WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«Валентине Николаевне Ярской, первопроходцу социальной работы в постсоветской России НУЖДА И ПОРЯДОК: история социальной работы в России, ХХ в. Сборник научных статей Под ...»

-- [ Страница 2 ] --
И гендерная история, и история социальной работы – равноправные направления так называемой «новой социальной истории», без которой трудно себе представить современные теоретические поиски в науках о прошлом. В их основе – размышления о возможности синтеза, системно-целостного видения исторического процесса, об отсутствии которого стали задумываться исследователи в разных странах уже в 60–70-е годы XX века. Если поначалу в дискуссиях историков основной акцент делался на противопоставлении исторического, а по сути – позитивистско-описательного анализа и социологизированной истории, то к середине 80-х ситуация изменилась в пользу объединения и признания «двух призваний социальной истории» [Tilly, 1980. P. 681]. На первый план выдвинулась разработка теоретических моделей функционирования социума в ушедшие столетия, выработка адекватного концептуального аппарата.

Работа выполнена при поддержке РГНФ, проекты № 04-01-00004а и 04-01-78106-а/Б.

Обоснованные претензии на автономность как научного направления первыми заявили о себе адепты переписывания всемирной истории с учетом «особости» женского социального опыта. С этого, в сущности, и началось формирование гендерного подхода в исторических исследованиях как составной части обновленной социальной истории. Социальнополитическими предпосылками появления нового направления стали: «революция новых левых» и молодежные движения конца 1960-х годов, поставившие под сомнение всю систему ценностей и ориентиров старшего поколения, оживление феминизма, а также сопровождавшая молодежные движения сексуальная революция, позволившая открыто говорить о проблемах пола. К общенаучным предпосылкам принято относить кризис марксисткой объяснительной парадигмы (в том числе причин угнетенного социального положения женщин), биологического детерминизма, модернистские концепции в социологии 1960–1970-х годов (структурный функционализм, теории социального конструирования, этнометодологию и драматургический интеракционизм). Свою роль сыграли и труды психологов-модернистов 1960-х годов – приверженцев «гуманистической психологии» (или «движения за человеческий потенциал»), настаивавших на том, что целью любого человека, независимо от пола, является самоактуализация [Пушкарёва, 2003. С. 9–45].

В начале 1970-х годов в американских, а затем и европейских университетах стали читаться междисциплинарные (а потому не привязанные ни к одному из факультетов) курсы «женских исследований» (women’s studies), сформировавшие новую дисциплину, которая в российском научном дискурсе фигурирует под именем социальной феминологии (термин создан в 1975 году американкой Нин Коч [Nynne Koch], но прижился именно в России). Главные отличия «женских исследований»

(социальной феминологии) как научного направления от всех предшествующих исследований социально-половых ролей, этнографии, психологии и социологии пола можно свести к нескольким особенностям: они с самого начала ориентировались на критику наук, были нацелены на критику общества, очевидна их связанность с женским движением; были рождены и остаются на пересечении научных дисциплин.

В среде историков на появление нового направления откликнулись прежде всего ученые-феминистки, в особенности те, кто изучал проблемы массовых движений. Немалое количество специалистов в области women’s studies вышло как раз из исследователей рабочего, крестьянского движений, в которых (в отличие от истории партий и тайных обществ) всегда присутствовали оба пола. Огромное значение для рождения исторической феминологии имело и резко возросшее значение исторической антропологии, позволившее выделиться в отдельное направление исторического знания (и, разумеется, социальной истории) «истории частной жизни» и «истории повседневности», став дополнением к ней. Буквально второе рождение пережила в конце XX века и историческая демография.

В середине 80-х годов на передний план выдвинулось изучение истории культурной и интеллектуальной, поставившей в центр своего внимания изучение изменений социокультурных категорий, проблему текстов (нарративов) и отражений в них индивидуальностей. Особое значение приобрела тогда и «психоистория» – история чувств (эмоций), в научный оборот оказался «вброшен» новый термин «история ментальностей», история образов (имагология) [Репина, 1998. С. 153–224].

«История ментальностей» подвела исследователей к выводу о необходимости изучения разных «историй», в частности – историй переживаний и чувств не только победителей во всех смыслах, но и побежденных, маргиналов – больных, заключенных, гомосексуалистов, беспомощных стариков, нищих и люмпенов, всех ранее забытых, так сказать, не-героев прошлого. Интерес ко всем этим социальным группам заставил увидеть научную проблему, которая приближает к пониманию общего и особенного, социального и индивидуального, сходного и отличного в эволюции духовного мира. Как раз и именно интерес к не-героям, обычным, рядовым людям исторического прошлого заставил сопоставить духовный мир и ценности женщин разных социальных страт, в разные эпохи.

Те, кто поставил в центр изучения женщину, определили предмет своих исследований как изучение истории изменений социального статуса и функциональных ролей женщин в разные исторические эпохи, «истории глазами женщин», то есть воспроизведенной с позиций женского опыта. И если конец 1960-х – начало 1970-х годов выступает как этап признания «невидимости» женщин в истории, если начало 1970-х – середину 1970-х годов можно считать этапом комплементарного развития, стремления создать исследования, дополненные именами ранее «потеряных» женщин, то середина – конец 1970-х годов – предстанут как этап сближения истории и феминистской идеологии, восприятия историками феминистской идеи рассмотрения женщин как подчиненной группы, рассмотрения их как «проблемы, аномалии или отсутствия»

[Smith, 1974. P. 10].

Впрочем, не всем историкам женщин оказались близки феминистские концепции. В начале 1980-х годов «женские исследования в истории» разделились на два течения. Одно представлено попытками изучать женщин в истории, опираясь на понятия, выработанные в ходе развития женских исследований (женский опыт, женское сообщество [community], женская идентичность, женское видение мира и т. п.). Сторонники его стараются уделять больше внимания так называемому «контекстуальному», по-новому оценивают роль персонального опыта как «пружины» механизма развития. Это направление представлено в основном женщинами-исследовательницами или же исследователями, разделяющими идеи феминизма как философской теории и политики. Второе направление объединяет тех, кто желает дистанцироваться от феминизма и создать исследования о женщинах, в том числе – об истории женщин – претендующие на полную объективность, «незаданность», свободу от идеологического давления (ведь феминизм – это идеология и политика). Оба направления весьма мирно сосуществуют, и основные успехи исторической феминологии достигнуты общими усилиями представительниц обоих течений [Пушкарёва, 2002. С. 119–121]. К этим успехам можно отнести возвращение общим курсам истории множества женских имен, а также вывод о равной важности для всех доиндустриальных обществ сферы господства Мужчины (политика, дипломатия, военное дело) и господства Женщины (дом, семья, домохозяйство). Феминологи доказали, что сферы эти были «соединяющимися», равно значимыми для функционирования доиндустриального и раннеиндустриального общества как целостного организма.

Феминологи внесли вклад в подрыв традиционного стереотипа о «природном» предназначении женщины (вынашивание детей, продолжение рода, ответственность за семью и домашний очаг), показав, что во все эпохи были женские личности, способные к самореализации вне традиционного признанных женских обязанностей. Историческая феминология придала иной смысл изучению истории повседневности, убедив в историчности разделения социальной жизни на публичную и приватную сферы. Вместе с историей женщин родились новые темы, связанные с теми аспектами повседневности, без которых трудно представить именно женский цикл жизни – «история прислужничества и найма кормилиц», «история домашней работы», «история вынашивания детей и родовспоможения», «история подкидывания детей и отказа от них». Особой темой, рожденной исторической феминологией, стала тема истории (и иконографии, изображений) женского тела, его языка и его образов. Исследования повседневности, ментальностей, частной жизни, сексуальности, выполненные историками-феминологами, показали ранее малоизученную сторону этих научных сюжетов, а именно как люди, или «экторы»

(действующие лица, от англ. actor), истории могут стать из «творцов» ее «жертвами».

Изучение развития феминистских идей позволило феминологам реабилитировать феминизм как политику, в основе которой лежит принцип свободы выбора. Оно заставило признать феминисткую идею личностного становления женщины как основы ее эмансипации и эмансипации общества от стереотипов. Однако подчеркивавшие свою «отделенность» от обычной истории, историко-феминологические штудии быстро превращалась в «истории подавления женщин», с одной стороны. С другой стороны, историческая феминология своим появлением заставила и мужчин задуматься над отсутствием «их собственной истории» и методические трудности реконструкции «истории маскулинности» оказались даже большими, ведь мужчины считались той «непроблематизированной нормой», которую не стоило и описывать (она подразумевалась).

Между тем к началу – середине 80-х годов социальнополитический и общенаучный контекст развития различных теорий претерпел перемены. Идеи противостояния – как в мировой политике, так и в науке – стали уступать место идеям баланса, терпимости, неагрессивности и допущения за другим права на существование. Границы наук к концу XX века стали расплывчатыми, идея интегрирующих исследований обретала все большую популярность.

Примером поисков нового терминологического аппарата для таких исследований может служить история конструирования и акцепции термина гендер. До 1958 года лексема «gender» и употреблялась в английской лингвистике как обозначение слова «род существительного». Но в 1958 году в университете Калифорнии в Лос-Анжелесе открылся центр по изучению транссекусализма. Сотрудник этого центра, психоаналитик Роберт Столер, выступил в 1963 году на конгрессе психоаналитиков в Стокгольме, сделав доклад о понятии социополового (или, как он назвал его, гендерного) самоосознания. Его концепция строилась на разделении биологического и культурного: «пол», считал Р. Столер, относится к биологии (гормоны, гены, нервная система, морфология), а «гендер» – к культуре (психология, социология) [McIntosh, 1991. P. 845–846].

Изобретенное Столером понятие гендера стало активно использоваться всеми гуманитарными науками. Историки не могли оказаться в стороне. Знаменитая статья американской исследовательницы Джоан Скотт «Гендер: полезная категория исторического анализа» заставила обратить внимание на «4 группы социально-исторических "подсистем", которые влияют (через социально-половую принадлежность индивидов) на общество в целом: комплекс символов и образов, характеризующих "мужчину" и "женщину" в культуре (гендерные стереотипы); комплекс норм – религиозных, научных, правовых, политических – определяющих поведение индивида по мужскому и женскому типам (гендерные нормы); проблему субъективного самовосприятия и самоосознания личности (гендерная идентичность) и, наконец, социальные институты, которые участвуют в формировании стереотипов, норм и идентичностей (семья, система родства, домохозяйство, рынок рабочей силы, система образования, государственное устройство) и т. д.» [Scott, 1986. P. 1053– 1075]. Анализируя перечисленные группы «подсистем», историки-гендеро-логи – в отличие от психоаналитиков и, зачастую, социологов – призвали придавать особое значение исследованию и реконструкции того общего социокультурного и историко-культурного контекста, в условиях которого складывались те или иные иерархии, властные практики.

Поэтому в работах историков, изучавших проявления гендерных асимметрий в разные эпохи, на первый план выдвинулись следующие вопросы:

соотношение между социальной и гендерной системой (в центре внимания: социальные институты и взаимодействия, в том числе половое разделение труда, социальная регуляция сексуальных отношений, а также гендерный контакт или доминирующий тип гендерных отношений);

соотношение между социальной и гендерной мифологией;

взаимодействие социальной и гендерной истории.

