто использовалась как мост, воздвигнутый над пропастью между господствующим обществом и отверженными группами, что можно нередко встретить в обществах с разными культурами, или, как во многих странах в 1960-е годы, для того, чтобы справиться с проблемами рабочей миграции со всеми спровоцированными ею культурными конфликтами. Поэтому и сегодня социальная работа могла бы играть важную роль в ведении переговоров и преодолении культурных столкновений и конфликтов, которые потенциально ожидаются в течение процесса европейского объединения. Социальная работа могла бы способствовать партнерскому диалогу различных культур, признанию и принятию прав других.

Каким образом исследование истории социальной работы может способствовать прояснению данных тематических областей?

Прежде всего, известные на сегодня исследования имеют недостатки, которые сами по себе требуют изучения. Но кроме того, следует признать, что в течение первой половины ХХ столетия социальная работа в Восточной и Западной Европе имела много общего: интенсивное международное сотрудничество способствовало формированию общих знаний и понятийного аппарата. В настоящее время социальная работа могла бы обратиться к решению этих проблем, что могло бы внести свой вклад в строительство европейской социальной системы.

домах бедных городских кварталов. Лидеры движения видели свою миссию в социальном реформировании и надеялись улучшить жизнь бедных семей, оказывая им различную помощь и услуги (от клубов и детских лагерей до молочных кухонь и детских поликлиник). – Прим. ред.

Если проанализировать упомянутые международные контакты, то станет ясно, что восточноевропейские страны имеют свои собственные традиции социальной работы, которые могут вдохновить наших современников внести особый вклад в построение европейской социальной системы, которая бы наиболее полно учитывала уроки собственной истории.

Серьезное историческое исследование социальной работы в Восточной Европе демонстрирует, что в отличие от Западной Европы, она представляет более разнообразную картину:

социальные системы были не только разработаны на основе различных политических идеологий и находились в их власти, но также испытывали влияние пока еще не до конца осмысленного разнообразия религиозных и культурных течений, которые формируются во многом независимо от политических границ.

Реализация исследовательского проекта Исследование было запланировано провести в течение двух лет, начиная с октября 2003 года. Руководители проекта – профессор Университета Утрехта Бертеке Ваальдик и профессор Университета Зигена Сабина Геринг, а также и два координатора из Университета Зигена. Восемь национальных исследовательских групп, от двух до пяти человек каждая, представляют университеты или другие исследовательские учреждения (страны-участницы: Болгария, Венгрия, Латвия, Польша, Румыния, Россия, Словения, Хорватия).

Исследователи начали работу с января 2004 года и продолжали ее в течение 18 месяцев. Все члены национальных команд были приняты на работу заранее, а сотрудничество с исследовательскими учреждениями было налажено заблаговременно.

Во время подготовительного периода немецко-голландская команда координаторов провела основную организационную работу, включая создание веб-сайта и проведение первой встречи участников. В ходе проекта были проведены три конференции для всего штата, не считая первоначальную встречу, промежуточную и завершающую конференции. Помимо этого, каждая национальная команда организовала конференцию на национальном уровне.

На протяжении всего проекта задачи национальных команд состояли в том, чтобы работать в архивах, брать интервью у очевидцев, собирать и оценивать вторичную литературу и другие материалы, например плакаты, фильмы и фотографии. Они отсылали промежуточные отчеты каждые три месяца и написали заключительный доклад приблизительно на 50 страниц, включающий приложения в виде переведенных документов – всего около 100 страниц. И последнее, но немаловажное: они участвуют в заключительной конференции и в международных публикациях проекта, а также публикуют полученные ими данные на национальном уровне.

Промежуточный и заключительный доклады должны быть представлены на веб-сайте проекта, также как и переведенные документы. «Кто есть кто в восточноевропейской истории социального обеспечения» – эта презентация биографических заметок должна быть также представлена на вебсайте, наряду с глоссарием по социальной работе, являющимся сводом самых важных технических терминов, используемых в исторических контекстах социальной работы на датском, немецком, английском и французском языках и языках восьми стран-участниц.

Дальнейшие планы печатных публикаций включают заключительный доклад и сборник кейсов с отобранными каждой страной статьями (его рабочее название: «Нужда и забота – взгляды на начало профессионального социального обеспечения в Восточной Европе», публикация намечена на сентябрь 2005 года).

Общие цели Главная цель этого исследования – выяснить, какие экономические и политические условия, а также религиозные, культурные и этические нормы оказали влияние на формирование социальных систем в странах – участницах проекта с особым акцентом на аспекте преемственности и ее нарушении.

