WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«ВИТРАЖИ (или Короткая длинная жизнь) ИП Ракитская Москва 2012 УДК 821. 161. 1 1 ББК 84 (2 Рос=Рус) 6 44 Шойхет Александр. Витражи (или Короткая длинная жизнь). Роман. ...»

-- [ Страница 1 ] --

Александр Шойхет

ВИТРАЖИ

(или Короткая длинная жизнь)

ИП Ракитская

Москва

2012

УДК 821. 161. 1 1

ББК 84 (2 Рос=Рус) 6 44

Шойхет Александр.

Витражи (или Короткая длинная жизнь).

Роман.

Москва, Э.РА, 2012. – 204 с.

Эта книга – почти документальное живое

свидетельство нашего современника, бывшего

советского человека. диссидента 70-х годов, активного участника горбачевской перестройки и отрядов еврейской самообороны в Москве в конце 80-х годов.

В настоящее время роман звучит более чем злободневно в связи с развитием оппозиционных движений в России.

ISBN 978 5 905693 26 7 All rights reserved © Александр Шойхет, 2012 Герой нашего времени Если бы меня спросили – кто он, герой моего времени, – я бы не задумываясь ответила: герой моего времени – это немного диссидентствующий московский интеллигент в очках... Тот самый, который уже не шестидесятник, но еще и не «новый русский». Герой много раз склоняемого во всех падежах так называемого потерянного поколения – то порядочный, то не очень; то смелый, то запуганный; то умный, а то и недалекий в своих оценках; то ненавидящий своих сограждан, а то готовый отдать за их «права человека»

саму жизнь, – словом очень странный для многих персонаж, увы, не задержавшийся на исторической сцене надолго, но оставивший неизгладимый след в истории России и повлиявший на весь последующий ход событий в стране.

Именно он – этот наследник Онегина и Базарова, с одной стороны, и незабвенного «маленького человека» – с другой, и предстает перед нами на страницах прекрасной книги Александра Шойхета.

Герой моего времени и моего города (который по праву можно назвать целой страной) почему то непременно видится мне евреем. Наверное, это не случайно. Ведь кто, как не еврейский интеллигент идеалист, был способен вступить в близкое знакомство с девушкой только ради того, чтобы она дала ему почитать книги Солженицына и других запрещенных авторов? Или свято верить, что чтение этих книг и тому подобные бесполезные действия, вроде честности на работе, помогут освобождению народа от советской власти, цензуры и ненавистного КГБ?..





Именно таким и предстает перед нами герой романа Александра Шойхета. И этот герой – настоящий и живой.

Я не буду пересказывать книгу, скажу лишь, что, на мой взгляд, это, во первых, настоящий МОСКОВСКИЙ роман, а во вторых – это безусловно, книга, проливающая мистический свет на роль евреев в России. При всей как бы заурядности, типичности нашего героя, именно он и такие же, как он, и оказываются в конечном итоге катализатором событий 91 года, назревавших в течение многих лет. В романе это произносится открытым текстом.

Однако автор и его герой полагают, что, дав стране толчок к свободе, евреи … должны ее покинуть, дабы не повторять исторических ошибок своих предшественников, а строить жизнь в собственной стране. Выходит, что «Витражи» – это еще и сионистская книга. Сегодня, когда на улицах Москвы вновь шумят многотысячные демонстрации оппозиции и люди еврейского происхождения, как всегда, в первых рядах, роман Александра Шойхета, который еще несколько лет назад можно было назвать историческим, приобретает острую злободневность.

Жанр «Витражей» – полумистический. В книге есть и Ангел Хранитель, и Ангел Смерти, и чудо, и – наконец – если можно так выразиться – хеппи энд, – ибо герой умирает в Эрец Исраэль и именно так, как сам того хочет и заслуживает, что и вполне закономерно, и в меру романтично, и в меру красиво, – а в общем то, если говорить честно, на глазах выступают слезы… Да и чего еще нужно в конечном итоге нам от чтения русского романа? – ведь, пожалуй, слезы – это и есть самая высшая читательская похвала.

Э. Ракитская, «...законы природы и социального развития не могут быть изменены произвольно, но поступки отдельных персон не предусмотрены мировым порядком, даже если они влекут за собой существенные последствия».

Двое разговаривали возле роскошного особняка князей В...ских, что в центре Москвы, на Фуркасовском. Один из них, небольшого роста подтянутый крепыш, генерал ФСБ Супрун Василий Макарович, с удовольствием оглядывал пространство переулка, забитого иномарками, нежную зелень тополей, кусок высокого весеннего неба, четко ограниченного громадами домов, и почти двухметровую фигуру собеседника, бывшего сослуживца. Они не виделись с того памятного времени, августа 91 го, когда колесо истории, сделав очередной оборот, прервало существование советской империи, которой оба верой правдой служили. 5 е Управление КГБ было расформировано за ненадобностью, и Супрун, тогда еще полковник, потерял из виду своего подчиненного, Александра Сергеевича Адомайтиса, с которым добрых пятнадцать (шутка сказать!) лет вместе боролись с язвами диссидентства. И вот теперь он с удовольствием созерцал могучую фигуру бывшего капитана, элегантный костюм, дорогой галстук (капитан Адомайтис всегда любил одеваться хорошо), золотые часы «Ролекс» на волосатой широкой кисти.

– Ты, я вижу, хорошо пошел? В бизнесмены, а? – Голос Супруна звучал иронически.

– Да а, – несколько растягивая слова, отвечал бывший капитан, самодовольно похлопывая по капоту своего «БМВ», – в общем, дела идут неплохо. Может быть, Василий Макарыч, хотите к нам?





Супрун усмехнулся про себя, отметив это, не исчезнувшее до сих пор, какое то ребячье почтение в голосе Адомайтиса, оставшееся с тех времен когда тот, молоденьким лейтенантом, пришел работать к нему в отдел.

– Нет уж, спасибо, Алик! У меня дела идут прекрасно.

Работы хватает и при нынешней власти. Сам понимаешь, пока существует государство, существуют и проблемы безопасности, хе хе.

Адомайтис отметил это «хе хе» бывшего шефа, верный признак тайного раздражения. Да, разумеется, такой «профи», как шеф, тяжело пережил развал СССР. Особенно клокотал Супрун (и Адомайтис хорошо помнил это) в августе 91 го, когда вся эта московская шваль, именующая себя демократами, при поддержке таких выскочек, как Станкевич, сорвала краном памятник Дзержинскому и под улюлюканье швырнула на мостовую. В Главном Здании тогда все стояли «на рогах», ждали повторения немецкого, а то и румынского варианта – штурма Лубянки. Но, слава чекистскому богу, тогда пронесло. Новая власть не дала своих верных помощников в обиду.

– Кстати, – произнес Супрун, – ты, наверняка помнишь фамилию – Штейн? Было у нас лет...надцать назад некое унылое дельце.

– Адомайтис наморщил смешно лоб, отчего выражение лица его напомнило хитрого литовского черта из знаменитого музея.

– А а... Эти? Народовольцы? «Общество святого Антония»? – «Как же... Отлично помню». – Адомайтис презрительно хмыкнул. Вернее, изобразил презрительную ухмылку. Супрун знал, на самом деле та давняя история зацепила самолюбие этого обруселого литовца. Это было его первое самостоятельное дело; по мнению начальства, плевое – засекли группку молодняка, коих хватало в Москве конца 70 х; трепачи, тусовщики, читавшие урывками Солженицына, короче, публика несерьезная. Супрун не стал тратить своего времени, а передал дело Адомайтису. Тот должен был только дожать сопляков, хорошенько попугать и заработать себе благодарность, а то и звездочку. Оказалось же все серьезней, но Адомайтис прохлопал, рассчитывая на грубое давление. В итоге молокососов пришлось отпустить, а их гипотетический вожак, тот самый Штейн, нагло отперся от всех обвинений.

С той поры работа по обезвреживанию диссидентской заразы у старшего лейтенанта Адомайтиса не заладилась, хотя начало карьеры в КГБ в качестве «технаря», т.е. специалиста по прослушиванию иностранных посольств, было обещающим. Александр Сергеич работал в Западном Берлине, затем в Штатах, в отдел же к Василь Макарычу попросился сам, по велению сердца. Да и полковнику новичок был по душе, напоминая литовских чекистов сурового послевоенного времени, когда Василь Макарыч юным лейтенантом усмирял «зеленых братьев» в составе бериевской «Черной дивизии».