В широком смысле слова историки были поставлены перед поисками ответа на вопрос: как случилось так, что прежняя картина прошлого, в которой женщин (если они не-герои – не правительницы, не дипломатки, не предводительницы войск) почти не видно, была усвоена нами как «нормальная» и «полная» (ее и называли «всеобщей»!), хотя из той картины были исключены многие и многие социальные группы [Tilly, 1989. P. 439–462].

Часть американских феминологов, чувствовавших свою обособленность в ученом мире, проявили готовность поступиться дефинициями. Они сменили вывеску «женской истории» на наименование «гендерной истории», объявив «женские исследования», «женскую историю» переходным феноменом, который был необходим для процесса осознания и доведения до признания (научной и вообще широкой общественностью) значимости исследований истории отношений полов. Они стали настаивать на том, что, даже изучая женщин, следует учитывать и «мужской фактор, чтобы уничтожить половинчатость науки о полах». Этот компромисс привлек к истории полов (назвавшейся «гендерной историей») немало мужчин, ранее смотревших на развитие женских исследований со стороны. На страницах многих журналов развернулись дискуссии – об определении понятия «пол», о содержании дефиниций «мужественность» и «женственность» в разные исторические эпохи, о формах пересечения гендерной идентичности с другими дискурсивно созданными идентичностями (классом, поколением, возрастом, вероисповеданием, региональной, этнической принадлежностью) [Bennet, 1989. P. 471–477].

Однако далеко не все «историки женщин» признали необходимость становления гендерологами. Многие оказались перед дилеммой: можно ли быть гендерологом, не разделяя феминистских убеждений? Меньшинство соглашается с этим, считая нужным «развести» феминизм и гендерологию «по разным углам», дабы избежать политизированности («феминизм – это политика») [Valverde, 1993. P. 122].

Большинство же исследователей считает, что феминистские убеждения расширяют, а не сужают спектр научного видения, в том числе и истории полов. Именно феминистская перспектива позволяет признать, что традиционная, или «прошлая», наука развилась при специфических обстоятельствах – обстоятельствах господства мужчин, превалирования их взгляда на мир, насильственного внедрения их системы ценностей. Полученное ими за несколько веков знание о прошлом представлено в терминах «научной объективности». Но оно отражает реальность неадекватно, в нем не представлены интересы такой подчиненной группы общества, как женщины, не выявлен их опыт, перспективы и интересы. Интересы иных подчиненных групп – нищих, умалишенных, сексуальных меньшинств тоже требуют детального изучения, их прошлое – тоже особое, «другое».

Изучение и понимание опыта, практик, интересов всех «других», не похожих на «средних, обычных» людей – императив современного социального знания. И если согласные на компромиссы историки предлагали изучать (а часто просто описывать) то, как функционирует гендерная система, то радикально настроенные ученые феминистской ориентации, предпочтя именоваться по-старому, сторонницами «женских исследований» и феминологии, задались поисками ответа на вопрос, почему сохраняется неравенство, почему женщины всегда остаются «другими». В центре их исследований оказалась не просто фиксация «фактора пола», но анализ рождения и поддержания механизма иерархизации (то есть отношений между мужчинами и женщинами как отношений власти и подчинения) – от самых ранних времен (обществ охотников и собирателей) до современности [Budde, 1997. P. 125–150].

К концу 80-х годов попытки достичь объективного знания об ушедших веках сменились сомнениями в достижимости оного. Осознание относительности знаний и представлений о прошлом, о путях его реконструкции оказалось основой для рецепции историей ряда философских «постструктурализм». Именно он поставил в центр внимания субъекта истории… Слово «subject» и в английском, и во французском языках дает возможность рассуждать о «подчиненности» («subject» как синоним «subordinate»).

Феминологи-постструктуралисты воспользовались этой игрой слов, поставив в центр своих рассуждений именно субординированных, тех, кто подчиняется заданному порядку. Одновременно постмодернизм был и постэмпиризмом, потому что на смену якобы «независимым»

эмпирическим доказательствам, «царствам фактов» и логикодедуктивного метода пришли модели теоретического объяснения. Отказываясь от чистого функционализма, историки стали вводить в оборот источники, ранее обойденные вниманием серьезных ученых, – правила распорядка старых тюрем и застенков, забытые тексты медицинских библиотек, полные вымыслов и фантазий, старые педагогические рекомендации, казавшиеся современному восприятию чудовищными, запретительные нормы, касавшиеся сексуального поведения… Другим ощутимым изменением в науках прошлого стала ликвидация иерархии «важности» исследовательских проблем.

Вслед за французским постструктуралистом Жаном Франсуа Лиотаром с его концепцией «культуры многообразия», исследователи стали настаивать на существовании не «вертикали», а «горизонтали ценностей» (у каждого – своя) [Lyotard, 1986] и, следовательно, «горизонтали» и равнозначности исследовательских проблем, в том числе считавшихся ранее «не очень научными» (история либидо), не близкими и не понятными в мужском дискурсе (вдовство, изнасилование, климакс) либо непопулярными в нем (инвалидность, бессилие). Таким образом, вместо идеи обобщения и тождества, постструктурализм поставил во главу угла идею различия и множественности, идею не одной, а множества «историй».

К концу 1980-х годов во многих странах получила запоздалое признание так называемая «устная история»

(oral history), не похожая на историю «записанную» и не сводимую к ней. «Женская история» оказалась обладающей массой точек соприкосновения с «устной историей», поскольку, как и устная, позволяла «дать голос» всем «исчезнувшим и молчащим». Кроме того, «устная история»

была пограничным полем между историей и социологией, позволяя обеим дисциплинам использовать методы, подходы и преимущества друг друга [Ardener, 1985. P. 24–26; Gluck, Fatal, 1991]. «Другая история» или, точнее «другие истории»

предполагали восстановление прошлого путем рисования истории «другими глазами» – увиденной и записанной, пережитой и понятой глазами не только женщины, но и ребенка, старика, гомосексуалиста, инвалида.

Если феминологи ставили задачу вписать женщин в историю, то гендерологи поставили задачей написать другую историю или, точнее, истории (женщин, мужчин, трансвеститов, гомосексуалистов, разные истории полов в самом широком значении). Гендерная история была призвана объединить историю сексуальности, историю гомосексуальности, историческую феминологию и историческую андрологию. Поскольку гендерный подход в исследовании истории рождался под воздействием философской теории феминизма, он всегда связан с феминистским социальным вдением. Поэтому говоря о пред-мете гендерной истории, сторонники его не просто толкуют о «поле в истории» или истории взаимоотношений (взаимодополнительности) полов, но об изучении иерархий – как в обществе, так и внутри гендерных групп [Гордон, 2002. С. 60–72].

Одна из известных американских социологов-феминисток Дороти Смит, развивала концепцию феминистской социологии – познание общества изнутри. Применение этого подхода к истории заставляет изучать механизмы возникновения, формирования и функционирования, а не только описывать присутствие тех или иных социальных взаимодействий. Цель подобного изучения – обоснование возможности изменений;

в противном же случае ученые, работающие с историческими текстами, подобно философам и культурологам, рискуют превратиться в некое меритократическое (meritos – достоинство, cratos – власть) сообщество с присущей ему элитарностью. Эта элитарность замечается уже сейчас, сопровождаясь значительным отрывом теоретиков-феминологов от практического женского движения и тех практических работников, которые решают насущные жизненные задачи.

Методы и подходы гендерной истории во многом заимствованы из сопредельных гуманитарных дисциплин, прежде всего психологии и социологии. Это и этнографический метод включенного наблюдения (когда исследователь, анализируя то или иное явление, одновременно ведет наблюдение за рассказчиком и, в феминистской методологии, за самим собой – иными словами «инсайдерство», позиционирование себя (внутрь исследуемого явления), и отказ от «дизайна объективности» (Д. Смит) – в пользу исследований, наполненных чувствами, переживаниями и сопереживаниями. Огромное внимание уделяют гендерологи авторским интерпретациям тех или иных событий или явлений в их жизни, признавая биографический метод и анализ источников личного происхождения (писем, дневников, мемуаров, записок) важнейшими в понимании мотивации поступков индивидов на крутых поворотах истории. В условиях постомодернисткого вызова социальным наукам все чаще исследователи перемещают свое внимание от субъектов – к дискурсу, от конкретных событий – к «фону», который их создавал и опосредовал, пристально анализируя контекст всех поступков и решений. Гендерологи призывают к использованию всех способов «коллективной совместной работы» (в частности, метода триангуляции, известного социологам и ориентированного на совместное истолкование, перепроверку тех или иных фактов, обнаруженных в текстах) в противовес маскулинистской историографии, в которой господствует конкуренция, стремление заявить о своей позиции первым, навязать свою точку зрения и создавать собственные научные теории, «с которыми все должны соглашаться». Не отвергая использование формально-количественных описаний (на которых основана традиционная андроцентричная «официальная» наука), гендерологи призывают использовать их лишь для подтверждения и перепроверки данных, полученных вышеперечисленными аналитическими способами.

Использование этих и иных методов работы с историческими источниками при написании гендерной истории (и в рам-ках ее понимания как «истории полов», и – тем более – в пла-не господства / подчинения, неравного доступа к социальным благам) убеждает в том, что функция гендерной истории не только компенсирующая (нехватку чего-либо), не только комплементарная (дополнительная), не только пересматривающая (старые представления, старые подходы – все это остается среди задач и целей социальной и исторической феминологии), а именно синтезирующая.

«Профессия социальной работы способствует социальным изменениям, решениям проблем в отношениях между людьми, мобилизации и освобождению индивидов и групп ради гарантии их благополучия» – так толкуется содержание социальной работы в новейших документах, принятых Международной федерацией социальных работников в Женеве 10–12 июня 2002 года [Ярская-Смирнова, 2004. С. 19]. Понятно, что различные виды социальной деятельности по осуществлению позитивных изменений в жизни индивида были типичны для различных обществ и культур, и опыт исторического анализа пройденного в этом направлении пути должен быть обобщен. Однако как это делать? Как поставить исследовательскую задачу? От утилитарного использования истории, от гегельянского тезиса: «Все действительное – разумно», – и, следовательно, история есть резервуар этой разумности и смысла (в российском научном дискурсе этот тезис звучал как «познать историю, чтобы использовать положительный исторический опыт в настоящем») в настоящее время все чаще приходится отказываться – не все, считавшееся прогрессивным и «лучшим», как выяснилось, многими воспринималось таковым. Аналогично: оценки состояния и результатов социальной работы прошлого оцениваются исследователем XXI века иначе, чем они виделись современникам. Следует ли анализировать ушедшее с позиций тех, кто жил хронологически одновременно с акторами социальной работы прошлого, «видеть их глазами» или же именно временная удаленность позволяет оценить действительные результаты акций прошлого? Современные приверженцы направления «новой социальной истории» настаивают на том, что нужно и то, и другое, поскольку лишь полнота картины и оценок позволяет достичь объемности видения.