Специфические цели этого исследования: 1) реконструкция национальной общественной истории социального обеспечения в восьми восточноевропейских странах; 2) сравнение различных параметров социального обеспечения в восточноевропейской истории; 3) объединение восточноевропейской истории социального обеспечения с историографией социального обеспечения западноевропейских государств.

Задачи и вопросы исследования Можно выделить следующие задачи и вопросы исследования:

Открытие заново национальной истории социального обеспечения: какой комплекс условий и воздействий оформило развитие социальной работы в течение трех периодов, выделенных исследовательским проектом.

Как определялись и оценивались социальные проблемы, и как определялись категории целевых групп социальной работы.

Тщательное описание фактической социальной работы и социальных работников (любое проявление системы социального обслуживания начиная с базовой общинной самопомощи в сельской местности до высокодифференцированных профессиональных услуг).

История профессии и профессионализма: пункты перехода от самоусовершенствования и индивидуального социального обеспечения до профессиональных действий.

Сравнительные аспекты / вопросы для межнационального исследования:

o Каковы отправные точки развития в этих нескольких o Изменяются ли политические и юридические условия и результаты их воздействия?

o Как определялись взаимоотношения социальной политики и социальной работы?

o Что общего и различного в инфраструктурах культуры?

o Где находятся точки соприкосновения характеристик и воззрений главных действующих лиц и чем они отличаются?

o Каковы промежуточные формы профессионализма?

o Каковы различия в социальном прогрессе / регрессе?

Включение истории социального обеспечения в Восточной Европе в паневропейскую структуру развития социальной работы; вопросы для межнационального исследования:

o Какая терминология используется в странах? Можем ли мы создать глоссарий унифицированной терминологии для существующего в данный момент разнообразия терминов, который удовлетворил бы и восточно- и западноевропейские потребности?

o Какое значение имеет реконструкция восточноевропейской истории социального обеспечения для сравнительного исследования во всей Европе?

o Каковы последствия, в частности, теоретических дискурсов и классификаций и используемых категорий?

o Каковы последствия для возможного взаимного сотрудничества в области социальной работы?

o Каковы общие корни, на которые будущее «европейское общественное социальное обеспечение» могло бы o Есть ли определенная европейская история социального обеспечения, отличная от развития на других континентах?

Избранные периоды Для исследовательского проекта был выбран период между 1900–1960 годами, поскольку он включает три важных этапа в восточноевропейской истории вообще и в сфере социальной работы в частности.

1900–1918 годы: Восточная Европа первой оказывается под влиянием трех мощных режимов: царская Россия, Австро-Венгерская монархия и Пруссия, но затем, в течение Первой мировой войны, ситуация быстро меняется. В ту эпоху система социального обеспечения характеризуется различными индивидуальными формами еще непрофессионального социального обеспечения. Война послужила в некотором смысле толчком для развития социальной работы, потому что возникла потребность в систематической и всеобъемлющей помощи, чтобы справиться с такими последствиями войны, как инвалиды войны, перемещенные лица, эпидемии, бедность и другие.

1919–1945 годы: для большинства восточноевропейских стран это период автономии. Можно найти большое разнообразие политических систем: советские республики, демократические государства, авторитарные режимы. В этот период можно обнаружить первые профессиональные проявления социального обеспечения в форме сотрудничества между государственными и неправительственными организациями (церкви и гражданские ассоциации).

1945–1960 годы: Восточная Европа находится под доминирующим влиянием СССР. Эта эпоха характеризуется резким сокращением частного социального обеспечения и социализацией социальной работы в ее самых элементарных аспектах. Определение социальных проблем и целевых групп также подвергается радикальным переменам.

Выбор стран-участниц Поскольку провести исследование по всей Восточной Европе было затруднительно, мы остановились на национальных / региональных представителях истории социального обеспечения. В исследовательский проект вошли следующие страны: Болгария, Хорватия, Венгрия, Латвия, Польша, Румыния, Россия и Словения.

Мы старались учитывать следующие аспекты:

исторические регионы Северо-Востока, Юго-Востока Европы, Восточной и Центрально-Восточной Европы;

различные условия для создания государства и нации, в особенности, распадающегося государства или нации (основная модель этого явления – Польша);

сочетание этнической и социальной иерархии (как в Латвии);

роль определенной группы людей в процессах модернизации;

полиэтническое население в различных государствах, их политика по отношению к меньшинствам;

национальная политика в многонациональном государстве.