– Да, были времена!.. – улыбаясь разгоравшемуся весеннему дню, произнес Супрун.

– Ностальгируете по «застою»? – позволил себе фамильярность Александр Сергеич и автоматически глянул на часы.

– Да нет, пожалуй. Работы и теперь хватает.

– А как начальство?

– Начальство, как ты понимаешь, прежнее. Кое кого из стариков убрали. А, все же, не встречал ты этого Штейна потом, во времена этой... – Супрун сделал выразительный жест в воздухе и заиграл желваками на скулах.

Адомайтис понимающе качнул лобастой, с ранними залысинами, головой: – Думаете, он, как тот наш подопечный... этот... как его? Кузьмин? Нет, не встречал. Хотя...

Было. Мелькал он в самом начале этой... «бархатной революции», хм хм, даже по телевидению выступал, кажется.

– Мелькал... А его приятель Кузьмин далеко таки пошел.

В Госдуме ныне заседает.

– Н но вы, Василь Макарыч, тоже в свое время к этому руку приложили.

– Как же, как же... Наш, можно сказать, крестник, хе хе.

А Штейн твой, по нашим косвенным данным, теперь в Израиле. Говорят, в ихних газетенках пописывает.

– Я так и думал. Никчемная личность. Кузьмин хоть карьеру сделал. Я вам еще тогда говорил, чего то там этот тип тогда писал «в стол».

– Можешь особенно не волноваться. Нового Солженицына из него не вышло.

– Ты, Александр, его недооценил. Писателя, конечно, из него не вышло. Но тогда, в конце 80 х, помнишь, по Москве ходили упорные слухи о еврейской самообороне, о каком то вооруженном отряде, готовом к действию в случае погромов. Слухи эти распространяли в основном наши горе патриоты, все эти «памятники» и прочая шушера, но я все же кое кого задействовал на предмет проверки, ведь дыма без огня не бывает...

– Ну, как же! Я прекрасно помню... Тогда еще Ваня работал по этому делу. Но оказалось все, если мне не изменяет память, слишком раздутым? И этих грозных еврейских боевиков так и не нашли...

– В том то и дело, сынок, что не нашли. А найти должны были. Наши агенты были во всех их жидовских организациях, во всех этих ЕКАх, ОДИКСИ и прочих тусовках. Мы знали о каждом шаге новоиспеченных еврейских деятелей.

Возле Штейна тоже крутилась наша агентура, его новой жене, этой свистушке Маринке, любовника подсунули из его же окружения и... ничего!

– Но, ведь, он, кажется, довольно быстро свалил в Израиль?

– То то и оно! А по нашим данным он летел в Штаты!

Агент сопровождал его вплоть до самого Будапешта. Там он должен был сесть в самолет и рейсом до Нью Йорка.

А он развернулся и прямиком на «родину предков». Ведь, несмотря на то, что еврейская самооборона в Москве – его рук дело, сионистом он никогда не был, в пуримшпилях и прочих жидовских тусовках не участвовал, даже в ульпан не ходил. И вдруг – Израиль! Нелогично...

– Василь Макарыч, это все, как говорил поэт, дела давно минувших дней. «Память» развалилась, еврейской самообороны не существует, если она вообще была. Да и Россия сегодня совсем не та. Почему вас так беспокоит эта давняя история?

– Потому что, как учит нас чекистская наука, в поведении индивидуума должна быть логика. У нашего подопечного Штейна она отсутствовала. Ты помнишь донесения агента по кличке Профессор?

– А а... этого... археолога? Кажется, он работал где то на юге?

– Да, археолога. Он копал с этим Штейном. Так вот, он был очень точен в своей характеристике. Штейн потенциально опасен, потому как непредсказуем. Дело в том, Алик, что такие люди, как Штейн, даже сами того не ведая, могут быть причиной весьма серьезных социальных перемен, военных конфликтов, чьих то побед или поражений...

– Ну уж... По моему отдает мистикой. Чтобы один человек? Да еще такой. Вы же сами говорили – Солженицына из него не вышло... Ладненько. Я должен двигаться, извините, Василь Макарыч.

– Двигай, сынку. Желаю тебе всего. – Супрун крепко пожал большую пухлую руку бывшего сослуживца, и, когда тот уже затискивал свое огромное тело в лимузин, бросил на прощание – Я думаю, если бы тогда, ты не допустил промах в этой истории со Штейном и его командой, то работали бы мы с тобой сейчас вместе... А? Как ты думаешь?

Не удержался, поддел на прощание. Адомайтис не отвечая, включил мотор, вырулил со стоянки и, ухмыляясь, помахал в окно: – Счастливо оставаться, товарищ генерал!

Успехов!

– Успехов... – задумчиво повторил Супрун, медленно поднимаясь по ступенькам лестницы, ведущей к служебному входу и улыбаясь воспоминаниям. Оказавшись в своем кабинете, он некоторое время сидел неподвижно, задумчиво глядя в окно, за которым буйно вскипала яркая весенняя зелень, потом быстро набрал номер.

– Алло! Иван Павлович? Здрав буди, дорогой. Не в службу, а в дружбу... Да... Скажи, у тебя есть кто сейчас из спецов по Ближнему Востоку? Да? Да да, Израиль и сопредельные...

Пришли мне данные по... по... Старое дело. Номер двадцать два сорок шесть шесть шесть, серия «эм». Все. Спасибо.

Вначале перед глазами была вспышка. Яркая, как огромная белая лампа. Он хотел закрыть глаза, но свет лился отовсюду. Потом резко потемнело. Как сумерки в горах...

Стало холодно. Разлепить веки и встать. Что то сковало тело. Холодные скользкие щупальца. Это спрут. Очень большой. Тело слабое, как у младенца. В уши внезапно ударил шум, какие то странные звуки. Перед глазами завертелись яркие разноцветные осколки... Потом осколки превратились в жирных змеек, быстро снующих в разные стороны. Сквозь змеек он увидел. Увидел лицо. Женское лицо. Красивая. Лицо наклонилось, зашевелились губы...

Она что то говорит.

Попытался оторваться от холодной клейкой массы, к которой почему то прилип. Надо же встать, наконец... Рванул вверх и... Боль резкая, иглами, пронзила тело, вернув сразу все. Витражи! – вспыхнуло в голове. – Ви тра ж ж жи и!

Вот оно! Вспомнил. Витражи. Яркие, цветные стекла в той маленькой церкви. Боль сверлила тело.

Он пытался поднять голову, посмотреть... там, внизу...

Где ноги. А девушка в зеленой форме громко спрашивала:

Ма шемха? Эйфо ата гар? Эйх ата маргиш? Миспар теудат зеут!* Потом перешла на русский. Как вас зовут? Больно?

Потерпите... Сейчас «амбуланс» подъедет.

И он, разлепив спекшиеся губы, хрипло ответил, очень удивив солдатку: – Ни... чего. Все... нормально. Если... витражи видел, значит...

Несмотря на боль, раздиравшую его, он знал – вылезет.

И на этот раз вылезет, как уже вылезал много раз в жизни.

– Лежите спокойно. У вас контузия, – сказала солдатка по русски.

И он вспомнил. Вчера началась война.

Утром объявили по радио. И весь день была тишина. Ни налетов арабской авиации, ни обстрелов. На севере иногда грохотало. Он решил – может быть, ложное. Паника. И сегодня рано утром он, наскоро собрав рюкзак, бросился на «тахану мерказит»**. Почему? В мозгу была одна мысль – должны вернуться из трехдневного круиза его подруга с дочерью. Единственное в жизни, что у него осталось. Он не думал о нелепости своего поступка. Они приедут на пароме в Хайфу. Значит, что бы ни случилось, он должен их встретить, а там... Автостанция была забита толпами паникующих людей, расписания никто не знал, и он, найдя водителя рейсового такси, вопившего: «Хайфа! Хайфа!», – сунул ему пятьдесят шекелей, залез внутрь раскаленной машины еще с парой другой таких же сбитых с толку людей, и они помчались на север, пробиваясь через «пробки» на шоссе. Дорога была забита солдатами разных частей, военными грузовиками, автобусами, частными машинами. Но где то в районе * Как твое имя? Где ты живешь? Как себя чувствуешь?