Гендерная история в известном смысле близка по подходам истории социальной работы. Среди таких пересечений и интерес к «незаметным» и «молчащим», к слабости и беспомощности в противовес силе и агрессивности. Оба направления позволяют выявить и тематизировать такие аспекты социальных практик различных эпох, которые важны для «новой социальной истории» в целом и даже шире – для понимания макропроцессов иерархизаций, конструирования различных видов неравенства, коренящихся в прошлом и существующих в настоящем. На пересечении гендерной истории и истории социальной работы возникают тогда темы «других историй», прежде всего историй не-героев, которые были не только безработными, геями, люмпенами, стариками, сиротами и так далее, но и людьми определенного пола. Таким образом, оба направления позволяют исследовать множественность социальных связей в их историческом и культурологическом срезах, задуматься над «историоризацией различий» (между мужчинами, женщинами, представителями сексуальных меньшинств, между здоровыми и больными, полноценными и людьми с ограниченными возможностями).

Гендерный подход к анализу социально-исторических явлений помогает концептуализировать индивидуальные дискурсы и идентичности, поскольку требует постоянного учета того, к какому полу приписан тот или иной «эктор», как он сам отвечает на вопрос «кто он?» и какой ответ на тот же вопрос («кто он / она?») давали его современники. («Забывали» ли известные нам деятели прошлого и настоящего, к какому полу они принадлежат? Когда им приходилось акцентировать свою половую принадлежность, а когда – затушевывать?) Умение применять гендерно-чувствительные методики при анализе исторических явлений убеждает в том, что «молчаливому большинству» (женщинам – какими они были всегда в доиндустриальной истории), равно как и меньшинствам (гомосексуалистам, юродивым, инвалидам, сиротам), «было, что сказать». Это заставляет задуматься над вопросом, что значило быть мужчиной, женщиной, непризнаваемым бисексуалом или гомосексуалистом в разные исторические эпохи – какие проявления и свидетельства их статуса, опыта, профессионального самовыражения, социальных «ритуалов», самосознания и самоосознания (то есть идентичностей) могут быть рассмотрены.

Использование феминистской методологии и основ гендерной теории в анализе тех или иных фактов истории социальной работы позволяет переосмыслять важнейшие понятия – периодизации, власти, социальной структуры, имущества, социальных символов, отвергать сложившиеся в традиционной истории хронологические схемы. Скажем, исследователь, вооруженный такими новыми знаниями, вправе поставить вопрос о том, так ли много давали признанные бесспорно прогрессивными явления и события (скажем, Ренессанс, Великая Французская революция или, скажем, Отмена крепостного права в России) депривированной части социумов.

Среди них – не только женщины, но и инвалиды, нищие, лишенные рассудка. Ведь на них не распространялись многие социальные завоевания либо они не имели возможности ими воспользоваться.

Власть – при анализе ее в постмодернистском духе – оказывается «распыленной» повсюду, неформальной, непредсказуемой, требующей комплексности рассмотрения. Социальная структура при ее изучении с помощью гендерно-чувстви-тельных методов анализа и с учетом исторической изменчивости также требует многомерности подхода, а не простого вписывания женщин или иных адресатов социальной работы в уже известные и описанные элементы этой конструкции.

Распространенность фигурок женских божеств, держащих в руках различные культовые предметы-символы социального влияния, говорит о значительности формальной власти женщин в данной социальной структуре. Напротив, распространение символов женской пассивности, в том числе в иконографии – женщин с детьми на руках, как это типично для раннесредневековой Европы, свидетельствует о ином типе социального поведения. Как изображались инвалиды на краснои чернолаковой керамике греков? Есть ли более ранние визуальные свидетельства помощи больным и раненым? Какие традиционные практики в отношении людей с ограниченными возможностями имелись в исследуемой культуре и какие символы нетрудоспособности использовались ею?

Связи символов и поведения могут быть отнюдь не примитивными. Скажем, такое понятие, как «сиротство», словарь В. Даля трактует шире, чем принято сегодня. Сирота – это беспомощный, одинокий, бедный, бесприютный, а также субъект, не имеющий ни отца, ни матери. Таким образом, всего два столетия назад понятие «сиротство» не вписывали и не сопрягали с одним лишь институтом детства. Оно имело иные антропоморфные смыслы и распространялось на другие классы проблем, такие как «хозяйство», «деятельность», «статус», «социальная роль» (ср. в фольклоре – «Сиротинушка наш дедушка – ни отца, ни матери», «Без коня казак – кругом сирота», «За ремеслом ходить – землю сиротить» [Даль, 1995. С. 296]).

Гендерная теория как модель понимания моделей иерархизации обучает исследователя не упускать из внимания изменчивость и историчность, а также взаимное «перетекание»

понятий частного / публичного, природного / культурного.

Объемность вдения, которую дает гендерологу дихотомичность метода как такового (на примере изучения одного и того же события глазами и мужчин, и женщин) позволяет всегда – перефразируя известное латинское изречение: «Пусть будет выслушана и другая сторона» – слышать «другую сторону». Для историка социальной работы это тем более актуально. Между тем в этом аналитическом приеме берет начало ставший модным «проспективный» подход к исследованию.

Он предполагает условное движение от прошлого к настоящему через анализ потенциальных возможностей, исторического выбора, считая будущее как бы неопределенным, «открытым».

Скажем, российские женщины получили избирательные права весной-летом 1917 года – то есть перелом произошел в эпоху буржуазно-демократических преобразований. Это позволяет гендерологу очертить примерные перспективы подходов к решению «женского вопроса» Временным правительством и сопоставить их с политикой большевиков, которая стала реальностью спустя неполный год. Аналогичный подход возможен при анализе социальной политики царского правительства (страховые законы 1912 года, «Положение о призрении нижних чинов запаса» того же года) – можно ставить вопрос: «Что же не успели выполнить до прихода к власти большевиков?». Какой бы была концепция социальной работы у буржуазного правительства и была ли бы такая? Возможно, история советской социальной политики, целиком подконтрольной тоталитарному государству, запретившему всякую благотворительность, предстанет в этом свете совсем иной, чем она была написана сейчас.

Гендерный подход в психоистории и исторической социологии позволяет анализировать соотношение микро- и макроконтекстов, обобщать микросюжеты и через них показывать на исторических примерах «философию амбивалентности», «альтернативности».

Вылечивая субъект науки от «пораженности сексизмом», основой которого является андроцентричная картина мира (то есть картина мира и прошлого, нарисованная на основе мужских представлений и ценностей, – сильного государства, ведущего мощную, агрессивную политику, выступающего «отцом» для своих подданных), гендерологи показывают, как освобождение от подобного «налета» (проблематизация тех жизненных ценностей, которые ранее считались не главными и не определяющими, но всегда были «женскими» – эмоциональная близость и дружественность людей, семейные, повседневные, житейские ценности) способствует получению более объективного знания. И вновь опыт применения гендерно-чувствительных методик анализа может аналогичным образом помочь и исследователю истории социальной политики, социальной работы – если он будет придавать значение не столько сбору материала о количестве созданных яслей, детских домов, приютов для беспризорников, интернатов для людей с ограниченными возможностями, сколько будет собирать куда более малочисленные материалы, созданные адресатами социальной политики (дневники и воспоминания инвалидов, воспитанников сиротских домов и пр.).

Можно продолжить эту тему: гендерная методология, впитав в себя множество социально-психологических подходов, дает возможность обнаружить непривычное в привычном (скажем, мужскую дискриминацию и подчинение в патриархатном обществе). Ровно настолько же эти приемы анализа могут помочь исследователю истории социальной работы, например, найти и проанализировать психологическую кабалу, в которую иногда попадает здоровый человек рядом с зависимым от него больным. Другой пример – монастыри как центры лечения, обеспечения неимущих, обучения – и в то же время как «места лишения свободы» для тех, кто был чересчур активным (это необычный ракурс, но и его следует принимать во внимание). Иными словами, описываемый метод позволяет понять конструирование иерархий как взаимодействие, а не однонаправленный процесс (это необычайно важно и для конструирования моделей выхода из трудных ситуаций не только для женщин или представителей сексуальных меньшинств, но и для тех «получателей положенной помощи», которые желают обучиться способам возвращения в мир «обычности» – здоровых, полноправных людей.

Возникновение гендерной истории означало выделение в «отдельные производства» тем, которые ранее считались просто «историей нравов» (сексуальность, гомосексуализм и др.

). Владение гендерной методологией позволяет обнаружить «локусы» этих тем в других тематических комплексах (например, изучать особенности гомосексуального дискурса в дружбе или еретических движениях). В истории социальной работы, в истории благотворительности такой подход также возможен (скажем, изучение истории православия в России в условиях интереса к истории социальной работы требует специального изучения истории социальной политики русской православной церкви, его монастырского и приходского инвариантов; изучение русских обрядовых традиций может вывести к исследованию арсенала средств, которыми располагала традиционная культура в ситуациях бедствия и утери трудоспособности индивидом [Островский, 2002. С. 109–157]).

Анализ механизмов «признания», готовности говорить, рассказывать о себе и трудностях, которые приходится преодолевать, делиться с другими своим опытом – как они представлены в мужских и женских дискурсах, в дискурсах акторов и получателей социальной помощи – еще одна тема «новых социальных историков», знакомых с постструктуралистскими теориями.

Речь идет о таком понимании «феномена признания», каким он виделся М. Фуко в его «Истории сексуальности»:

«Признание – это речевой ритуал, выполняемый при определенных властных отношениях». М. Фуко первым обратил внимание на то, что после 1215 года (Латранский конгресс) христианин стал «человеком признающимся» – в практику его повседневности была введена исповедь. Эволюция исповедных практик до автобиографических признаний, предназначенных для обнародования, своеобразие рассказов о себе в воспоминаниях и документах, в том числе официальных автобиографиях, CV, врачебных записях в медицинских картах, запросах и заявлениях – особая тема философских размышлений о «признающейся субъективности», о медикализации как злоупотреблении медицинской терминологией и приемами осмысления социальных проблем.

По аналогии «дискурсы признания» могут быть рассмотрены при анализе всех форм медицинских «признаний» (жалоб врачам) – с XVIII столетия, а иногда и ранее, они стали каждодневными практиками в Западной Европе, в России – с начала XIX столетия [Неклюдова, 2001. С. 362–370].

При смещении центра изучения эго-документов в сторону анализа влияния социальных катаклизмов на жизнь человека, вновь с особой силой зазвучал вопрос о том, какова степень индивидуальной независимости человека от требований общества и обязательств перед ним.

Иными словами: изучая прошлое женщин, гендерную историю, историю социальной работы, стараясь вникнуть в то, прежнее понимание «свободы», которое было характерно для той или иной социальной группы в ушедшие столетия, можно искать ответ на собственные размышления о времени и о себе, о своем месте в мире и о практической необходимости, применимости результатов проводимых исследований. Обращение к прошлому опыту, при всей релятивизации прежних оценок и скептицизме к тому, что использовалось в прошлом, все-таки всегда плодотворно. Обращение к гендерной истории и истории социальной работы доказывает, что обретаемые знания имеют непосредственное отношение к процессу социальных изменений. Они – не наука ради науки. В доказательстве историчности многих привычных понятий, возможности их пересмотра или коррекции заложена гигантская сила индивидуального освобождения от стереотипов, навязанных обществом и культурой.