Критерии выбора объектов исследования являются результатом исходных данных, упомянутых выше:

Россия включена не только как преемник Советского Союза и, таким образом, как самая важная и самая влиятельная власть в Восточной Европе, но и как единственная страна, которая после свержения царизма, с его относительно слаборазвитым социальным обеспечением, начиная с 1917 года осуществила переход к социалистическим принципам социального обеспечения. Эти принципы претерпели различные важные изменения в период сталинизма в 1930-е годы, во время Второй мировой войны и в послевоенные годы. Советский Союз со своей системой социальной политики, сформированной в 1950-х годах, служил образцом для всех других государств Восточного блока.

Болгария и Румыния представляют разнообразную балканскую историю: в 1878 году Болгария стала первым княжеством, отдающим дань, и независимым королевством в году, которое проводило политику поликультурной и религиозной терпимости. Внутренняя политика Румынии, начиная с ее независимости в 1878 году, характеризовалась сильно развитым антисемитизмом, с одной стороны, и гегемонной структурой, основанной на религии и феодализме, – с другой.

Соответственно, эти две страны по-разному относились к своим меньшинствам и их правам. Развитие социального обеспечения находилось под сильным влиянием понятий милосердия доминирующих конфессий (католической церкви в Румынии и православной церкви в Болгарии). После года оба государства радикально изменили свои прежние традиции социального обеспечения. Социальная работа была полностью национализована, нерешенные социальные проблемы стали «невидимыми».

Словения и Хорватия были выбраны для участия в сравнительном проекте, так как они, имея общую историю (когда-то они обе были частью Габсбургской монархии и позже Югославии), пошли по различным путям развития. Хорватия имела ведущую роль в строительстве системы социального обеспечения, которая находилась под влиянием церкви, с одной стороны, но была модернизирована и приобрела более профессиональный характер благодаря вкладу женского движения, с другой стороны. Эти страны выиграли благодаря независимому курсу Тито, став после 1946 года народными республиками в составе федеративной Югославии, что позволило им открыть факультеты социальной работы в 1950 году, в то время как на всей территории Восточной Европы такой подготовки не велось.

Польша и Венгрия имели большую значимость как политические и культурные силы, с одной стороны, но испытали притеснение и зависимость – с другой. Оба этих фактора – прежняя значимость и опыт поражения – сформировали историю социального обеспечения в обеих странах. Польша представляет уникальную ситуацию, когда нация, полностью раздробленная как государство, находилась до 1918 года под влиянием трех различных традиций социального обеспечения – прусской, российской и австрийской. Австрийский стиль «Gemeindepfleger» (community guardian = специалист по работе с местным сообществом) был моделью для социальных работников до тех пор, пока в 1907 году первая стадия профессионализации не разделила социальную работу и социальную педагогику (аналог немецкой традиции).

В Венгрии такое развитие профессиональных структур началось лишь в 1920-х годах. Структуры социального обеспечения были радикально национализированы в 1950-х годах, тогда как в Польше конфессиональная социальная работа выжила благодаря сильному влиянию католической церкви.

Латвия, несмотря на наличие дворянства немецкого происхождения, находилась под российским влиянием до 1918 года. После 1905 года усилившееся рабочее движение внесло свой вклад в переход к конституционной монархии. В 1920 году Латвия стала демократическим государством с социал-демократическим правительством во главе.

Большинство населения было протестантским. До этого момента довольно слабое общественное и конфессиональное социальное обеспечение было усилено несколькими указами по развитию социального обеспечения. В 1934 году Латвия стала так называемой авторитарной республикой с ограниченными парламентскими полномочиями. После нападения Германии на Польшу советские войска вошли в страны Прибалтики, которые с 1941 по 1944 год оказались оккупированы Германией, а после победы СССР в войне были включены в состав Советского Союза.

Период исследования: 1900–1918 годы В начале столетия Латвия и Россия развивали систему социального обеспечения в условиях царизма. Система социального обеспечения Словении и Хорватии определялась Австро-Венгерской империей. Это характерно и для Венгрии, хотя она имела относительно большую автономию на этом уровне, и частично характерно для Румынии и Болгарии.

Польша представляет уникальную ситуацию из-за своего дробления, так как ее система социального обеспечения формировалась по моделям царской России, Габсбургской монархии и Пруссии.

Период исследования: 1919–1945 годы Период между войнами начался и закончился для рассматриваемых стран в разное время, но примерно можно установить границы с 1919/1920 годов до 1939–1942 годов.