Номер паспорта?

** Центральная автостанция Кейсарии опустело. На севере громыхало уже сильно. Водитель встречной машины, размахивая руками, бормотал, что сирийские танки уже под Кармиэлем, а Хайфу обстреливают «катюши». Шофер такси сплюнул, обругал труса и рванул дальше. Возле Хайфы снова была колонна разных машин, двигались медленно, и сидевший рядом «марокканец»* в выгоревшей форме «милуимника»** выдохнул: «Только бы не было самолетов! Если появятся самолеты...»

А потом была вспышка. И сейчас он лежал на жесткой обочине шоссе и девушка в зеленой форме что то говорила по русски с акцентом. А вокруг ходили и бегали ребята в форме, суетились, кричали... Кто то громко стонал рядом.

Он попытался сесть, боль колола иглами, но он должен был встать и идти. Людмила приедет в Хайфу. Паромом. С дочкой. Как же они без него? Поднялся. Увидел свое тело ниже пояса. Джинсы разодраны в клочья. Живот, ноги изрезаны в кровь. Осколки стекла... Впереди, метрах в десяти, перевернутое такси. Еще дальше обгоревший автобус. Дальше...

месиво, железо, обрывки одежды... Много стеклянных осколков и чего то красного. Его затошнило, закружилось небо... Потом его куда то несли. И молоденький светловолосый врач что то спрашивал на ходу, мешая иврит с русским. И грохотали рядом винты вертолета. Он, в каком то туманном состоянии, убеждал врача, что должен встать и ехать дальше, в Хайфу. Его там ждут. Но когда увидел рядом металлическую стену, иллюминаторы, и какая то девица в белом воткнула ему иглу в руку, им овладело безразличие ко всему на свете. Боль ушла, оставив тело в покое. И вместе с болью ушло сознание.

* В Израиле выходцев из разных стран называют по имени страны исхода.

** Резервист Первое ощущение себя в мире пришло очень рано. Яркое поле цветов и много много света вокруг (лето?). Он совсем маленький, потому что мир вокруг огромный. Он бежит под горку и хохочет радостно, навстречу маме. Мама большая, нарядная (светлое платье в цветах) тоже бежит, протягивая руки и смеется. А где то позади дед с бабушкой кричат ему:

Сенечка! Осторожней! Упадешь! Но он знает, что не упадет – впереди мамины руки, такие сильные.

И так много света вокруг... Лето.

Это было начало страшной войны для Израиля. Сионистское государство, созданное трудами поколений, преданное мировым сообществом и своими же политиками, истекало кровью с первых часов войны.

Америка и Британия, спохватившись, бросили морскую пехоту и боевую технику к побережью Израиля, стремясь остановить опьяненные близкой расправой над евреями арабские армии Сирии и Египта. Европейское телевидение бесстрастно комментировало сводки с места боев. Дымящиеся развалины израильских городов. Растерзанные женские тела. Раздавленные танками солдаты бригады «Голани»... Хвастливые небритые морды арабских вояк.

Страшнее всего лютовали «бойцы» Палестинской Армии Освобождения, сформированной и вооруженной самими же израильтянами еще при Рабине. Теперь отряды этих бандитов, подкрепленные боевыми вертолетами и танками французского производства, ударами с территории недавно образованного Палестинского государства рассекли Израиль на несколько частей. Расстреливали беженцев и резервистов с воздуха, давили танками бегущих в панике жителей, нападали на дезорганизованные армейские части.

Генеральная Ассамблея ООН срочно собралась на заседание...

Пожилой человек по имени Семен Штейн всего этого еще не знал. Контуженный взрывом бомбы на шоссе Тель Авив Хайфа, случайно переправленный на вертолете вместе с ранеными солдатами на борт американского авианосца, он отключился от мира. Рядом кто то говорил по английски, что то его спрашивала высокая дама в голубой униформе, что то он отвечал машинально, а в мозгу вертелось одно: «Витражи... Витражи... Что это? Красивые разноцветные стекла... Видел когда то. В детстве...»

В таком сумеречном состоянии и очутился он в госпитале монастыря Санта Катарина, что на юге Италии. Итальянское правительство не поддержало инициативу США о немедленном вторжении войск НАТО на Ближний Восток, но охотно предоставило свою территорию для пострадавших от арабского блицкрига евреев.

Он, совсем маленький, стоит на опушке большого темного леса. Где это? Он знал – место называется Истра. Это далеко от Москвы. Их детский садик вывезли на лето, подальше от города. Ему плохо от этого «подальше». В Москве остались его дед с бабушкой. Они его любят. И вкусно кормят. А здесь дают винегрет и макароны по флотски. И заставляют петь хором. Про какого то Васю с паровозом. Вот и сейчас его зовут. Эта противная воспитательница Прасковья Федоровна. «Се е ня я я! Се е н я я !» Но он не отзывается.

Не пойдет он петь эти дурацкие песни. Деревья богатыри.

Ему хорошо возле них. Вот и сейчас, когда вокруг такая тишина. Только легкий ветер прошел по верхушкам сосен, облитых алым огнем заходящего солнца. И вдруг, вслед за ветром... раздалась музыка. Откуда она лилась? Вокруг не было ни души. Только музыка. МУЗЫКА шла по верхушкам.

Откуда то сверху. Лилась потоком, как вода из огромного небесного крана... И стало тревожно и одновременно легко.

Та ра ри и ра ра ра а! Тара ри и и и и ра ра ра! Музыка шла с неба. Ему стало совсем легко и исчезли и страхи, и ненавистная Прасковья с ее хоровым пением, и другие дети, зло дразнившие его, и Витька Сафронов с Толькой Косоглядом, подстерегавшие со всякими гадостями, и осклизлый винегрет, – все отодвинулось куда то... Осталась только музыка с неба, рассказавшая ему о чем то далеком и прекрасном, о том, что непременно сбудется. Как будто кто то очень большой, сильный и бесконечно добрый говорил с ним, утешая, успокаивая. Маленький мальчик на опушке большого леса почувствовал вдруг прилив внезапного счастья...

...Пожилой человек, зарегистрированный в списке раненых и пострадавших от войны, как Семен Штейн, номер 1246 госпиталя Санта Катарина, лежал в шезлонге на веранде (прекрасный вид на синий морской залив и зеленые поля) и дремал. В сонном мозгу вяло шевелились какие то обрывки, перед глазами мелькали неясные образы. Иногда дрему прерывала медсестра монахиня в белом с крестом уборе кокошнике, бормотала что то на английском, давала лекарства или питье. Семен покорно глотал пилюли и снова погружался в липкий туман. Казалось душа умерла или заснула летаргически, закрывшись от мира. Те несколько недель, что он находился здесь, он пребывал в странном оцепенении.

Нет, он, разумеется, придерживался госпитального режима, ел хорошо и с аппетитом, принимал кучу всяких процедур, а когда раны на теле затянулись и прошли тошнота и головокружение, занялся комплексом восстановительной физкультуры. Внимательные врачи и медсестры были довольны поведением пациента номер 1246. Видимой депрессии у него не наблюдалось. Он даже посещал библиотеку монастыря, где брал русские и английские книги. Персонал занимался тяжелоранеными, провалившимися в тяжелую депрессию, оказавшимися без родины, солдатами. Семен Штейн не общался с окружающими, не смотрел по телевизору сводку новостей, не читал газет.

Он подолгу сидел в шезлонге на крытой веранде госпиталя и смотрел на море...

Его звали Колькой, этого хозяйского сына. В то лето они снимали две комнаты в подмосковном поселке Одинцово. И маленький Сеня радовался, что мама забрала его из детского сада на Истре и увезла на дачу, к дедушке с бабушкой, и не надо больше просыпаться от громкого голоса воспитательницы Прасковьи Федоровны, от ее громких хлопков в ладоши, не надо давиться в столовой макаронами «по флотски» и разучивать длинные бессмысленные песни.