Гордон Л. Kaквo ново в историята на жените // Феминисткото знание / Г. Смежа (ред.). София: Eтнографски институт с музей, 2002. С. 60–72.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Спб., Неклюдова Е.С. Домашний врач и женские тайны // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах. СПб.: Алетейя, 2001. С. 362–370.

Островский А.Б. Обряды деревенской общины в ситуациях бедствия // Материалы по этнографии. СПб.: Эго, 2002. Т. 1. С.

Пушкарёва Н.Л. Женская история, гендерная история: итоги и перспективы // Социальная история – 2002. Женская и ген-дерная история / Под ред. Н.Л. Пушкарёвой. М., 2003.

история) // Словарь гендерных терминов / Отв. ред. А.А. Денисова. М., 2002.

Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история.

Славянские древности: этнолингвистический словарь: В т. / Под ред. Н.И. Толстого. М.: Наука, 1995. Т. 1.

Ярская-Смирнова Е.Р. Основные понятия и задачи гендерного подхода к социальной политике и социальной работе // Социальная политика и социальная работа: гендерные аспекты / Под ред. Е.Р. Ярской-Смирновой. М.: РОССПЭН, 2004.

Ardener S. The Social Anthropology of Women and Feminist Anthropology // Anthropology Today. 1985. Vol. 1 (5). October. P. 24–26.

Bennet J.M. Who Asks the Questions for Women’s History // Social Science History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 471–477.

Budde G.-F. Das Geschlecht der Geschichte // Th. Mergel, Th. Wellskop (Eds). Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft.

Beitrge zur Theoriedebatte. Mnchen: Klio, 1997. S. 125–150.

Gluck S.B., Fatal D. (Eds). Women's Words: The Feminist Practice of Oral History. New York, 1991.

Lyotard J.-Fr. Le postmoderne expliquй aux enfants. Paris: Gallimard, 1986.

McIntosh M. Der Begriff «Gender» // Argument. Bd. 190. Berlin, 1991.

Scott J. Gender: a Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 5. P. 1053–1075.

Smith D. Women’s Perspective As a Radical Critique of Sociology // Sociological Inquiry. 1974. Vol. 44 (1). P. 9–14.

Tilly L.A. Gender, Women’s History and Social History // Social Science History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 439–462.

Tilly С. Two callings of social history // Theory and Society. 1980.

Valverde M. Dialogue // Journal of women's history. 1993. № 5 (1).

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ И ПЕРЕСМОТР

РЕЖИМОВ СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

ИСТОРИЯ РОССИИ:

СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ В

ТЕНДЕНЦИИ СТАНОВЛЕНИЯ

Российский путь развития истории социальной работы: предварительные замечания Практика социальной работы в России зародилась в глубокой древности. В ее основе лежали важнейшие общественные формы взаимодействий индивида и групп – это помощь и взаимопомощь, которые выступали механизмом сохранения идентичности социальных общностей, в изменяющихся исторических условиях. В Древней Руси, Московском государстве, в Российской Империи, Советском государстве и Российской Федерации, то есть на каждом этапе оформления отечественной государственности появлялись различные институты помощи нуждающимся, они решали свои исторические задачи в поддержке населения, реализовывали насущные общественные потребности.

Помощь и взаимопомощь выступали не только как система мер государства по интеграции сообщества, но и форма контроля. Такая тенденция начинает оформляться в Российской империи с начала XVIII века, когда государство осуществляют ряд социальных действий против профессионального нищенства и маргинализации различных социальных слоев российского общества. В советский период в России система поддержки населения в форме социального обеспечения выступала не только виде государственной помощи трудящимся, но и формой контроля и механизмом сохранения идентичности советской общности.

Несмотря на различные формы правления, можно выделить общие черты государственной помощи, позволяющие говорить о российской модели социальной поддержки человека и общности в целом. Во-первых, на каждом историческом этапе государственная власть стремилась к контролю системы помощи, определяла идеологию поддержки, субъектов и объектов помощи, оформляя институциальную поддержку законодательно. Развитие системы институциальной помощи было связано с вертикалью власти. Можно отметить, что система помощи исторически складывалась таким образом: государственная власть финансировала, организовывала, контролировала систему помощи, за тем делегировала ее территориям, и на новом историческом этапе эта ситуация повторялась вновь. Так, в период петровской эпохи Синод, а затем Сенат, контролировали общественное призрение на всей территории Российской империи, а в период правления Екатерины II эта функция была возложена на губернаторов и местные органы власти, с осуществлением функций контроля, финансирования и организации.

С начала XIX века общий контроль над общественным призрением осуществляет министерство Полиции, а за благотворительностью – Император либо члены императорской семьи, которые фактически управляли и регламентировали деятельность территорий в деле общественного призрения. После отмены крепостного права, с середины XIX столетия, управление благотворительными учреждениями осуществляется на территориях земствами. Однако в начале ХХ века не только властные структуры, но и общество через объединения, съезды общественного призрения и благотворительных сил приходят к мнению создания единого органа, который бы организовывал и контролировал систему общественного призрения на территории всей Российской империи. Перед революцией появляется Министерство общественного призрения. В советское время до Великой Отечественной войны деятельностью социального обеспечения руководил Наркомат социального обеспечения, а после войны эта функция была передана территориям, союзным министерствам, которые просу-ществовали вплоть до распада СССР. В период становления Российской Федерации можно наблюдать как на первом этапе, до образования Министерства социальной защиты, существовали различные органы на местах, которые организовывали, контролировали систему социальной защиты, затем эта функция переходит к министерству, а затем вновь возвращается к территориям.

Во-вторых, для российского пути развития социальной поддержки свойственен экстенсивно-модернистский путь развития, для него характерен разрыв с историческим прошлым, утверждение нового начала в системе поддержки, с одной стороны, с другой – стремление к увеличению институтов помощи, поддержки большого количества нуждающихся. Так, в период Петровских реформ была осуществлена попытка модернизации монастырской системы, но затем она была заменена государственными подходами в деле общественного призрения. Созданная Екатериной II губернская система общественного призрения была разрушена и во второй половине XIX столетия заменена земской системой помощи, именно в этот период государство активизирует приходскую и монастырскую систему помощи, которая была уничтожена в период Петровских преобразований. В советский период истории разрушается система общественной и частной благотворительности, она заменяется государственным социальным обеспечением, причем на основе классового подхода, когда не работает принцип всеобщности и доступности для всех слоев населения система социальных гарантий. В период демократических трансформаций и перехода к рынку разрушается советская система социального обеспечения, создается принципиально новая система социальной защиты со своей законодательной базой, институтами помощи, агентами социальной поддержки.

Можно отметить, что при всех формах и правления власть всегда вступала в патерналистские отношения с клиентелой нуждающихся. Государственный патернализм, осложненный христианской, а позднее коммунистическими и демократическими иедологемами, являлся характерной чертой российской системы социальной поддержки населения, формировал в различные исторические времена то «армию пауперизма», то «армию маргиналов», то «армию социальных иждивенцев», зависимых от государственной распределительной социальной политики. Вертикаль власти и государственный патернализм явились и являются основными причинами, препятствующими возникновению рынка социальных услуг, а в историческом плане рынок социальных услуг не мог сложиться, так как он все время перераспределялся по правилам и законам существующей власти.

В-третьих, отечественная модель помощи развивалась в течение нескольких столетий в тесном контакте с западной моделью, за исключением древнейшего периода, когда была ориентация на Византию. Многие идеи и законы, особенно в период Петровского времени, были декларированы тогда, когда не было объективных условий для их реализации. Западная модель помощи выступала своеобразной «абсолютной идеей», видение и «осязание» которой позволяло намечать свои перспективы роста и развития. Эти тенденции присутствуют и в современной отечественной модели помощи, когда идеология социального государства формировала подходы к социальной защите населения, в условиях свободного рынка. Однако западные образцы социальной помощи всегда адаптировались к российским условиям, поскольку это было связано не только с процессами социальных изменений, но и с теми специфическими социальными проблемами, которые возникали в данный период.

Древняя Русь и Византийская модель помощи и поддержки Для Византии периода легализации христианства была характерна государственная помощь со стороны императора и императорской семьи, которая была представлена: экстраординарной помощью – землетрясение, пожары, голод, холодные зимы, выкупы пленных, праздники (коронации, победы и другие); постоянной – организация благотворительных учреждений (больницы, сиротские дома, богадельни, приюты, лепрозории), организация традиционных праздников, раздача из казны (народу и сенату), дары церкви. Государство имело штат чиновников, которые отвечали за содержание и контроль финансирования благотворительных учреждений из казны. Следующей характерной чертой византийской модели была благотворительность церкви, служение которой рассматривалась как государственная служба. Система управления благотворительностью осуществлялась через аппарат патриарха, которого выбирал Император. Позднее монастыри имели в качестве утвержденных строений больницы и странноприимницы, где работали монастырские врачи, оказывающие медицинскую и материальную помощь.

Еще одной существенной чертой являлась благотворительность частных лиц, которые строили больницы, монастыри, церкви, приюты для детей и стариков. Такой вид деятельности поощрялся государством, а благотворители получали льготы в виде снижения налогов.

Основные тенденции помощи и поддержки на Руси в данный период связаны с княжеской защитой и попечительством, с церковно-монастырской поддержкой. Организация помощи на христианских началах осуществлялось на основе греческих законов Номоканона, который включал правила святых апостолов, вселенских и поместных соборов, а также свод гражданских законов о церковных делах. Все это находит свое отражение в «Русской Правде», таким образом можно говорить о византийской идеологеме помощи, лежащей в основе деятельности ранней церкви и княжеской благотворительности.

В соответствии с постановлениями «Русской Правды» под княжеский и церковный патронаж принимаются не только люди церкви, но и изгои, лица, вышедшие из своей социальной группы: крестьяне, ушедшие из общины, вольноотпущенные или выкупившиеся холопы, а также вдовы и старики. Основной задачей попечения являлось «питание», то есть сохранение образа жизни подопечного. Форма поддержки носила спонтанный характер, не имела закрепленных финансовых механизмов, что находило свое выражение в изменении объема «десятины», десятой части урожая (или иных доходов), которая не взималась с населения, а жертвовалась князьями.

Русские князья и члены их семей на первых этапах становления древнейших форм государственной помощи были и первыми «государственными» организаторами благотворительности, и первыми «частными» благотворителями. Для их деятельности было характерно: организация праздников для народа, выдача денег из казны, строительство монастырей и церквей, выкуп пленных из неволи. Особенно в период татаро-монгольского нашествия выкуп пленных и организация населения на борьбу с пожарами являлись важнейшими функциями помощи населению русскими князьями.

Большое распространение получило своеобразное хождение в «народ», когда князь лично выдавал деньги, милостыню беднейшим слоям населения, такая форма помощи называлась «милостыня с рук». Характеризуя данную систему поддержки населения русскими князьями, можно отметить сходство элементов помощи, которая была характерна для Византийской системы благотворительности, со стороны Императора и его семьи.