В этот период все страны развивали профессиональные формы и учреждения социальной работы. Это означало, что большинство из них стремились изменить сложившиеся системы, чтобы отделить их от «чужеродных» структур. Румыния, Польша, Болгария, Венгрия и Латвия – все эти страны стали независимыми государствами после 1918 года, а Латвия впервые в своей истории.

Все они пытались создать свою собственную социальную систему и, в целом, отвергали существующие до этого модели. Польша должна была справиться с интеграцией трех различных систем. Все эти новые независимые государства имели существенную долю этнических меньшинств. Словения и Хорватия стали частями образованного многонационального государства (Югославии) и поэтому в течение этого периода в плане социального обеспечения развивались одинаково. Россия подверглась радикальному политическому изменению и стала Союзом Советских Социалистических Республик. Будучи многонацио-нальным государством с давними традициями, она получила совершенно новый политический и экономический порядок и сильно изменившийся общественный уклад.

Во время Второй мировой войны ситуация в этих странах резко изменилась. Большинство из них было оккупировано и иногда даже имело дело со сменяющими друг друга оккупантами. Поэтому большинство стран не контролировало свои внутренние дела и испытывало оккупацию (более того, пострадало от нее).

Период исследования: 1945–1960 годы После Второй мировой войны большинство стран, включенных в исследование, стало членами Восточного блока.

Их интеграция в эту политическую систему прошла различными путями, но в основном была абмивалентной. Латвия стала советской республикой, Румыния и Болгария заимствовали аналог советско-российской системы. Польша и Венгрия стали членами стран Варшавского договора, но развивались несколько отдельным путем, тогда как Югославия (включая Словению и Хорватию) объявила независимый курс социализма. Поскольку развитие социальной политики внутри Советского Союза прервалось в военные годы, в первые послевоенные годы она испытала некоторую дезориентацию. С начала 1950-х годов положение изменилось благодаря строгой и радикальной политике национализации. Различные воззрения в области политики социального обеспечения демонстрировали Советский Союз и народная Республика Югославия.

Сравнительные вопросы – некоторые гипотезы Наше понимание происхождения современной социальной работы тесно связано с прогрессом промышленности и развитием гражданского общества. Во всей Западной Европе это закончилось созданием структур-близнецов – государст-венного / общественного социального обеспечения и частно-го / свободного / добровольного социального обеспечения. Если обратить внимание на историю социального обеспечения в Восточной Европе, то можно обнаружить новые категории анализа.

Первые признаки этих новых категорий примерно можно определить следующим образом:

Первый признак: оккупация и независимость – последствия для развития социального обеспечения Из шестидесяти лет истории, охваченных исследованием (1900–1960), большинство восточных и большинство юговосточно-европейских государств не являлись независимыми в течение четырех десятилетий. Вначале они находились непосредственно под иностранным правлением – большинство из них вплоть до 1920 года и в течение Второй мировой войны. После 1945 года они находились под доминирующим влиянием Советского Союза, хотя это влияние приобретало различные формы в разных странах.

Западной Европе ситуация длительной оккупации и иностранного правления не известна, хотя борьба за национальную свободу велась и ранее, в XIX столетии (в настоящее время есть несколько исключений: длительный конфликт в Северной Ирландии и сепаратистское движение этнических меньшинств в Испании, Франции и Бельгии). Длительная оккупация, например Нидерланды под испанским игом, осталась в далеком прошлом. Только в течение Второй мировой войны большое число западноевропейских государств испытало несколько лет иностранного правления в период немецкой оккупации (Австрия, Бельгия, Дания, Франция, Нидерланды, Норвегия и некоторые другие).

Поэтому Восточная Европа имела совершенно иной путь развития в аспекте национальной и государственной идентичности. Следует различать государство / правительство / уч-реждения (где в течение большего времени преобладало иностранное правление), с одной стороны, и нации / общества / культуры (самоуправляемые, насколько это возможно) – с другой. Это различие имеет очень сильное влияние на отношения между установленной государственной / общест-венной и бесплатной / коммерческой структурами системы социального обеспечения. Таким образом, Восточная Европа представляет это отношение не как консенсус, что является отличительной чертой для Западной Европы, а как «противоречивый баланс»: общественное социальное обеспечение как форма притеснения и контроля и частное социальное обеспечение как форма сопротивления или защиты своих прав. Индикаторы проверки этой гипотезы в Восточной Европе – перевороты в 1919/20 годы (как правило, приводящие к независимости) и в 1930-х и 1940-х годах (ведущие назад к иностранному правлению).