Все было хорошо на даче в Одинцово: и тихие прохладные утра с пением птиц, блеянием козы и кудахтаньем кур в хозяйском курятнике, и вареники с творогом, и молоко с земляникой, что давала на завтрак бабушка, и прогулки с дедом в ближний лес, где под темными кочками, в густой влажной траве прятались грибы с цветными шляпками. Вечера, наполненные теплым ветром и запахом полевых трав и гудками электричек, напоминавшими о том, что скоро приедет мама и он будет рассказывать ей, как прошел день и смотреть, как она ужинает на веранде вареной картошкой в мундире с топленым маслом. Все было хорошо на даче в Одинцово. Если бы не Колька, сын хозяина.

Он появился внезапно, где то через неделю после приезда маленького Сени. Приятелей его возраста в ближней округе не было, поэтому Сеня часто играл сам с собой, воображая себя лихим кавалеристом из рассказов Гайдара. Он рубил деревянной шашкой крапиву и напевал: «Горною кручей на бой неминучий красный отряд и и де ет...»

И вдруг натолкнулся взглядом на незнакомого пацана.

Тот стоял в тени дерева, поливал из тонкого шланга грядку с молодыми огурцами и насмешливо оглядывал Сеню.

Мальчишка был весь какой то крепкий, коричневый, как гриб боровик, со стриженой ежиком русой лобастой головой. Желто зеленые, как у филина, глаза его смотрели на Сеню весьма ехидно. Он явно был постарше и Сеня, смутившись, пролепетал: «Здравствуй... те».

– Здоров! – ухмыльнулся тот, не прерывая своего занятия. – Ты чей?

– А а... Мы тут снимаем... У Алексея Иваныча. Бабушка, дедушка, мама и я...

– Яврейская семья! – в тон ему брякнул пацан и ухмыльнулся, – Алексей Иваныч – мой отец. А зовут меня Коля, понял, ты?

– А меня – Сеня, – протянул ладошку Сеня, пропустив мимо ушей «яврейскую семью». Он тогда еще не задумывался над вопросом, какая у него семья.

Пацан руки не подал, и Сеня, постояв с зависшей в воздухе ладошкой, спрятал руку за спину. Но тон Кольки ему не понравился.

– Что ты сказал про мою семью? – надувшись, спросил он. – Семья у меня хорошая.

– Ну, они ж у тебя явреи? Явреи. – В колькином тоне сквозило явное осуждение.

– Вовсе нет! – возразил Сеня. – Они... Они все как...

Такие же! – Он сразу понял, что это слово, «явреи», означает что то очень нехорошее, постыдное, что то такое. Но он, Сеня, знал, что его добрые старики и мама вовсе не какие нибудь там... А крепко сбитый Колька, хозяйский сын, усмехнулся:

– Что ж я не знаю, что ли? Я ж слыхал, как твой дед с бабкой утром разг а ва а ривали. Бал бал бал, гал гал гал...

По яврейски! А мать твою как звать то?

– Таисия.

– А по отчеству?

– Ароновна...

– Ха! Ну, что я говорил? Явреи они, твои родные...

– А что они такого сделали? – обиделся маленький Сеня.

– Х ха! Что сделали... А ты не знаешь? Ты чё? Не знаешь, кто такие явреи? Во дает! – И Колька восторженно покрутил стриженой белобрысой головой.

И в течение всего последующего времени, а встреча с Колькой произошла после полдника, и закончилась, когда сумерки накрыли сад и сквозь густую листву большого дуба замигали бледные звезды, Сеня, разинув рот, слушал про «явреев». И какие они жадные до денег. И какие трусливые, всего то на свете боятся. И какие они предатели. – «Ты чего думаешь, это они Гитлеру Россию продали, за миллиард золотом, вот он и пошел на нас войной!» И как в войну все евреи убежали далеко, в Ташкент, и там стали спекулировать.

А русский народ за этих жидов кровь свою проливал. Так Сеня впервые познакомился со словом «жид».

– А что это такое – жид? – Ха! Во дает! Жид – это и есть яврей. Жид – значит «жадный», понял?

– Но мои бабушка и дедушка не жадные вовсе! – возразил Сеня. – И не трусы. А мама на войне была. И дядя Мирон с дядей Иосифом...

– Га га га! – загоготал Колька. – Врешь ты! А откуда ты знаешь?

– Знаю! У нее медаль есть. «За победу над Германией», и еще...

– По оду умаешь, меда а али, – куражился Колька. – Ну, и у моей мамки медаль есть, «За доблестный труд», а она и вовсе не воевала. А может, она купила свои медали на рынке? А? Явреи – они все покупают...

– Не смей так говорить! – Сеня обиделся за свою маму и даже двинулся вперед, сжав кулачки. – Вот пойдем, у бабушки спросим!

– Ха ха! У бабушки! – веселился Колька, и зубы его сверкали в темноте. Но тут и вправду появилась бабушка, звать Сеню на ужин.

– А а, а вот и Ко ленька, – радостно пропела бабушка.

– Сын нашего Алексея Иваныча. Ты уже познакомился? – Последнее относилось к Семену. И тут Сеня с изумлением увидел, как вдруг преобразился Колька! Он смущенно ухмылялся, прятал руки за спиной, как будто в этих руках было что то неприличное, и даже неуклюже шаркал ножкой, как соседский петух. Бабушка пригласила Кольку на крыльцо и угостила коржиком с орехами. Колька сунул коржик в карман коротких штанов, смущенно что то бормотнул и улизнул с крыльца.

И в течение последующих двух месяцев он отравлял маленькому Сене жизнь, выныривая неожиданно перед его носом во дворе, на пыльной, поросшей крапивой деревенской улице, на пруду, где Сеня пытался ловить вместе с местными пацанами «сикилявок», и, ухмыляясь кривым ртом, рассказывал ему, какие явреи нехорошие люди, и как их терпит на своей шее русский народ. Доводы его были железные. И Сеня терялся. Он хотел спросить бабушку, она была очень умная (так все соседи говорили), но почему то не решался – чувствовал, что она огорчится.

Сеня спросил маму. Это был самый конец лета, и они ехали в электричке в Москву. «Мама, – решился Сеня, – скажи, кто такие евреи и почему их так ненавидят?» Спросил и пожалел, потому что мама, всегда выдержанная и веселая мама, внезапно побледнела и, как ему показалось, на какой то миг растерялась. Потом мама взяла его осторожно за руку и долго, терпеливо объясняла, отвечала на вопросы, разубеждала. А под конец спросила, откуда это Сеня всё взял.

– Так мне Колька все рассказал! – оправдывался Сеня.

– Он это точно знает!

– Что ж, я погово о рю с его папой. Что ж это его сы ын рассужда а ает, как фа а шист? А ведь мы с Алексеем Иванычем воевали на Первом Украинском фронте. И даже в одной армии. Пятой гвардейской ударной...

И мама грустно замолчала, глядя в окно. За окном проплывали тонкие подмосковные березы...

Потом, через много лет, Семен возвращался в воспоминаниях к тому холодному лету пятьдесят третьего года, к даче в Одинцово и к белобрысому Кольке, первому, кто объяснил ему, что такое евреи. И всякий раз удивлялся, насколько тот, маленький девятилетний русский мальчик, был законченным убежденным фашистом. Его отец, Алексей Иванович, прошел Отечественную войну от первого до последнего дня.

Его мать была завучем Одинцовской средней школы и всегда хвалила Сеню, какой он де хороший и послушный мальчик.

Откуда у пацана Кольки была эта непоколебимая взрослая ненависть? Кто научил его выделять евреев по облику, внешности, разговору? Как маленький мальчик, которому никто из евреев не сделал ровным счетом ничего плохого, не читавший ни «Майн кампф», ни прочей мерзости, был готов ненавидеть, избивать, убивать? Откуда у таких сероглазых, белобрысых, нормальных мальчишек зарождается патологическая болезнь расизма? Вечные вопросы, на которые нет ответа в этом мире.

...Он сидел вечерами в шезлонге и смотрел на дальнее море. За морем между тем разворачивалась еще одна трагедия, вслед за Югославией, Чечней, Таджикистаном, перманентной бойней в Африке. Но разница все же была.