Церкви и монастыри тогда предпринимают первые шаги в организации институтов поддержки, таких как больницы, богадельни, а также закладывают основы медицинской помощи и просветительской деятельности. В отличие от Византийской модели благотворительности, на данном историческом этапе в России церковь распространяла свою власть в большей степени на городское население. Монастыри были редкостью, не случайно их строительство отражалось в летописи как важнейшее событие истории славянской культуры, поэтому можно говорить только об элементах церковной поддержки, а не о целостной системе.

На данном этапе русские князья не осуществляли поддержку населения в период голода, а система государственного управления и контроля над благотворительной деятельностью церкви осуществлял князь, а не аппарат управления, как в Византии. Не характерным явлением была и благотворительность частных лиц, в частности, меценатство осуществлялось со стороны княжеской семьи, члены которой были распространителями новой идеологии и форм социальной поддержки.

Московское государство и трансформация Византийской модели помощи. XIV–XVII век В период становления Московского государства Византийская система приходит в кризисное состояние. Власть, ослабленная нашествием татаро-монгол, практически утратила контроль над деятельностью церкви. Когда в государстве начинают складываться товарно-денежные отношения, церковь отходит от практики благотворительности. Начало противоречий между церковью и властью было положено не только в разделении полномочий, но и в экономической сфере. Если в Византийском государстве выкуп пленных, борьба с голодом считались экстраординарными видами императорской помощи, то в России сложилось иначе.

Как и в предшествующие столетия, проблема выживания населения во время голода, в период оформления Московского царства, стоит не менее остро. Суровые климатические условия определили характер землепользования как рисковый, с большой вероятностью потери урожая. Наиболее характерные проблемы были связаны с ранними морозами и засухой.

Государственная власть вынуждена была заниматься данной проблемой, создавая особые государственные учреждения – приказы. Так, Житный приказ ведал житными дворами, где хранился запас зерна на случай голода. Издается ряд законов, регламентирующих действие местных властей, церкви, феодалов и «скудных людей» в период голода. В частности, предусматривалось введение государственной монополии на цены, раздача хлеба в долг, право перехода от феодала в другие земли.

Отсутствие регулярной армии, большое пространство, слабая защита границ создавали постоянную угрозу пленения населения, подвергавшегося нападениям извне, а следова-тельно, перед властью стояли проблемы выкупа пленных. Государство вынуждено не только создавать специальную налоговую систему, налог на выкуп пленных, но и орган управления и контроля над данными процессами – Полоняничный приказ. Таким образом, те виды помощи, которые в Византии были экстраординарными, в Московском царстве становятся постоянными видами помощи. Таким образом, институциа-лизация государственной помощи была вызвана пандемическим обстоятельствами. Византийская система помощи была направлена против распространения «праздности», нищенст-ва и профессионального нищенства, на это были направлены все ее составляющие и вся предшествующая история античной благотворительности.

В Московском государстве легализируют институт нищенства, он получает свое институциональное и правовое оформление. Здесь множество причин, но среди них необходимо выделить, во-первых, отход церкви от дел благотворительности.

Монастыри, осуществляя помощь только в экстренных случаях, создали вокруг себя систему кормлений, разрешали селиться в неограниченном количестве нищим вокруг своих монастырей, кормиться за счет подаяний паломников, шед-ших на богомолье. За один только XVII век было основано 220 новых монастырей, а к началу XVIII века их было 1 201. Рост монастырей способствовал росту системы кормлений возле них.

Во-вторых, с периода правления Иоанна IV начинает оформляться политика нищепитательства. Власть не в состоя-нии организовывать благотворительные учреждения, вынуж-дена была переложить проблемы поддержки нищих на обще-ство, санкционировав законодательно защиту нищих. При этом византийская традиция помощи, «раздача из казны народу и сенату», приобретает гипертрофированные формы. Разда-ча народу осуществляется не только представителями власти, царем, патриархом, деятелями церкви, боярами, но и другими слоями населения. Сложились определенные группы нищих, которые кормились от различных институтов церкви: богадельные, кладбищенские, соборные, монастырские, церковные, патриаршие. Существовала и светская система кормления, где существовали свои разряды нищих: дворцовые, дворовые, гулящие и леженки, которые имели свою систему пропитания.

Только за один 1669 год, лично царем Алексеем Михайловичем нищим из казны было выделено 6 772 рубля 19 копеек.

На эти деньги в то время можно было бы купить 2 257 лошадей или 3 386 коров, или же 33 860 овец, что могло бы существенно поправить положение бедных дворов в деревне.

Сколько средств всего было пожаловано нищим остается только догадываться, но то, что эти средства были большими и они способствовали росту социального иждивенчества среди населения – очевидно. Милостыня всесословная, которая была санкционирована властью как страховая система населения, не могла не разрушить византийскую систему бла-готворительности, тем более, что она уже не соответствовала новым веяниям времени. В-третьих, благотворительность частных лиц в данный период начинает только оформляться, но она либо укладывалась в традиционные формы, например, частная помощь через монастырь, либо имела ограниченные сферы распространения. Тем более, это было дело частных лиц, и, в отличие от Византии, эта деятельность не поддерживалась законодательно, тем более на уровне налоговой политики.

Становление государственной системы помощи и поддержки нуждающихся в XVIII–ХХ веках связано с основными геополитическими и общественными тенденциями: образованием империи, секуляризацией, оформлением гражданского общества. С середины XVIII века по вторую половину XIX века государственная система помощи развивается по нескольким направлениям. Создается административная система поддержки, которая включала территориальные институты помощи, превентивные и защитные акции в отношении различных слоев населения, законы, регулирующие отношения между субъектами, группами и государством.

Намечаются последовательные действия и мероприятия со стороны государства, направленные на поддержку и защиту материнства и детства, инвалидов и престарелых. В период правления Петра I в России впервые начинают осуждать на государственном уровне инфантицид. Детоубийство считается преступлением, а ребенок становится субъектом права: ему предоставляются определенные жизненные гарантии, обозначается его место в системе социальных связей. Осуществляются мероприятия в рамках общественного призрения по распространению образования и медицинских услуг. Помимо осуществления государственного патронажа над нуждающимися организуются институты государственного контроля. Их назначение – локализовать социальные болезни: профессиональное нищенство, детскую безнадзорность, алкоголизм, проституцию. В этот период конфессиональная система помощи претерпевает ряд существенных изменений:

она переходит от самостоятельного существования под непосредственный патронаж и контроль государства.

На рубеже XVIII–XIX веков общественная благотворительность начинает складываться в определенную систему со своими светскими институтами, появляется специальное законодательство, регулирующее деятельность не только приказов общественного призрения, но и благотворительную деятельность в обществе. На основе расширяющейся благотворительной практики создаются учреждения поддержки разным категориям нуждающихся: беспризорным детям, инвалидам, увечным воинам, слепым, глухим и т. д. Намечаются меры и по решению проблем социальной патологии:

проституции, профессионального нищенства, детской безнадзорности. Этот пласт проблем становится неотъемлемой частью общественного призрения, что, в свою очередь, расширяет практику помощи и поддержки, вносит в нее элементы профессионально-деятельностных подходов.

При Екатерине II образуются приказы общественного призрения, которые представляли из себя систему институтов контроля и помощи. Так, прокормлением нищих занимаются работные дома, в них призреваемые получали пищу, кров, одежду, пристанище. Однако смирительные дома принимают не только профессиональных нищих, но и других клиентов:

«рабов непотребных», «рабов ленивых», «сыновей и дочерей, кои родителям своим непослушны», людей «неистоваго и соблазнительнаго жития». В смирительные дома принимались клиенты либо на время, либо навсегда по решению губернского правления или суда.

Развивается светская благотворительность. Она имеет различные направления. Можно отметить, что в российском обществе появляются как ее общественные формы организации, так и частные. С 1864 года благотворительность становится гражданским долгом в обществе. Утверждается мысль, что всякий гражданин, лишенный способности к труду, имеет право требовать призрения того сословия, к которому он принадлежит, и оно обязано было предоставить ему помощь и поддержку. Общий надзор за призрением осуществляли министерство внутренних дел и губернаторы. Наряду с этим действовали правительственные, сословные и частные благотворительные учреждения, то есть отсутствовала строгая централизация, благотворительную деятельность курировали разные ведомства.

В неземских губерниях действовали приказы общественного призрения, учреждения Императорского Человеколюбивого общества, Ведомство учреждений императрицы Марии, учреждения великой княгини Елены Павловны, Александровский комитет о раненых, Комитет заслуженных гражданских чиновников и другие. Были определены следующие источники финансирования учреждений призрения: пособия от городов и казны, пожертвоания, подаяния и завещания, пени и штрафные деньги, хозяйственные и случайные доходы разного рода. Церковь получает право организовать свою собственную благотворительность в учреждениях церковно-приходских попечительств и братств. Интенсивно развиваются волостное и сельское призрение. Как самостоятельная сфера общественного призрения набирают мощь общественные работы, намечаются специфические формы контроля таких социальных явлений, как профессиональное нищенство, проституция, детская безнадзорность. На новый качественный уровень выходит призрение душевнобольных, слепоглухонемых, калек с рождения и вследствие войн. Возникают и развиваются принципиально новые формы помощи нуждающимся – народные детские сады, артели, биржи труда, всевозможные производственные мастерские, конторы по приисканию рабочих мест, лечебно-продовольственные пункты и другие.

Общая характеристика отечественной модели поддержки нуждающихся в ХХ веке После Октябрьской революции 1917 года на смену парадигме общественного призрения приходит модель государственного патернализма, где приоритеты в системе социальной политики отдаются трудящемуся населению. В основе – социалистическое перераспределение, на первых порах осуществлен классовый подход в распределении, страховании и пенсионном обеспечении. Борьба с частной собственностью на средства производства приводит к тому, что основным субъектом поддержки при всех случаях социального риска становится государство. Однако переход к всеобщей пенсионной реформе в 1960-е годы, оформление всеобщего социального обслуживания, с развитием различных типов пособий для инвалидов и малообеспеченных семей, вынуждает государство подключать к данной деятельности предприятия, которые брали на себя проблемы обеспечения жильем, охраны здоровья, содержание социальной инфраструктуры.

Система государственного патернализма исключала различные формы благотворительности. Монополизация и централизация системы социального обеспечения приводила к медленному реагированию на решение общественных проблем, порождала различные формы социального иждивенчества, а пособия и система социальных услуг характеризовались крайне низким уровнем обеспечения.

В советский период воплощаются в жизнь коллективные модели социальной защиты. Коллективные доминанты равенства были основаны на общности труда и интересов, тем самым они отличаются от западных моделей индивидуализма. Представление о собственном историческом пути, формирование новых социокультурных принципов идентичности исходя из классовых подходов, абсолютизация общественной собственности на средства производства, коллективных норм образа жизни, принципов общественной пользы и коллективной взаимопомощи являлись основой идеологии социалистической «модели государства благоденствия». В историческом плане, так же и в западной цивилизации, это была реакция на индустриализацию, урбанизацию и технический прогресс.

Однако унификация общественной жизни, коммунистическая идеология, тоталитаризм привносят в данную модель элементы государственного распределения, где они выступают в качестве не только экономического, но и идеологического контроля над всеми сферами жизнедеятельности общества.