В западноевропейской историографии мы подразумеваем, что отношение между общественными и частными учреждениями основываются на согласии. Возникает вопрос, реалистично ли считать сегодня эти отношения как добровольные или же есть признаки конфликта, например, в Германии, где акцент на субсидиарном принципе (предоставление неправительственным организациям определенных привилегий) 1 может рассматриваться как своего рода предотвращение доминирующей роли государства.

Второй признак: индустриализация и сельская жизнь – каковы корни структур социального обеспечения?

Массовая индустриализация не играла в Восточной Европе, как это было в ее западной части, ведущую роль двигателя современного общества и, следовательно, социального обеспечения. Конечно, с началом индустриализации росли города в некоторых странах (например, в Латвии). Это верно так же, как и то, что впервые именно в больших городах появилось много учреждений, благодаря которым проблемы обедневшего населения, проживающего в трущобах, получили должное внимание. Но не нужда жителей трущоб больших городов (как, например, в Манчестере в Англии) стала реальным вызовом для развития социальной работы в Восточной Европе, а стремление к лучшей жизни в сельских районах, потому что в Восточной Европе перенаселенность была проблемой не города, а села. Просвещению жителей сельской местности посредством образования, социальной гигиены и социального обеспечения уделялось намного больше внимания, чем в Западной Европе, где внимание концентрировалось на городских проблемах индустриального общества.

Субсидиарность – принцип, лежащий в основе распределения полномочий между акторами, находящимися на разных уровнях власти, означающий, что управление осуществляется на возможно более низком уровне, когда это целесообразно. – Прим. ред.

Как видим, социальная работа в Восточной Европе с самого начала развивалась в рамках абсолютно других структур, что и объясняет, почему (по крайней мере, в ЮгоВосточной Европе) история социального обеспечения является также и областью этнологического исследования.

Термины «семья», «соседи», «клан» являлись важными отправными точками. Это способствовало переоценке мнения западных исследователей о сельских районах как менее важных для истории профессии, которое в свое время привело к недостаточному количеству и качеству исследований негородских контекстов социальной работы.

Третий признак: религиозные сообщества, государство и меньшинства – союзы благосостояния или сепаратизм благосостояния?

Восточноевропейские нации и общества относятся к мультикультурным, полиэтническим, мультирелигиозным и даже многонациональным (например, Советский Союз или Югославия), что не характерно в такой степени для Западной Европы. Наличие большого разнообразия религий показывает, что в Восточной Европе сильное влияние имели несколько таких конфессий и религий, которые в Западной Европе или не существовали, или считались маргинальными: православие, ислам и иудаизм. Это приводит к следующим предположениям.

Восточноевропейская социальная работа находилась под влиянием религиозных мотиваций и доктрин, причем не только католических или протестантских принципов.

Кроме того, отношение между конфессиями или религиозными сообществами и государством различно: особенно это важно учитывать в аспекте общественной деятельности мусульман и иудаистов, так как они выступают меньшинствами. Судя по их отношению к государству, можно заключить, что такие организации социального обеспечения скорее принадлежат к сепаратистской системе социального обеспечения, чем являются частью альянса между государством и церковью на общенациональном уровне (как, например, католическая церковь в Польше или англиканская в Великобритании ).

Но если проанализировать отношения на региональном или даже местном уровне, то картина может быть совершенно противоположной: здесь можно обнаружить, что религиозные организации нередко могут быть партнерами государства. Следовательно, необходимо более тщательно обсудить роль религиозных сообществ в социальном обеспечении и социальной работе на местном уровне.

Четвертый признак: расширенное определение социальной работы Множественные и интенсивные взаимосвязи между социальной работой и другими профессиями в Восточной Европе, особенно с образовательной системой (обучение преподавателей для социальных работников в сельских районах) или системой здравоохранения (обучение медицинских помощников для решения вспомогательных проблем) являются теми дополнительными интересными особенностями, которые могут привести к более широкому определению социальной работы, чем то, которое распространено в Западной Европе. Сочетание различных квалификаций раздвигает пределы социальной работы. Акцент на различении между «социальной работой» и другими профессиями, дабы защищать собственные профессиональные области, иногда приводит к тому, что в западноевропейской социальной работе потребности клиентов считаются вторичными. Из восточноевропейского примера в процессе исследования мы узнали, что «социальная работа» может выполняться представителями других профессий. Для будущего проекта социальной политики и практической социальной работы тем самым важно пересмотреть необходимость размежевания социальной работы с другими профессиями.