Израиль являлся его страной. Он должен был испытывать к тому, что там происходило, какие то соответствующие гражданину и еврею чувства. Другие раненные, потерявшие свои дома, землю, родных и близких, переживали у телевизоров в просторных холлах госпиталя, листали с тревогой газеты.

Плакали. Искали виноватых. И... надеялись. Как могут надеяться только евреи – на чудо.

Семен Штейн не молился и не плакал. В самом начале пребывания в госпитале Санта Катарина он узнал из репортажа по «СиЭнЭн», что все суда и паромы с Кипра и Греции задержаны в портах и в Израиль не ушли. Значит, его подруга с дочкой остались на Кипре. Это успокоило Семена. Живы, и слава Богу. Насчет бывшей супруги он и подавно не волновался – за месяц до войны она улетела в Москву, утрясать вопрос с наследством. Все это автоматически отпечаталось где то на периферии сознания, и он оставался безучастен к волнениям и страхам соотечественников. Кое кто заметил семеново равнодушие ко всему и истолковал негативно.

Он ловил на себе косые взгляды. Слышал реплики: «Ну, конечно! Что вы хотите! Эти «русские»... Неблагодарные свиньи. Их так приняли, дали им деньги на машины, на квартиры, абсорбировали. А им все равно, что гибнет наша страна. Вот, полюбуйтесь на этого. Там, у нас, горит Хайфа!

Горит Тель Авив! В Ашкелоне палестинцы вырезали всех! В Кфар Сабе, слышали? Эти варвары выволакивали женщин, девушек и насиловали прямо на улицах! Иерусалим окружен, связь прервана! Где правительство, никто не знает... А этому на все наплевать.

– Вы не правы, – возражал какой то раненный вместе с Семеном солдатик. – Он тоже ранен. И, потом, он почти старик, потому и не был призван. В «Голани»* половина «русских» и, я слышал, воюют отлично.

– Ладно, – сникали обвиняющие. – Но, почему он не волнуется? Пусть переживает вместе со всеми. Это же и его страна тоже...

Эти разговоры отскакивали от периферии сознания Семена, как биллиардные шары от бортов игрового стола.

Живя в Израиле, за десять последних лет он наслушался довольно про «этих русских». Сначала это злило, потом он перестал реагировать, убедившись, что еврейское сознание столь же убого, как и всякое другое. Нет, неправду говорили раненые обитатели Санта Катарины, он, конечно, грустил о покинутом Тель Авиве, о тенистых тихих его улочках, о маленьком уютном кафе в Яффо, где он любил сиживать с подругой вечерами, после ежедневной изнуряющей работы.

Отвернувшись от истеричного телеэфира и воплей экспансивных зрителей, он жалел маленькую цветущую страну, давшую ему когда то приют, и подло преданную своими вождями и «мировым сообществом» в руки «небритых убийц». Но что мог сделать он, маленькая песчинка, пожилой уставший от жизни человек? Что могли сделать другие, такие же, как он, маленькие люди? Ничего. Что толку трясти руками перед экраном? Что толку молиться и плакать? Надо было как то жить в новых условиях. Но на новую жизнь сил вроде бы не осталось. Контузия на хайфском шоссе была последней каплей. Как это на иврите? «Типа ахрона». Ему стало казаться, что некая невидимая мозоль наросла на душу.

Все, что происходило возле – его уже не трогало. И только один объект вторгался в сознание Семена, задевал, пробуждал интерес. Это был некий падре в длинной одежде (он забыл, как она называется), весьма часто появлявшийся в госпитале. Семен как то спросил дежурную * Голани – спецдивизия Армии Обороны Израиля медсестру на своем дурном английском, кто этот падре, и сестра Сусанна, премиленькая черноглазая итальянка, строго и уважительно ответила, что это известный и очень ученый доктор Анджелло... и далее последовала длинная и совершенно непроизносимая фамилия. Как понял Семен из столь же скверного английского сестры, что доктор Анджелло Тра та та то нелли является патроном госпиталя с ранеными израильтянами, что у него должность в Ватикане, и сам Папа Римский его удостоил чего то там...

Ну, доктор и доктор. Ну, патрон госпиталя. Ну, подумаешь, туфлю у Папы целовал... Что тут такого? И все же, что то задевало Семена. Пожалуй, взгляд. Да, глаза у этого доктора падре были очень очень пронзительные.

И какого то неопределенного цвета. И еще. Он почувствовал, что этот доктор к нему присматривается. Нет, это не было ошибкой. Пару раз Семен перехватывал его пронзительно любопытный взгляд. И... обычное сонное состояние убегало от Семена. И никак не мог он отделаться от ощущения, что где то, когда то уже видел этот взгляд и эти глаза...

Этот падре возник (да, именно возник) рядом с креслом, в котором отдыхал Семен Штейн, неожиданно. Семен смотрел на дальнее море, на синий залив, с белыми, как зубы семитской красавицы, барашками волн. Внезапное ощущение тепла накатило сбоку, как ветром из туннеля, и мелодичный металлический голос произнес по английски, со странным акцентом:

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, – ответил Семен несколько суховато, он не хотел никаких бесед в послеобеденные часы, но падре Тра та та нелли, не обратив внимания на нелюбезный тон, удобно уселся в соседний шезлонг. Вонзил зеленые лезвия глаз в семеново бесстрастное лицо, так что Семен невольно прижмурился. – Мне бы хотелось немного побеседовать. – Этот падре был сверхлюбезен. – Задать вам... э э э... Симон, несколько вопросов. Не удивляйтесь, – продолжил он, видя семенову реакцию, – это входит в комплекс лечения. Я не только патрон госпиталя, но и врач психолог. Вы можете рассказать мне о том, что вас угнетает здесь, а также о ваших снах, страхах, желаниях...

– Что же вы хотите узнать? – усмехнулся пациент Штейн.

– Я думаю, вы и так многое знаете. У вас в компьютере все мои данные. Симон Штейн, израильтянин, еврей, под номером 1246, 50 с хвостиком, холост, роста чуть выше среднего, здоровья приличного, не считая контузии, ни в каких партиях не состоял, в тюрьме не сидел, был дважды женат. Есть взрослый сын в России. Последние двенадцать лет жил в Израиле. Все?

– Вы раздражены, э э э, Симон, но я ведь здесь затем, чтобы вам помочь. Вы явно нуждаетесь в помощи. Вы немолоды, одиноки. Семьи у вас нет...

– Ошибаетесь, святой отец. Семья есть. И у меня будет к вам просьба. Вы, судя по вашему сану, наверное, сможете...

– Да, пожалуйста.

– У меня есть подруга. В настоящее время она с дочкой должна быть на Кипре. Вы не могли бы с ней связаться?

Сказать, где я, и что со мной все в порядке? Ну, и привет передать.

– Разумеется, Симон. Это мой долг – помогать одиноким и страждущим. Вы хотели бы с ними соединиться?

– Соединиться? Вам не кажется, что это звучит дико в нынешней ситуации? Соединиться! Чтобы ютиться в развалинах разоренного городка? Или в лагере для интернированных евреев где нибудь на задворках Европы? Голодать, нищенствовать, видеть, как от лишений и унижения рушится последнее, что у меня осталось – ее чувство ко мне? Вы полагаете, что нищета и болезни способствуют любви?

– Вы пессимист, Симон. Наша святая церковь не одобряет слабость духа в человеке. Да и в Торе уныние сурово осуждается. Один из смертных грехов.

– В Торе многое осуждается. Воровство, например. Однако наши мудрые раввины на это плевали. И не нашлось среди них ни духовных вождей, ни «десяти праведников», чтобы спасти страну.

– Вы жалеете об Израиле?

– Что поделаешь. У нас, евреев, другой земли нет. Мне жаль той трудной, но свободной жизни, которая ушла навсегда. Мне жалко маленьких людей, судьбы которых походя решаются богатыми циничными негодяями. Да что там! О чем говорить? Вы ведь тоже не поймете. Сытый голодному не товарищ.

– Тут вы ошибаетесь, – голос падре журчал весенним ручейком, хоть и слышался в тоне некий металлический звон. – Я как раз очень хорошо вас понимаю... Ведь я знаю вас очень давно... Очень давно, – повторил этот странный человек, качая головой.

– Вы?! Х х а!.. Но это же чистый бред!