С принятием Концепции развития социального обслуживания населения в Российской Федерации 4 августа года, по сути дела, произошел отход от принципов социального обеспечения и переход к системе социальной защиты, принятой в европейских странах. В ее основу положена забота государства, «включающая как устранение причин, препятствующих человеку, семье, группам людей достичь оптимального уровня благосостояния, так и организацию индивидуальной помощи людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию». Устранению причин и оказанию индивидуальной помощи должны содействовать мероприятия социального обслуживания через систему различных служб. Система социальных служб складывалась из государственных, муниципальных и негосударственных институтов помощи. Основными формами деятельности этих служб являлись: материальная помощь, помощь на дому, обслуживание в условиях стационара, предоставление временного приюта, организация дневного пребывания в учреждениях социального обслуживания, консультативная помощь, социальный патронаж, социальная реабилитация и адаптация нуждающихся, социальная помощь. Важная особенность концепции заключалась в том, что в ней предусматривался корпус профессиональных служащих, социальных работников, тем самым конституировалась европейская профессия, истоки и традиции которой заложены в России еще в начале XX века 1.

Практика социальной работы в России на новом историческом этапе начинает формироваться в ситуации изменения политических идеологем и экономических ориентиров. В 1990-е годы для России были характерны явления, ранее не типичные по характеру своего проявления: безработица, маргинализация населения, снижение уровня потребления населением, бедность и нищенство. Все это происходило на фоне спада производства, ослабления государственного контроля над важнейшими сферами жизнедеятельности, а также ведения вооруженного конфликта на Кавказе.

В связи с этим начинает осуществляться поиск моделей помощи и поддержки, чтобы не только реагировать на структурные изменения формирующегося рынка, но и стабилизировать систему общественных отношений. Поскольку модернизация системы социального обеспечения советского образца претерпевала коренные изменения, ориентирами развития служили существующие модели социальной защиты развитых европейских стран и США. Структурные элементы этих систем находят отражение в современной модели социальной защиты населения, практики социальной работы. Поэтому социальная работа имеет много структурных элементов, которые сегодня не выстроены в единую идеологию деятельности, а модель социальной работы носит в себе элементы «собесов», прежних моделей поддержки населения.

Американская модель социальной помощи и ее отражение в современной практике социальной работы в России Американская модель помощи направлена на восстановлении и сохранение человеческих ресурсов. Восстановление и Концепция развития социального обслуживания населения в Российской Федерации // Организация социального обслуживания населения:

Сб. норматив. актов. М., 1994. С. 31–40.

сохранение общечеловеческих и индивидуальных ценностей, основ демократии, свободы – главные доминанты системы помощи. Поддержка личности в условиях свободного рынка, где поддержка вынужденная необходимость, когда исчерпаны ресурсы семьи, общины – вот стратегия помощи данной модели. Национальная профессиональная ассоциация систематически осуществляет контроль за образовательными стандартами и стандартами услуг социальных служб. В дело помощи нуждающихся и уязвимых групп населения включены благотворительные и конфессиональные организации.

Децентрализация деятельности данных организаций приводит к бесконтрольности, дублированию усилий, что порождает социальное иждивенчество среди определенных групп населения. Важнейший концепт деятельности – социальное функционирование индивида, которое рассматривается в теории и практики как конечный результат усилий со стороны социальных служб.

Германская модель социальной работы В образовательных стандартах прописан концепт социального функционирования клиента. Образовательная парадигма имеет размытое определение данного понятия, оно мало соотносится с нормативной базой социального обслуживания и практикой деятельности социальной работы. Германская модель социальной работы использует принципы государственного патернализма на основе гражданства. Государство несет обязательства перед своими гражданами за предоставление минимума услуг, предоставления обязательного минимального прожиточного уровня. Данные принципы закреплены законодательно.

В Германии существуют стандарты обслуживания населения, основанные на принципе субсидиарности и индивидуализации проблемы. В законодательстве прописана «трудная жизненная ситуация», которая является основанием для оказания помощи социального работника, причем «трудная жизненная ситуация» определена законодательно не только для каждой категории населения, но и уязвимой группы, которую берет под свою опеку государство. Большая роль принадлежит негосударственным и общественным организациям, которые оказывают благотворительную помощь уязвимым группам населения. Среди недостатков можно отметить консервативность модели помощи, недостаточную оперативность в решении социальных проблем. Стандарты обучения и стандарты практики не коррелируются. Исторически сложившиеся формы деятельности «социальной педагогики» вносят коррекцию в практику социальной работы.

Что Россия взяла из этой модели? Понятие «трудная жизненная ситуация», взятое из немецкой идеологии и реалий социальной работы, не конкретизировано для индивидуальных групп и случаев. Оно не функционально, а выступает в качестве принципа действия, с одной стороны. С другой – трудная жизненная ситуация не имеет реального финансового обеспечения, поскольку остаточный принцип финансирования социального обеспечения, где прописаны приоритетные группы обслуживания, практически не оставляют финансовых возможностей для реализации программ «клиента в трудной жизненной ситуации».

Английская модель социальной работы Целью социальной работы здесь является удовлетворение потребностей человека. Государство гарантирует удовлетворение потребностей человека на основе адресного и индивидуального подхода к нуждам клиента. В основе данной модели лежит:

запрос клиента;

материальное положение клиента;

возможности агентства;

правовое обеспечение.

Государство реализует удовлетворение потребностей человека в социальной защите через рынок услуг, который представлен государственным и негосударственным сектором.

Проблемное поле социального обслуживания:

o Рынок услуг приводит к неизбежной конкуренции, что приводит к дифференциации оплаты за предоставленное обслуживание. В связи с чем вариативность стандартов обслуживания напрямую зависит от соотношения цены и стоимости, что приводит к социальному неравенству, с одной стороны. С другой стороны, сами стандарты не имеют четких, закрепленных законом ориентиров.

o Концепт «удовлетворение потребностей клиентов» приводит к рас-ширению как численности, так и видов учреждений социального обслуживания, что неизбежно приводит к экономическим и политическим проблемам в обществе, поскольку «рост потребностей групп» всегда превышает социально-экономические возможности общества.

o Концепт «удовлетворение потребностей клиентов», «адресность» в конечном итоге на рубеже веков привел к кризису теоретической мысли. Методологический плюрализм практически упростил образовательные стратегии подготовки специалистов, поскольку источником изменения стал сам клиент, его понимание в необходимости в переменах, желание / нежелание реализовывать индивидуальные стратегии и планы в контексте общественных целей и задач.

o Среди функций социального работника в его ролевом и деятельностном репертуаре приоритетной выступает посредническая деятельность.

o Между стандартами обслуживания и стандартами подготовки специалистов есть определенный зазор.

Что Россия взяла из этой модели? Законодательно закрепляется положение об «адресной системе социального обслуживания». Это приводит к тому, что достаточно широко начинают трактовать принцип адресности, а также увеличивать численность групп клиентов, которые в зависимости от политической ангажированности и популистской политики могут расширятся в региональных стратегиях социального обслуживания. Адресный подход в практике социального обслуживания расширяет парадигму идентификации нуждающихся клиентов, что неизбежно приводит к росту численности учреждений социального обслуживания, которые в свою очередь не имеют научной, правовой и финансовой обоснованности.

Из-за отсутствия сложившегося рынка услуг рост государственных учреждений социального обслуживания за счет федерального и местного бюджета приводит к напряжению финансовых потоков, которые не реструктурируются в рыночные институты.

Факторы изменения моделей помощи Факторы, повлиявшие на развитие моделей помощи, а следовательно, на систему идентификации в обществе, можно свести к стихийным и общественно-детерминированным.

Первые факторы связаны с такими явлениями, как голод, эпидемии, миграции. Голод – важнейший фактор в изменении механизмов общественной идентичности. На ранних стадиях цивилизации голод являлся фактором изменения общественной стратификации, фактором миграции населения, фактором демографической депопуляции. Поэтому для самосохранения себя как вида человечество вырабатывало различные механизмы выживания общности в условиях голода. Здесь не только система кормлений и защита обеспеченными слоями населения менее обеспеченных слоев, создание учреждений, распределяющих продукты питания в период голода, но и система государственных мер, направленных на законодательное регулирование ценовой политики, общественных работ.

Были и радикальные меры, связанные с изоляцией населения от системы потребления, где мероприятия осуществлялись на уровне режимов: нацистская Германия, режим Полпота Енсари, система Гулага в период сталинского правления.

Все эти факторы определяли систему идентичности, а также систему распределения, влияющие на модели помощи.

Эпидемии не в меньшей мере изменяли стратификацию общества. Они влияли на качественное содержание идентификационных моделей. Как и голод, эпидемии приводили к депопуляции. Они заставляли общество более критично оценивать как свою производительную деятельность, так и относиться к окружающим. Эпидемии изменяли коды культуры, формировали новые системы идентичности на основе архетипических страхов. Архетипические страхи влияли на переоценку ценностных исторических идеологем, так, например, нищие, инвалиды, странствующие монахи, евреи в средневековом европейском обществе являлись заложниками эпидемий. В этих социальных группах видели все несчастья сообщества, поэтому от мер изоляции общность переходила к мерам их уничтожения. Социальный радикализм выступал в роли общественного контроля, фактором идентичности в пандемических ситуациях.

Однако общество формировало не только модели изоляции, но и модели превентивной помощи, направленной на создание механизмов сохранения общности, недопущения распростаранения «морового поветрия», к ним можно отнести социально-полицейские санкции, институты «лепрозориев», современные закрытые учреждения для инфекционных больных.

Миграция, как феномен социальных и межкультурных отношений, возникает на ранних этапах развития человечества. Миграция – не только фактор, который влияет на изменение этнической, социальной идентичности. Она выступает на разных исторических этапах общественного развития как фактор напряженности, политической и социальной нестабильности, может провоцировать межэтнические конфликты.

Миграция практически во все времена выступала в качестве превентивных мер избавления бедности и нищенства, а на ранних исторических этапах развития человечества – избежания голодной смерти. В миграции просматриваются архаические механизмы солидарности, которые актуализируются в ситуации этнического меньшинства. Архаическая этническая солидарность помогает субъектам не только выживать в условиях другой социальной среды, но и осваивать коды другой этнической культуры. Миграция – фактор самосохранения этнических меньшинств, который выработался в результате эволюции в период национальных распрей.

В современном мире этническое противостояние приводит к конфессиональному противостоянию, новые факторы идентичности осуществляют вызов моделям помощи и поддержки, которые имеют место в современном мире. Не менее важными факторами являются гражданские и национальные войны, урбанизация; промышленные и научно-технические революции, новым фактором изменения идентичности становится такое явление, как глобализация.