Выводы и нерешенные вопросы Воображаемая отсталость, присущая с западной точки зрения, социальному развитию в Восточной Европе, является ошибочным представлением. История социальной работы особенно ярко показывает, что восточноевропейский путь ее развития значительно расширяет и заставляет пересмотреть сложившиеся представления о профессии. Необходимо указать и на неблагоразумие размежевания истории социальной работы на восточно- и западноевропейскую, особенно с точки зрения общего будущего европейской социальной работы.

Общее впечатление, появившееся в результате этого проекта:

даже если сейчас и можно сделать некоторые выводы, открывшаяся перед нами область исследования настолько широка, что ставит еще больше вопросов и задач, требуя дальнейшего их решения в будущем.

Пер. с англ. Н.А. Бексаевой, под ред. Е.Р. Ярской-Смирновой

ГЕНДЕРНАЯ ИСТОРИЯ И ИСТОРИЯ

СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ КАК НАПРАВЛЕНИЯ

СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ»



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
 
Похожие работы:

«Война против России и русский плен. Заметки обер-лейтенанта Фридриха фон Фуртенбаха 1812-1813 гг. Пензенский государственный педагогический университет им. В.Г. Белинского. Пенза, 2008 © Web-публикация - военно-исторический проект Адъютант! http://adjudant.ru Первая публикация: Фуртенбах Ф., фон. Война против России и русский плен / Подготовка публикации, предисловие и комментарии С.В. Белоусова и С.Н. Хомченко, пер. с нем. А.А. Кузнецова. Пенза, 2008. Белоусов Сергей Владиславович – заведующий...»

«СОВЕТ ЕВРОПЫ DGIV/EDU/HIST (2001)13 Семинар Новые подходы к подготовке и изданию учебников по истории в Российской Федерации Владивосток, Российская Федерация 21 –23 мая 2001 года Материалы Страсбург СОДЕРЖАНИЕ I. ВВЕДЕНИЕ II. ОТЧЕТ ГЕНЕРАЛЬНОГО ДОКЛАДЧИКА III. ТЕКСТЫ ВЫСТУПЛЕНИЙ ЭКСПЕРТОВ СОВЕТА ЕВРОПЫ. 39 IV. ТЕКСТЫ ВЫСТУПЛЕНИЙ ЯПОНСКИХ ЭКСПЕРТОВ V. ТЕКСТЫ ВЫСТУПЛЕНИЙ РОССИЙСКИХ ЭКСПЕРТОВ. 68 VI. ПРОГРАММА СЕМИНАРА VII. ОТЧЕТЫ РАБОЧИХ ГРУПП VIII. СПИСОК УЧАСТНИКОВ -5I. ВВЕДЕНИЕ Надо...»

«1 Леонид Кучеренко Главы из воспоминаний об Одессе 60-х – начала 70-х годов Когда уходит детство. Земную жизнь пройдя до половины, я очутился. Данте Божественная комедия Наверное, к каждому из нас, рано или поздно, приходит желание вспомнить прошлое. Со временем многое забывается, особенно плохое, такова особенность человеческой памяти. Может, поэтому у всех народов так живучи мифы о некоем Золотом веке, когда всем было хорошо, когда все были счастливы? Самые радостные воспоминания,...»

«У Германтов Марсель Пруст В поисках утраченного времени #3 Роман У Германтов продолжает семитомную эпопею французского писателя Марселя Пруста В поисках утраченного времени, в которой автор воссоздает ушедшее время, изображая внутреннюю жизнь человека как поток сознания. Марсель Пруст У Германтов Леону Доде[1 - Роман посвящен Леону Доде (1867–1942), французскому литературному критику, романисту, мемуаристу и публицисту, одному из ближайших друзей Пруста. Сын знаменитого писателя Альфонса Доде,...»

«От составителя Хронологический указатель содержит библиографию трудов доктора исторических наук, профессора Светланы Михайловны Дударенок. В библиографию включены научные, научнометодические, научно-популярные работы. В пределах каждого года книги и статьи располагаются в алфавитном порядке заглавий. Знаком * отмечены работы, не зарегистрированные Российской книжной палатой или не сверенные de visu. Именной указатель содержит фамилии соавторов в алфавитном порядке. Приносим искреннюю...»

«ФИНАНСОВЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ Вит. В. Ковалев заместитель начальника планово экономического отдела холдинговой компании ЭГО Холдинг (С. Петербург) ЛИЗИНГ: ПРОБЛЕМА ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ УПОРЯДОЧЕННОСТИ В течение ряда последних лет лизинг стал популярной темой в научных ис следованиях, что нашло отражение в ряде учебно методических работ и моно графий, характеризующих и описывающих его с точки зрения права, экономи ки, финансов, бухгалтерии и т. д. В большинстве работ экономического направ ления безусловно...»

«ИНСТИТУТ ИСТОРИИ, АРХЕОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ ДНЦ РАН ДЖАЛАЛ АД-ДИН МУХАММАД РУМИ МАСНАВИ-ЙИ МА‘НАВИ (ПОЭМА О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ) ВТОРОЙ ДАФТАР Санкт-Петербург УДК ББК ЭИздание осуществлено при поддержке Культурного представительства при посольстве Исламской Республики Иран в Москве Утверждено к печати Ученым советом Института истории, археологии и этнографии Дагестанского Научного Центра РАН О т в е т с т в е н н ы й р е д а к т о р — М. М. Гасанов Р е д а к ц и о н н ы й с о в е т: Г. Ансари (бывший...»

«ПРОБЛЕМЫ МИНЕРАГЕНИИ РОССИИ Условия формирования и закономерности локализации повышенных концентраций драгоценных металлов в мезо-кайнозойских отложениях Восточного Кавказа и перспективы их промышленного освоения В. И. Черкашин (руководитель проекта), В. У. Мацапулин, А. Р. Юсупов, Е. В. Тулышева, М. В. Хлопкова Институт геологии ДНЦ РАН Северный Кавказ считался бесперспективным на обнаружение промышленных россыпных и рудных образований драгоценных металлов, а его восточный сектор – особенно. В...»

«a,Kл,%2е*= h.“2,232= =!.е%л%г,,, *3ль23!.%г%.=“лед, cccccccccccccccccccccccccccccccccccccccc 10 лет автономной Калмыцкой области. Астрахань, 1930. 150 лет Одесскому обществу истории и древностей 1839–1989. Тезисы докладов юбилейной конференции 27–28 октября 1989г. Одесса, 1989. 175 лет Керченскому музею древностей. Материалы международной конференции. Керчь, 2001. Antiquitas Iuventae. Саратов, 2005. Вып. 1. Antiquitas Iuventae. Саратов, 2006. Вып. 2. Antiquitas Iuventae. Саратов, 2007. Вып....»

«ГОДОВОЙ ОТЧЕТ ANNUAL REPORT 2008 СОДЕРЖАНИЕ Вступительное слово генерального директора ТММ сегодня Основные события 2008 года Основные показатели деятельности 2008 года Ключевые операционные показатели Ключевые финансовые показатели Акционерный капитал Рынок. Риски. Стратегия О компании ТММ Наша команда Структура компании Направления деятельности Качество. Технологии. Инновации Социальная ответственность Награды История компании Проекты компании Оценка проектов Реализованные проекты Текущие...»

«Себастьян Маас ДРУГАЯ НЕМЕЦКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ: Эдгар Юлиус Юнг и метафизические основы Консервативной революции Издательство Регин-Ферлаг, Киль, 2009 г. КИЛЬСКИЕ ИДЕЙНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ТОМ I Сокращенный перевод с немецкого. Об авторе: Себастьян Маас родился в 1981 году, изучал политические науки, педагогику и историю в университетах Констанца и Тюбингена, уделяя основное внимание новейшей истории идей и истории философии. Занимался исследованиями таких тем, как Консервативная революция и...»

«Ю. В. Клюкина Екатеринбург ИСТОЧНИКИ О СВОБОДЕ ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ СТАРООБРЯДЦЕВ УРАЛА В НАЧАЛЕ XX ВЕКА гг.)* (1905 - 1917 Изучение религиозных прав человека признано делом чрезвычай­ но сложным, хотя бы из-за проблем с определением методологической 1 и терминологической баз исследования. Это же замечание можно от­ нести и к историческому аспекту темы, то есть к истории оснований, характера, масштаба и усилий по претворению в жизнь существующих законодательных средств защиты интересов...»

«Егор Лигачев : Кто предал СССР? Annotation Егор Кузьмич Лигачев, член Политбюро ЦК КПСС с 1985 по 1990 г., был одним из тех, кто начинал перестройку, и первым из высших советских руководителей, увидевшим пагубность для СССР курса М. Горбачева. Лигачев решительно выступил против политики развала великой державы и не побоялся вступить в борьбу с разрушителями. Острая политическая схватка между Е. Лигачевым и Б. Ельциным стала запоминающимся событием перестроечного периода. К сожалению, фраза...»