– Да да – печально повторил странный падре. – Увы, Симон, я знаю вас с самого вашего дня появления на свет...

– Это даже не смешно, святой отец. По моему, мы напрасно тратим время. – Седеющий человек в шезлонге пристально и неожиданно остро взглянул на священника.

– Конечно, это может звучать вполне бредово, – согласно кивнул падре, – но, тем не менее, это – истина!

Не удивляйтесь, Симон. Я сейчас скажу правду, – голос его снова зазвенел дамасским клинком. – Я – ваш

АНГЕЛ ХРАНИТЕЛЬ!

– Вы?!.. Кто вы? Простите? – Лицо пациента Штейна уморительно сморщилось в гримасе и он засмеялся. Смех был неожиданно грубым и ехидным, рот зло исказился, обнажились пожелтевшие выщербленные зубы: – Хе хе хе!

Вы меня за дурачка держите?

И тут что то случилось с пряным голубоватым послеполуденным воздухом. Все окружающее пространство внезапно сгустилось, пропала веранда госпиталя Санта Катарина, пропал роскошный цветник, исчез синий залив и прозрачное небо с облаками барашками... Черная бездна без конца и края закружилась перед глазами, черная бездна с багровыми сполохами и сверканием холодных колких звезд.

И сдавило голову, и не было сил кричать, и перед глазами поднялся и закачался на недосягаемой высоте, заслоняя собой свет далеких звезд, непостижимый лик существа дочеловеческих времен...

– Теперь ты поверил мне? – Голос человека в длиннополом одеянии был полон горечи и язвительности. – Глотни ка этого замечательного бальзама!

Семен машинально глотнул янтарной жидкости из прозрачного флакона. На миг перехватило горло. По запаху и вкусу напоминало карпатский вермут.

– Этот бальзам настоян на травах, собранных в далеких горах тысяч пять лет назад, – мечтательно произнес голос.

– Плохо все же быть таким неверующим. Хотя, конечно, среда, воспитание, и эта примитивная, рассчитанная на дебильных подростков, а те ис ти чес кая пропаганда. Я думаю, больше не придется прибегать к такому суровому способу.

Краска вернулась на семеново гипсово белое лицо. Он вслушался в голос и вдруг сообразил, что с ним говорят на русском языке. «Акцент у него все же сохраняется, – отметил про себя, – странный такой акцент». Разлепил губы и произнес:

– Вы правы. Я должен был догадаться, что вы... Что это все не просто так. Но... Как вы правильно заметили... Когда тебе с пеленок твердят, что нет ни ада, ни рая, а итогом твоего существования будет горсть пепла или продолговатая яма с червями, то... сами понимаете!

– Можешь называть меня на «ты». У Вселенной есть Творец, а у Творца, соответственно, помощники. Но мы не будем отвлекаться.

– Я все понял... господин Ангел Хранитель. Вы пришли сообщить, что больше не будете охранять меня, ибо мне пора переходить, так сказать, в другую епархию. Хотелось бы только одного – чтобы это не было мучительно.

– Не е т, сын мой Симон. Уж, поверь, я знаю, кому и когда пора на Суд. Я тот, кому древние иевуссеи молились в своем храме, принося в жертву черного козла. Я тот, от кого опрометью бежали дикие бедуины Аравии, заслышав свист горячего ветра пустыни. Я тот, кого грязные суеверные жители нильской долины называли Сетхом, изображая в виде змея. Неграмотные адепты христианства с трепетом произносили мое имя – Аввадон. Арабы времен Магомета называли меня Азраил, в Торе же я упоминаюсь просто, как Малах ха Мавет или Сабриэль.

– Ангел Смерти?

– Ангел Смерти, – повторил Семен обреченно. – Но... я не готов... и, потом, если вы... то, как же можно быть одновременно и Ангелом Хранителем?

– Тебя подводит человеческая логика. Возможно, это действительно трудно осознать. Но представь, что у нас, вечных помощников Творца, есть обязанности глобальные, а есть и частного характера. Вот, скажем, я слежу за соблюдением Мирового порядка на этом кусочке космической грязи, планете Земля. Зима лето, день ночь, жизнь смерть.

И вот среди миллионов душ, влетающих ежедневно, ежечасно в тельца новорожденных, я замечаю вдруг одну. И душа эта мне чем то симпатична, ее мелодия, ее настрой...

Ты понимаешь?

– Но... Почему я?! И что мне с этим делать? Я даже не знаю...

– Я скажу тебе. Сейчас на Земле начинается то, что было предсказано древними пророками...

– Страшный Суд?!

– Но даже пророки не в силах были постичь тайного смысла своих пророчеств. То, что в Апокалипсисе названо Страшным Судом – это не коллективное покаяние, не увеселительное шоу для праведников и не пандемониум массовых казней для грешников. Ибо каждый отвечает за себя – сам!

И сам является судьей своих поступков.

– Я помню. «Поле битвы между Силами Света и Силами Тьмы – сердце человека... Ибо в борьбе с собой завоевывает человек свой будущий мир».

– Сейчас, на этом самом месте, ты вспомнишь свою жизнь. Только без лжи, убаюкивающей совесть.

– Но... Зачем? Ты и так знаешь все, если ты Ангел...

– Это нужно не мне. Ты сейчас стоишь пред ликом Всевышнего, заблудшая душа! И будущее твое, и не только твое, а целого Народа зависит теперь от твоей смелости. Да, Симон – смелости. Ложь и трусость – смертные грехи в глазах Создателя. Вспоминай!..

Подсознание хранит все. И в какой то момент, в период ли тяжелых потрясений, перед лицом внезапной гибели или после тяжелой болезни, взрывается это подсознание вулканом, и видится потрясенному забывчивому человеку вся его жизнь как бы с птичьего полета: все ее яркие вспышки, повороты судьбы, лихие глупости, маленькие победы, катастрофические поражения, все это одновременно, сразу, и стоит человек, разинув рот, потрясенный прозрениями своими, и шепчет: «Б г ты мой! Какой же я идиот, раньше то не замечал, не видел, не чувствовал? Ведь все же ясно!» – Ясно то ясно, да уже поздно. И в одну реку нельзя дважды, и не вернуть ушедших, не умаслить обиженных, и не воскресить мертвых. И стоит человек, оглушенный собственной глупостью, жестокостью своей, пораженный собственным ничтожеством, и просит Бога, а тот молчит, ибо стыдно Всевышнему за свое творение. И слышится, чудится ничтожному человеку за спиной веселый СМЕХ ледяного пространства, черной адовой бездны. « Ах! – восклицает человек, – ведь можно было не так! Не так жить, не так действовать, да и мыслить!» Но поздно сожалеть, а действовать и подавно, и Первый Помощник Бога хватает за жалкую, трепещущую душонку, как за ширинку на штанах, и швыряет в темные бездны пространства – иди, блуждай, пока снова не дадут тебе шанс исправиться. И обрадованный Всевышней милостью, возвращаешься в который раз на Землю, отряхиваешь мертвую пыль с родившейся вновь души, радуешься солнцу, чистому небу, пению птиц и славишь милосердного Бога. А потом пытаешься вспомнить:

– за какие такие грехи швырнули тебя прочь из этого прекрасного мира? Что то ты должен исправить в мире? Или в себе? А может быть, все это тебе привиделось в материнском чреве? И нет ни ада, ни рая? Ни Творца? И была ли душа твоя раньше? Или все это только сны?..

Студенческая жизнь Семёна пролетела, как дым над водой, почти ничего не зацепив в памяти. Да, были, конечно, веселые вечеринки, были хорошие дни на летней полевой практике. Были и КаВеЭны, и какие КаВеЭны! Они вошли потом в историю: как пединститут сражался с медиками, а Физтех с МАИ, и стареющие «шестидесятники» говорили потом своим детям: «Вот мы играли таки в КаВеЭны! А теперь – не то!»

Да, много было, наверное, интересного, в той студенческой жизни, но почти ничего не задержалось в семеновой душе. Любовь? Как же, у каждого нормального студента это было. «Моя любовь на третьем курсе». А также на первом, на втором и на последнем. Нет, любви не было... Впрочем, была одна история. Влюбился он в Татьяну еще в школе, в десятом. Веселая, голосистая, кареглазая, с копной каштановых волос. Когда она весной проходила по школьному двору в легком ситце, на шпильках, самые грубо циничные парни закрывали рты. Секретарь комсомольской организации школы. «Комсомольская богиня». Семен смотрел и вздыхал.