Войны изменяют не только демографический состав населения, меняют культуру потребления, но и формируют иные формы идентичности, систему распределения, влияют на систему ценностей и нормы социального поведения. На ранних этапах развития человечества войны всегда носили этническую окраску. Это была борьба этносов, в результате происходила ассимиляция наций и народностей. Появлялись новые языковые культуры, формы сохранения кодов новой культуры, формировались новые принципы солидарности, которые шли в разрез с принципами и законами эквивалента. Этнические войны сменились религиозными, затем вновь этническими, где основным фактором выступало государство, которое имело определенную идеологию, и войны стали носить характер защиты либо расширения национальной целостности или приоритетов. Войны влияли на модели помощи. Инвалидизация населения заставляла искать пути интеграции в общество людей с ограниченными возможностями. Здесь можно наблюдать, как появляются первые институты помощи от «госпиталитов Святого духа» в средние века до Дома инвалидов короля Людовика XIV, «гошпиталей» Петра Великого, до системы домов инвалидов и учреждений по профессиональному обучению в советское время. Войны ХХ века вызвали комплекс проблем не только среди участников военных событий, но и среди населения, не принимавших непосредственное участие в боевых действиях. Так появляются модели помощи семьям в США, кризисные центры для родителей, чьи родственники и близкие погибли в результате военных действий. Новые факторы войны, связанные с терроризмом, несут иные формы помощи и поддержки. Мирное население становится основным субъектом помощи со стороны социальных служб, а социальная работа принимает иные формы идентичности в XXI веке.

Урбанизация – рост городов и проблемы, связанные с деперсонализацией личности, оторванностью от коллективных форм общения и жизнедеятельности, – один из факторов, приводящих к становлению новых моделей помощи. Урбанизация формирует новые принципы идентичности. Различные этнические группы, с их конфессиональными ценностями и ориентациями, приобретают единый статус на уровне глобальных координат территориальной целостности. Статус горожанина дает не только определенный доступ к различным видам инфраструктуры, он позволяет быть потребителем информации, потребителем системы образования и здравоохранения, вступать в производственные отношения на локальном рынке труда, с одной стороны.

С другой стороны, городская инфраструктура может выступать в качестве фактора дезадаптации личности. Ритм города, индивидуальная разобщенность, постоянно возрастающий информационный поток, отсутствие коллективной поддержки на фоне индивидуальной конкуренции – все это и другие факторы могут провоцировать различные модели поведения ухода от действительности. Поиск иных форм идентичности могут вызывать не только бродяжничество, но и различные проявления противоправных действий, таких как преступность, алкоголизм, наркомания. Развитие города и его инфраструктуры не только определяет различие в пространствах единой территории, но и формирует различные модели идентичности, что не может не влиять на динамику развития социальной работы.

Промышленная революция и ее последствия оказали непосредственное влияние на развитие социальной работы.

Восстановление и сохранение человеческого капитала стали в данный период насущной проблемой дня. Производство – не только фактор материального благополучия, источник социальных благ, «инструмент удовлетворения» потребностей индивида, но и фактор личностных драм и нереализованных жизненных сценариев. Ценностью в системе производственных отношений начинает становиться не только продукция, но и сами люди, а точнее умения, навыки, воплощенные в них самих. Система страхования, система восстановления трудовых ресурсов становится важнейшим фактором идентичности. Промышленная революция не только внесла новые спектры стратификации в общество, но и сформировала различные грани бедности. Нищенство, как фактор социальной угрозы, особенно организованное нищенство, несло в себе угрозу общественным связям и отношениям, являлось фактором дестабилизации общества. Все это не могло не создавать новые формы социальной поддержки и помощи.

Не менее сложным фактором явилась инвалидизация, которая приобретает новые формы, как следствие производственных травм. С учетом того, что в начале ХХ века доля мужчин в производстве была более значительной, они практически являлись гарантом материального благополучия семьи. Их инвалидизация приводила семьи на грань выживания. Безработица – это еще один спектр проблем, который сопутствует всем промышленным революциям ХХ века. Безработица не только вносит гендерное неравенство в общественные отношения, но и является фактором идентичности в структуре общества. Социальная работа в связи с этим выступает в качестве андискриминационной практики в системе общественных отношений.

Глобализация. Данный этап развития общности имеет целый комплекс проблем, а следовательно, – задач для социальной работы. С одной стороны, интеграция международных школ социальной работы привела к общим принципам и общему пониманию социальной работы. В центре внимания – проблемы человека и общечеловеческие ценности, такие как свобода, ненасилие, права человека и другие, которые через профессиональную деятельность претворяются во многих странах мира. С другой стороны, международная интеграция социальной работы сталкивается с противоречиями развития обществ и задачами государств, находящихся на разных исторических стадиях развития. Глобализация несет в себе не только тенденции к унификации, а также элементы нивелирования, размывания самобытности общности в различных социокультурных регионах. В этой связи задачи в области социальной работы направлены на сохранение культурной идентичности, где в условиях информационной революции стоит задача по сохранению социокультурной информации.

Таким образом, от задач по сохранению трудового капитала социальная работа эволюционирует к задачам сохранения интеллектуальной идентичности. В условиях глобализации профессиональной деятельности социальной работе отводится роль в развитии и сохранении национальной идентичности в целях экономической и общественной безопасности.

Социальная работа в России имеет самостоятельные тенденции к развитию, но наряду с этим она определена теми моделями социальной работы, которые были интегрированы в результате создания отечественной парадигмы социальной защиты на рубеже 90-х годов, когда формировались ориентиры социального государства: попечение, государственно-законодательное регламентирование, общественное призрение, общественно-территориальное распределение, социальное обеспечение.

СОЦИАЛЬНАЯ САРАТОВЕ:

СЛУЖБА В

ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ

Александр Гатвинский, Светлана Нечаева Социальная служба – это живой, постоянно совершенствующийся институт, который базируется на нуждах и потребностях каждого конкретного человека, каждой конкретной семьи и общества в целом, получая от него вектор роста и одновременно изменяя это общество. Современная социальная служба неотделима от науки, именно она позволяет создать необходимую почву для совершенствования социальной службы, повышения эффективности ее работы. В свою очередь, практическая деятельность социальных служб и анализ истории ее развития позволяют совершенствовать социальную науку.

Вспоминая и анализируя историю социальной службы, мы делаем это для того, чтобы извлечь уроки прошлого, взять из него все то лучшее, что было накоплено за столетия, привнести это в современную теорию и практики социальной работы и использовать этот опыт в определении принципов и подходов в деятельности социальной службы на перспективу.

Социальной службе России более 300 лет. Еще 8 июня 1701 года Петр I повелел устраивать богадельни. «За десяти человек в богадельнях быть одному здоровому, который бы за теми больными ходил и всякое вспоможение чинил».

В Саратовской области первый детский приют (он получил название Мариинский в честь императрицы Марии Федоровны) открыт в 1843 году. В 1860 году создано Саратовское Дамское Попечительство о бедных, которое занималось поддержанием и развитием благотворительных заведений. Призреваемые женщины обязывались работами, а девочки – обучаться наукам, рукоделию и домашнему хозяйству. В году основан учебно-исправительный приют для несовершеннолетних преступников, которых обучали грамоте, закону Божию и сельскому хозяйству. В 1889 году открыт дом трудолюбия, где безработные находили заработок, исполняя столярные, швейные, сапожные и иные работы. В 1892 году в нем устроен детский ночлежный приют.

В 1898 году в Саратове организовано «Саратовское общество пособия бедным», основной целью которого являлось улучшение материального и нравственного состояния бедных без различия пола, возраста, звания и вероисповедания.

В 1900 году Саратовская губернская газета писала:

«Мы не ошибемся, если скажем, что, вероятно, редкий русский город имеет так много различных учреждений благотворительных и обществ, как Саратов». По подсчетам дооктябрьской статистики, лишь 5 % бюджета системы общественного призрения исходило из средств казны, земств, городов и сословных обществ, а 95 % – из средств частной благотворительности, то есть из добровольных пожертвований.

В советский период на территории области была создана сеть учреждений социальной защиты, которая включала в себя крупные дома-интернаты казарменного типа для стационарного обслуживания пожилых граждан и инвалидов, в том числе детей-инвалидов. В отдельных домах-интернатах проживало до 500 человек. Сети реабилитационных учреждений для инвалидов практически не существовало, а о проблеме безбарьерной среды и интеграции инвалидов государство и общество не задумывались.

Свое основное развитие и становление современная социальная служба получила в 90-е годы прошлого века. Рост безработицы, бедности, бездомности, социального неблагополучия обусловили необходимость создания учреждений социальной помощи беспризорным и безнадзорным детям, центров реабилитации лиц без определенного места жительства, учреждений социального обслуживания пожилых граждан и инвалидов, социальных столовых, отделений срочной социальной помощи и т. п. И они сыграли положительную роль в сокращении социальных рисков и издержек, снижении социальной напряженности в обществе.

В настоящее время в системе социального обслуживания и социальной защиты населения области работает около 20 тыс. человек, в области насчитывается около 150 государственных и муниципальных учреждений социального обслуживания (включая несамостоятельные филиалы). С целью приближения социальных услуг к сельским жителям только за последние 4 года в районах области открыты 13 филиалов детской юношеской спортивно-адаптивной школы для детейинвалидов, 7 центров социальной реабилитации семьи и детей «Семья», приюты, реабилитационные центры. Ведется разукрупнение домов-интернатов и строительство новых домов-интернатов малой вместимости со всеми удобствами непосредственно в местах проживания ветеранов (преимущественно в сельской местности).

На протяжении последних 5 лет в Саратовской области, как и в России в целом, наблюдается стабилизация социально-экономической ситуации. Рост доходов населения, сокращение действия факторов, приводящих к социальному неблагополучию, ставят перед социальными службами и социальной наукой новые задачи, связанные с повышением качества человеческих ресурсов и их социальной вовлеченности в жизнь общества.

Изменение социально-экономической формации влечет за собой изменение принципов социальной политики: на передний план выступают принципы адресности социальной помощи, социального партнерства в решении социальных проблем, в том числе между органами власти, общественными организациями и бизнесом, а также между социальной службой и семьей.

Развитие рыночной экономики ставит перед системой социального обслуживания задачи по демонополизации отрасли, развитию рынка социальных услуг, расширению числа его участников, совершенствованию экономических механизмов в сфере социального обслуживания, расширению источников его финансирования.

А это предполагает включение в работу социальных служб программно-целевых методов решения социальных проблем, конкурсных механизмов отбора и финансирования поставщиков социальных услуг на основе социального заказа и предоставления грантов, участие в социальном обслуживании наряду с государственными учреждениями негосударственных поставщиков социальных услуг, в том числе общественных организаций.

Активность общественных организаций в социальном обслуживании граждан на сегодняшний день остается крайне низкой. Не в пример дореволюционным традициям, низка роль в оказании социальной помощи нуждающимся со стороны религиозных организаций, и в том числе Русской Православной Церкви.

К сожалению, наше государство практически перестало поощрять благотворительность в социальной сфере, хотя в дореволюционной России и в ряде государств современной Европы благотворительность является основным источником финансирования социальных услуг. Развитие и поиск новых форм благотворительности – одна из важнейших задач государства и социальных служб.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |
 


Похожие работы:

«ПАМЯТИ Н. И. КОСТОМАРОВА. Русская наука, русское общество, яеторія русская вообще и въ особенности южно-русская понесли тяжелую невознаградимую иотерю. Даровитйшаго писателя, многопдоднйшаго дятеля науки, популярийшаго историка-художника ве стадо. 7-го апрля въ семь часовъ утра прекратилась жизнь дорогаго и всмъ извстнаго Николая Ивановича Костомарова. Подъ свяшмъ впечатлніемъ понесенной утраты, для всхъ равно чувствительной, не мояеиъ и мы не посвятить свтлой памяти славнаго историка особыхъ...»