«Джон Ле Карре Секретный пилигрим Серия Джордж Смайли, книга 8 OCR Zmiyhttp://zmiy.by.ru Джон Ле Карре. Секретный пилигрим: Эксмо; Москва; 2000 ISBN 5-699-01347-4 Оригинал: JohnLe Carr, “The Secret Pilgrim” Перевод: Е. Рождественская Ф. А. Розенталь Аннотация Берлинская стена разрушена, железный занавес ушел в историю. Цели и задачи разведки коренным образом изменились, но, чтобы новое поколение шпионов смогло успешно работать в непредсказуемом и изменчивом мире, необходимо, чтобы кто-то передал...»

«Рудаков Константин Владимирович АЛГЕБРАИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ УНИВЕРСАЛЬНЫХ И ЛОКАЛЬНЫХ ОГРАНИЧЕНИЙ ДЛЯ АЛГОРИТМОВ РАСПОЗНАВАНИЯ Cq,l (I) M- Cq,l (I) 6 M0 M1 ? Cq,l (R) F- Cq,l (R) Оглавление 0 Введение 3 0.1 Краткий исторический обзор............................ 3 0.2 Об исходных конструкциях алгебраического подхода.............................. 7 0.3 О причинах создания теории универсальных и локальных ограничений... 13 0.4 Обзор основных...»

«АГЕНТСТВО ПОДДЕРЖКИ КУЛЬТУРНЫХ ИНИЦИАТИВ ТРАНЗИТ ПРОБЛЕМЫ БАЛТИЙСКОЙ АРХЕОЛОГИИ Сборник научных трудов Выпуск 1 Калининград Издательство Калининградского государственного университета 2003 УДК 902(474) ББК 63.4(2)я43 П 781 Редакционная коллегия Э.Б. Зальцман (Неолитический отряд БАЭ ИА РАН) – научный редактор; Е.Ю. Голубева (Неолитический отряд БАЭ ИА РАН); И.О. Дементьев (Калининградский государственный университет & КРОО АПКИ Транзит); Л.В. Сыроватко, кандидат педагогических наук (КРОО АПКИ...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ ЦЕНТР ИСТОРИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ ЛЮДИ И ТЕКСТЫ: исторические источники в социальном измерении Москва 2011 УДК-937 ББК 63.3 И 937 Рецензенты: кандидат исторических наук, доцент РГГУ О.В. Ауров; кандидат исторических наук, старший научный сотрудник ИВИ РАН О.И. Тогоева Люди и тексты: исторический источник в социальном измерении. Сборник научных статей. Редколлегия: д.и.н. М.П. Айзенштат, д.и.н. М.С.Бобкова (отв. ред.), д.и.н. М.Н. Машкин,...»

«МЕСЯЦЕСЛОВ С сентябрь-февраль) # Издание Московской Патриархии НАСТОЛЬНАЯ КНИГА СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЯ СВЯТЕЙШЕГО 1П:*МКА М И П К Н Г В И ВСЕЯ Р К И АЛЕКСИЯ II БИБЛИОТЕКА Москва-1978 По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси ПИМЕНА ОТ РЕДАКЦИИ Второй том Настольной книги священнослужителя составляет Месяцеслов. Он включает, в соответствии с традицией Восточной Церкви, основные сведения о жизни и духовном наследии не только русских святых, но и святых неразделенной Церкви,...»

«T Биографическая справка Джини Уильямс закончила Манчестерский университет в 1988 году. В 1993 году она начала свою деятельность в сфере противотуберкулезного контроля, и в общей сложности пять лет проработала ТБ медсестрой в Лондоне. С 1996 по 1998 годы она находилась в России в качестве специалиста организации МЕРЛИН ( Medical Emergency Relief International), а в 2001 году была приглашена в Лондонский Городской универститет в качестве лектора по ТБ и вопросам общественного здравоохранения....»

«ИСТОРИЯ И ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ Фонд ЛибераЛьная миссия ИсторИя И ИсторИческое сознанИе Под общей редакцией И.М. Клямкина москва 2012 УДК [930+94](470+571) ББК 63.01(2)+63.3(2) И90 Под общей редакцией И.М. Клямкина И90 История и историческое сознание / под общ. ред. И.М. Клямкина. — М.: Фонд Либеральная миссия, 2012. — 480 с. ISBN 978–5–903135–32–5 Чем объясняется российская политическая цикличность, какова ее социальная и культурная природа? Исчерпала себя историческая колея чередующихся...»




 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.