Она прищуривалась и поддразнивала. Приятели семеновы посмеивались – такой здоровый, спортсмен, а перед этой задрыжкой робеет! И только на выпускном вечере превозмог себя и пригласил Таню на вальс, черт возьми! Ах, эти вальсы выпускных шестидесятых! Сколько в них таилось истинных соблазнов – не чета всем новомодным дерганьям, где нет места ни интимным прикосновениям, ни откровенным объятиям. И осталось с того вечера ощущение тугих, упругих татьяниных бедер и гибкой, покорной талии в его ладонях.

И так бы оно и прошло, забылось со временем, но на приемных экзаменах в педагогический внезапно столкнулись в дверях будущей «альма матер», она ахнула, чмокнула в щеку, так обрадовалась, потом сдавали вместе, Таня, разумеется, прошла на дневное без проблем, Семена резали на вступительных и удостоился он только вечернего. Но она училась по утрам, он должен был видеть ее, ощущение прикосновения упругих бедер преследовало его. Он, разумеется лег костьми, сделал невозможное – сдал зимнюю сессию на все пятерки и перевелся, ему было плевать на то, что в перспективе была работа в школе, а не в научной лаборатории. Он сидел на лекциях рядом с ней и косил глазами на точеный, почти античный профиль Танечки. Население курса слегка иронизировало над этой школярской страстью, кое кто из девиц пытался даже переключить семеново внимание, но он оставался верным паладином Танечки. Правда, ухаживал робко, в основном на дистанции – взгляды, вздохи, иногда, в коридорах перед лекциями, легкие, дружеские прикосновения... Прикосновения. В свои восемнадцать он оставался девственником, ибо при внешней мужественной суровости, был зажат. Он вырос на улицах Немецкой слободы, Лефортова, грубые уличные пацаны смеялись над его еврейской незащищенностью, мягкой интеллигентностью, они были беспощадны к слабым, ибо сама жизнь была жестока. Отца или старшего брата у Семена не было и ему пришлось выживать на этих грязных, грохочущих трамваями улицах, в темных, воняющих мочой, переулках. Он загонял свою душу в броню, давил ростки нежности, стеснялся добрых слов.

Это было лишним, вызывало презрительные ухмылки. Он учился говорить отрывисто, сплевывал сквозь зубы, глядел исподлобья и таскал в кармане свинчатку.

Но в новой его студенческой жизни все это мешало, как груз на ногах пловца. Девочки любили изящных мальчиков, умеющих элегантно одеваться, говорить пошловатые комплименты, девочки любили гитаристов с ловкими пальцами завзятых ловеласов.

Семен Штейн не относился к этой породе. Но ведь в славные шестидесятые были и другие? Экспедиционные романтики, спортсмены, веселые и находчивые кавеэнщики...

Семен не был ни тем, ни другим, ни третьим, хотя мотался по экспедициям, тренировался до одури в спортзале, и даже играл в КаВеЭн. Правда, в отличие от своих остроумных собратьев, с чувством юмора у него было плоховато.

Студенточки его курса вовсю использовали этот семенов недостаток, кокетничая, вышучивали его, но твердокаменный Семен, подобно герою средневековой баллады, сохранял верность Татьяне, не переходя, правда, к более конкретным действиям. Таня могла шутя, походя, потрепать его по щеке, взъерошить волосы и он застывал, бледнея, к вящему восторгу аудитории. Что его удерживало тогда?

Кончилась эта р романтическая история довольно пошло. Растаяла весенняя сессия и народ стал разбегаться по экспедициям. Семен рванул за «романтикой» в Астраханский заповедник (жизнь на кордоне, рыбалка на заре, охота на кабанов, почти по Хемингуэю), а Танечка отправилась на летнюю практику в Крюково. Зачем нежной девочке какие то там кабаны? А как раз напротив биостанции располагался оздоровительный лагерь спортфакультета, где будущие преподаватели физкультуры учились виртуозно владеть собственным телом. Танечка бегала туда вечерами на танцы, познакомилась с мужественным метателем молота Виталиком – метр восемьдесят пять, глаза голубые, волосы ежиком, профиль Кирка Дугласа, подбородок а ля Жан Габен. Словом, ах, какой мальчик! Он не вздыхал на дистанции, а сразу, категорично, сказал ей после двух трех танцев: – Я тебя лублу! – Да, еще под такую песню:

«Я снова уйду у у опять в туманную да аль, И снова ты бу у дешь ждать, скрывая печа аль...»

Танюша размякла, а бодрый метатель поволок ее прочь от танцверанды, к дальним стогам. А, может, и не так все было?

Но факт остался фактом – Виталик продемонстрировал ей то, что потом, лет через двадцать, будут называть коротким иностранным словом «экшен», то есть бросил Танечку на сеновал, задрал ей подол и, невзирая на мольбы и слезы, всадил до упора... «Мужчина а а! – с уважением шептались о нем Татьянины подружки. – Ты, Тань, за ним будешь, как за каменной стеной. А Сеня, ну, что ж, он еще мальчик, да и с перспективой у него, сама понимаешь... Он же еврей».

Когда Семен, загорелый, окрепший и возмужавший, вернулся в институт, его ждал сюрприз – Танечка выходила замуж за Виталика Борисова, спортсмена, комсомольца и красавца! Объясняться она не пожелала. Он караулил ее на улицах, написал ей глупейшее отчаянное любовное письмо, но кому нужны запоздалые цветы? Самым гадким было то, что факультетские девицы жалостно насмешливо вздыхали:

«Эх, Сенечка, дурачок ты наш...»

Полгода Семен ходил, как ненормальный, запустил учебу, бросил тренироваться. «Дурак, ты, Сень, – говорил лучший семенов друг, Витька Меркулов. – Начитался рыцарских романов! Изольда – Джиневра – тра та та! Бабе твои вздохи стихи на одно место не нужны. Хочешь быть, как Сирано де Бержерак? Я ж тебе говорил – надо хорошо одеваться, приглашать в кабак, потом, как разомлеет, везти на «хату», поить шампанским и ебать!» Семен хмуро отмалчивался, хотя и понимал – у Виктора был по этой части немалый опыт.

Так и остался осадок на все студенческие годы. Боль от обмана притупилась, хотя видел Татьяну каждый день, сначала расцветшую после замужества, потом погрузневшую, одутловатую от беременности, похудевшую после родов, с синими подглазьями от бессонницы. К четвертому курсу он излечился совсем и, спокойно проходя мимо нее, удивлялся про себя – отчего так сходил с ума три года назад? Но эта история отразилась на отношениях с прочими девицами. С ним кокетничали, пытались даже женить на себе – все было напрасно. Витька, верный друг, устраивал ему «провокации», оставил однажды наедине с одной шлюховатой медичкой, но от нее разило табаком и портвейном, и прижималась она к Семену слишком большой, рыхловатой грудью так, что ему стало противно и он ретировался.

После четвертого курса рванул в стройотряд в Южную Сибирь. Надо было перетряхнуть мысли, разобраться с самим собой. Непонятная тоска навалилась на Семена, казалось – жизнь проходит где то там, стороной. Виноваты во всем были, конечно, песни. В те легендарные времена сочиняли много хороших песен про «тревожную молодость», про «дорогу в таежном краю», и про «трудное счастье».

«Зеленого моря тайги» Семен не увидел. Они работали в степи, куда заходили редкие островки леса, «колки». Жара, понос от плохой воды, тяжелая работа в три смены. Некоторые «романтики» по ночам плакали от боли в саднящих ладонях. Семен лез из кожи на самых трудных работах, таскал тяжеленные носилки с камнями. На него оглядывались, его уважали за сумасбродную ярость в работе. Он сколотил бригаду из таких же здоровяков, и в районном штабе ССО* их ставили в пример. Семен впервые почувствовал себя на коне и ходил в героях, и бригада его ходила в героях, и все было прекрасно. Он ощущал себя вполне своим, когда загорелые, обветренные, тесно прижавшись друг к другу в купе поезда «Красноярск – Москва», ревели под гитару:

– А ты ы улетающий вдаль са амолет В сердце сво е ем сбереги и!