«КРАЕВЕДЕНИЕ. ГРАДОВЕДЕНИЕ К78.3 А52 Алтай библиотечный/ Упр. Алт. кр. по культуре и арх. делу, АКУНБ им. В. Я. Шишкова ; [отв. ред. Л. В. Фарафонова]. - Барнаул: РИО АКУНБ Вып. 8. - 2012. - 203 с.: ил., фото Экземпляры: всего:5 - 15(1), 18(1), 32(1), 35(1), ЦБОМО(1) К63.3(2)6 А52 Алтайская деревня в рассказах ее жителей/ Упр. Алт. кр. по культуре и архивному делу. - Барнаул: Алтайский дом печати, 2012. - 447 с.: фото Экземпляры: всего:11 - 1(1), 3(1), 10(1), 14(1), 15(1), 17(1), 18(1), 20(1),...»

«РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ ПРИМЕР Выписка из ГОС ВПО 1. Искусствоведение: ОПД.Ф.01: Понятие “первобытное общество”; дискуссии о его месте в человеческой истории. Проблемы антропогенеза и социогенеза. Переход к социально-стратифицированному обществу. Основные эпохи мировых цивилизаций. Типы цивилизаций в древности. Место средневековья во всемирно-историческом процессе; его хронологические рамки и периодизация. Западно- и восточно-европейские варианты средневекового...»

«Д. Суворов. История и культура России: мифы и реальность. Том I От Руси изначальной к Руси Святой. Издание 2-е, дополненное. Екатеринбург 2008 Суворов Д. В. История и культура России: мифы и реальность. Т. 1. – От Руси изначальной к Руси Святой. Главная идея книги – взгляд на отечественную историю под углом её демифологизации. Большая часть российского исторического пространства, по мнению автора, традиционно воспринимается большинством российских читателей сквозь призму многочисленных мифов и...»

«и Святитель Николай Сербский (Велемирович) ЦАРЕВ ЗАВЕТ Святитель Николай Сербский (Велемирович) ЦАРЕВ ЗАВЕТ Псков Иоанно-Богословский Савво-Крыпецкий монастырь 2011 Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви №ИС 10-17-1731 ББК 86.372 Святитель Николай Сербский (Велемирович). Царев завет. Перевод с сербского монахини Пелагии (Шеремет). СПб.: Искусство России, 2011 - 128 с. илл. ББК 86.372 В оформлении обложки использован фрагмент литографии Бой па Косове, 1870 г....»

«Министерство образования Республики Беларусь Учреждение образования Витебский государственный университет имени П.М. Машерова Кафедра коррекционной работы ОСНОВЫ КОРРЕКЦИОННОЙ ПЕДАГОГИКИ Курс лекций Витебск УО ВГУ им. П.М. Машерова 2008 УДК 376(075.8) ББК 74.30я73 О-75 Печатается по решению научно-методического совета учреждения образования Витебский государственный университет имени П.М. Машерова. Протокол № 6 от 24.06.2008 г. Автор-составитель: старший преподаватель кафедры коррекционной...»

«ИСТОРИЯ СИСТАНА ТА'РИХ-И СИСТАН Серия: Памятники письменности Востока XLII. Перевод, введение и комментарий Л. П. Смирновой. ВВЕДЕНИЕ Систан, или Сиджистан (у арабских географов),— область к югу от Хорасана. Свое название получила от народа индоиранской семьи, саков (Сакастан — страна саков), пришедшего на территорию нынешнего Афганистана во втором тысячелетии до н. э. из Бактрии и верховьев Амударьи. Область с древней культурой и многовековой историей. Ее границы в различные периоды истории...»

«Электронная версия книги: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.ru || Icq# 75088656 || http://yanko.lib.ru.html || Номера страниц - вверху update 16.04.08 АНОНС книги История Древнего Рима Под редакцией В.И.КУЗИЩИНА ИЗДАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ, ПЕРЕРАБОТАННОЕ И ДОПОЛНЕННОЕ Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов вузов, обучающихся по направлению и специальности История МОСКВА ВЫСШАЯ ШКОЛА 2002 УДК 937 ББК 63.3(0)32 И90 Рецензенты: кафедра...»

«44 Каталог 3 спичечных этикетов Российской империи. 1860-1917 А.Малеев пилотный-6 губернии Гродненская, Иркутская, Казанская, Калужская, Киевская, Ковенская 2 43 42 3 Этикеты Литовского 8.- после 1917 8.- после 1917 чрн\лил Ккм Дг государства — город Ковно переименован в Каунас, что 9. г. Укмерге, 1876-1877 1876 Укмергская СФ Сведения о фабрике из статьи Н.Савискаса История литовских спичечных этикеток (размещена на сайте phillumeny.narod.ru.). 4 8. г. Ковно, на Зеленой горе (3 ч., 7 кв.;...»

«Максимов Сергей Васильевич Сибирь и каторга Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] Оставить комментарий Максимов Сергей Васильевич (bmn@lib.ru) Год: 1861 Обновлено: 02/04/2010. 865k. Статистика. Книга очерков: Проза Проза Иллюстрации/приложения: 8 штук. Оценка: 8.44*8 Ваша оценка: шедевр замечательно очень хорошо хорошо нормально Не читал терпимо посредственно плохо очень плохо не читать Аннотация: Часть первая С. В. Максимов Сибирь и каторга...»

«50 Всеобщая история И.Г. Жиряков, О.В. Максимова Основные этапы австрийско-советских отношений после заключения Государственного договора: позиции правящих политических партий В статье изучены основные этапы развития отношений между Австрийской Республикой и СССР после заключения Государственного договора 1955 г. Особое внимание авторы обращают на позиции правящих политических партий Австрии (Австрийской народной партии, Социалистической партии Австрии, Австрийской партии свободы). Ключевые...»

«Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного отделения Российской академии наук В.В. ПОДМАСКИН, Г.П. ТУРМОВ ЛОДКИ НАРОДОВ ЛЛИРА В ВИЗУАЛЬНОЙ АНТРОПОЛОГИИ (по ЛЛатериалаЛЛ конца хiх-начала xxi в.) Владивосток 2014 УДК 629.12. 011 ББК 39.42 Подмаскин В.В., Турмов Г.П. Лодки народов мира в визуальной антропологии (по материалам конца ХIX – начала XXI в.) / Институт истории, археологии и этнографии народов...»

«Оксана Евгеньевна Балазанова Знаменитые мистификации Загадки истории – Текст предоставлен правообладателем ISBN 978-966-03-4244-6 Аннотация Мистификации всегда привлекали и будут привлекать к себе интерес ученых, историков и простых обывателей. Иногда тайное становится явным, и тогда загадка или казавшееся великим открытие становится просто обманом, так, как это было, например, с пилтдаунским человеком, считавшимся некоторое время промежуточным звеном в эволюционной цепочке, или же с...»

«УРАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. А. М. ГОРЬКОГО ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА СПРАВОЧНО-БИБЛИОГРАФИЧЕСКИИ ОТДЕЛ ВЕХИ Материалы к библиографии 1993-2007 К 100-летию сборника Вехи Екатеринбург Издательство Уральского университета 2008 ББК 4755.22 В397 Научный редактор и автор вступительной статьи Б. В. Емельянов Составители Б. В. Емельянов, Е. А. Рябоконь Вехи : материалы к библиографии, 1993—2007/ вступ. ст. В397 Б. В. Емельянова ; сост. Б. В. Емельянов, Е. А. Рябоконь. —...»

«Центральная районная библиотека ЦБС Меленковского района Рекомендательный библиографический указатель Меленки, 2009 ББК 91.9: 26.89 (2Рос.- 4Вл.) С 32 Составитель: Т.Г. Исаева Компьютерный набор и дизайн: Т.Г. Исаева Сердцу милая сторонка, Меленковская земля: Рекомендательный библиографический указатель/ Центральная районная библиотека ЦБС Меленковского района; [сост. Т.Г. Исаева].- Меленки, 2009.- 38 с. © Меленковская центральная районная библиотека, 2009 2 Предисловие Родимый край, берёзовые...»

«Автор проекта и главный редактор Наталья Милованова Фотоматериалы Наталья Милованова Архивные фотоматериалы из коллекции Анзора Агумаа Редколлегия Е.В. Чернега, Н.В. Цикаришвили Дизайн и верстка Олег Цеквава Справочник-путеводитель Апсны • Абхазия содержит общие сведения о природе, истории, курортах и достопримечательностях Республики Абхазия, а также справочную информацию о здравницах, гостиницах, экскурсиях, активном отдыхе, правилах пересечения границы и другие сведения для тех, кто хочет...»

«ИНСТИТУТ ИЗУЧЕНИЯ ИЗРАИЛЯ И БЛИЖНЕГО ВОСТОКА К.И.ПОЛЯКОВ ИСЛАМСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ В СУДАНЕ МОСКВА – 2000 г. Лицензия ЛР № 030697 от 29.07.1996 г. НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ К.И.ПОЛЯКОВ ИСЛАМСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ В СУДАНЕ Подписано в печать 18.12.2000 г. Формат 60х90/16. Печать офсетная Бумага офсетная №1 Объем 10,5 уч. изд. л. Тираж 800 экз. Тип. Зак. № 342 Типография ГНЦ РФ НИОПИК 103031 Москва, Нижний Кисельный пер., 5 Научное издание К.И.Поляков ИСЛАМСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ В СУДАНЕ М., 2000, 168 стр....»

«Борис Углицких Немцы Поволжья. Реквием по республике. Ибо мы признаем, что человек оправдывается верою независимо от дел закона. Евангелие. К римлянам. 3:28. Пусть опрокинет статуи война. Мятеж развеет каменщиков труд, Но врезанные в память письмена Бегущие столетья не сотрут У.Шекспир. Сонеты. Перевод С.Маршака Поволжская Европа Нет, пожалуй, ни одной народности мира, которая бы претерпела такие лишения и такие унижения, как та, которой сегодня уже как бы и нет – она рассыпалась, развеялась...»

«Осень 2010 №3 (23) Урожай – выше, работы – меньше, здоровье – лучше! Ежеквартальный информационный вестник уфимского Клуба Органического Земледелия Тема номера: Укрытие Истории Подзимние Семинары Подготовка к зиме роз 15 садоводов 4–7 посевы 12 для садоводов 16 © Андрей Петров Золотая пора долгие чаепития с вкусными заготовками собственного приготовления и сладостями, полученными из своих ягод и фрукОсень — это особая, замечательная вов нежно ласкают взоры людей. тов с помощью сушилки. золотая...»

«Пятая хрестоматия по истории теории вероятностей и статистики Статьи В. И. Борткевича и А. А. Чупрова, Биография В. И. Борткевича Составитель и переводчик О. Б. Шейнин © Oscar Sheynin, 2008 Текст размещен также в Интернете www.sheynin.de Содержание От составителя В. И. Борткевич. Научная биография. О. Б. Шейнин В. И. Борткевич I. Закон малых чисел, 1898 II. Теория статистики населения и моральной (рецензия на сборник статей В. Лексиса 1903 г.), 1904 III. Приложение теории вероятностей к...»














 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.