И все же внутри царапало что то. Он даже знал – что.

Он был дежурным и колол дрова за углом ветхой полевой кухни. Присел передохнуть. Свеженаколотые дрова пахли смолой. Солнце садилось за окоём дальнего леса. Было удивительно тихо и в этой тишине Семен услыхал голоса.

Это были красавица Томка Гвоздева и Женька Соколов с физфака. Говорили о нем.

– Знаешь, а Сеня все же странный, – (Томка). – Я его, конечно, уважаю, да и все наши девчонки... Он работяга, в отличие от других евреев.

* ССО – студенческий строительный отряд – Не скажи. Среди евреев есть... бу бу бу… – (Соколов гундел низким своим басом, разобрать было трудно). – Но я о другом. Ты понимаешь?

– Да а... Знаешь, я об этом думала... Хи хи!

– Бу бу бу... Парень он видный, здоровый, мускулатура у него... Бу бу бу...

– Да а а, конечно. Наши девчонки сохнут. Но, как бы это сказать? Слишком уж он положительный какой то!

– И хорошо, что положительный. Не то, что я... Бу бу бу...

Выйдешь за него замуж.

– Не е ет, Соколик. Сеня – хороший парень, но... Сам понимаешь, чужак он... Не е ет... Ха ха ха!

Дальше он услышал возню, взвизгивания Томки и «бу бу бу» Соколова. Он сидел на бревнах, окаменев, смотрел как зажигаются бледные звезды на сумеречном небе...

Потом прошло, вроде бы забылось. Его бригаде вручили вымпел, а его наградили грамотой за ударный труд. И все ему хлопали, кричали: «Молодец, Сенчик!» А потом сидели все вместе в купе поезда, пели хорошие песни.

– «Где е то багульник на сопках цветет, Сосны вонза а ются в не е ебо!..»

– «Под крылом са амолета о чем то поет Зеле е е ное море тайги и и...»

И еще была встреча, по традиции, у памятника Маяковскому, где сфотографировались все вместе, на память.

Через много лет, уже в Израиле, доставал иногда, одинокими душными вечерами, пожилой репатриант Семен Штейн старое фото – стоят тесно, обняв друг друга за плечи, три десятка мальчиков и девочек. Здоровые, веселые, сверкающие улыбками. Еще все впереди, еще ничего не произошло, и все живы и здоровы. И видная, рослая, белокурая девчонка в стройотрядовской пилотке набекрень, смотрит на Семена влюбленными глазами...

На предварительном собеседовании его даже ни о чем не спрашивали, просто поставили перед фактом: – «Выпускник Штейн, вас распределяют в Оймякон!» И все. А на его робкое: – Знаете, меня, кажется, призывают. Я был в военкомате, и военком сказал... – декан Малахова отрезала: – Вот и поедете сначала по распределению, а там, на месте, разберутся!

– Видите, – вещала Малахова перед комиссией. – Выпускник Штейн не проявил достаточной сознательности, не хочет ехать в Оймякон!

– Понятное дело! – откликнулся солидный дядя из комиссии, – В Москве оно теплее...

– Но... Я вовсе не отказывался, – голос студента Штейна вздрагивал от волнения, – просто... Меня призывают в армию и...

– Что ж, служба в армии – ваш гражданский долг и почетная обязанность, – отозвался другой член комиссии. – Вопросов к выпускнику нет? Так. Хорошо. Отказываться не имеете права, Штейн. Распишитесь вот здесь. Так. Желаем всего наилучшего... Следующий!

– Ну, как? – спросили его в коридоре неразлучные подружки Зинуля и Динара. – Куда тебя, Сень?

– В самую печенку! – буркнул он. – Оймякон, полюс холода!

– Да ну у у?.. Тебя, такого примерного студента? – удивилась Динара, устремив на Семена свои синие, чуть раскосые глаза (Бриджит Бардо!). – Тебя я, такого примерного, можно сказать, иде аль но го студента? Небось, Малахова лично постаралась?

– Да а, наверное.

– Эх, Сенечка, надо было тебе тогда, помнишь, на третьем курсе, когда она у вас практику по зоологии вела?

– Надо было тебе поддаться ее ча а а рам!

– Тьфу! Вот еще, Зинка, скажешь тоже, ха ха ха!

– И все же. Такого, можно сказать, примерного студента, и за Можай!

– Лажа какая то – поддержала подругу Зиночка, – Комсомолец спортсмен! Трезвенник, в пьянках блядках не замечен. Лучше б ты, Сень, с нами, на сеновалах, летом пе е е сни пел под гитару. Вот как Игорь Шевченко. А ты все – стройотряды, стройотряды...

– Ладно, Зин! Так ты что же, в Оймякон поедешь?

– Нет, девочки. Меня в армию призывают.

– А а а, ну, тогда другое дело. Давай, служи, а мы письма писать будем, полевая почта – тра та та... Ха ха ха!

Забирали их рано утром. Еще не было шести. Ноябрьские холодные сумерки вытягивались из московских подворотен.

Крытую машину подогнали со двора военкомата, чтобы провожающие – родители и друзья – не мешались у деловито суетящихся военных под ногами.

– Давай! Давай! Быстр ро! В кузов, по одному! – Забирались в кузов, неловко, стукаясь коленями о грязные доски, одного, вусмерть пьяного, загрузили как бревно, задвинув на ноги остальным... – Скорей, еб вашу мать! – Его поразила нарочитая грубость офицеров. Когда грузовик, фырча, вывернулся со двора на улицу Чернышевского и наддал, он, сидевший с самого края, увидел растерянно жалкую кучку провожающих на углу улицы. Они смотрели вслед и махали как то неуверенно. Среди провожавших была мать, она не махала руками, как заполошные женщины возле, а стояла и смотрела вслед. «Какого же она маленького роста...», – удивился вдруг Семен. – Раньше я почему то не замечал этого...»

...П р р р изывники и и! Р равняй й йсь!

Сми и и и р р но! В санпропускни и и к... Ша а гом марш! Тр рам тр р ум трам тр ру ум бух бух бух... С стой!

Ать два а... В строю ходить не умеете, трам тарарам. Ну, ничого, научим. Откуда? А а? Москвичи? Ага а а... Храмотные усе? Пе рекличка... Аверьянов! – Я! – Москаленко!

– Я! – Стелькин! Стелькин! Заснул? – Я... – Головка от хуя!

Слушать надо! – Трейвас! Удалов! Хоменко! Ш ш тейн!..

Кого не назвал? – Ненадышин! – Как? Надышин? – Ненадышин! – А а, ну ничого, у нас надышишься! Все? Сержант Мандарь! З заводи!

У у у а а а а ау у у! Истошно воет сирена. Темень.

Холод. Мы с грохотом обрушиваемся с коек, слепнем от резкого света, второпях ищем сапоги, гимнастерки, ремни.

Учебная тревога. Сверху, со второго яруса, на меня шлепается Адналиев, здоровенный казах, вечно просыпает, мать его, бежим в строй, на ходу надевая ремни. Погонят сегодня на улицу или нет? – Шинэ э ли! Шинэли одягай! – вопит старшина. – Форма пя я ть! – Ага, раз форма пять, значит бежать не заставят, слава те, господи... – Форма а пя я ть, сказано, скотина! Во дубок! Станви и и сь! Р ры ня а йсь!

Сми и р н! Т варищ капитан! Р рота для следования на прогулку построена! Дежурный по роте сер р жант Мандарь! – Вольна а! Седня бега и зарядки не будет! – Га а а а а! – Тихо!

– По приказу командира гарнизона! В связи с погодными условиями! Прогулка строевым шагом! Р рёта! Слушмоюкоманду! На плац – бе гом! Бум бум бум бум трах трах!

Сапожищи по плацу... На улице мороз за тридцать хватает за лицо, лезет в шапку, в шинель, пальцы в сапогах сразу дубеют. Быстро строимся и топаем по улицам городка – топ топ топ... Мороз плотно сжимает серошинельные ряды, окутывает паром малиновые физиономии, насмешливо хрустит снегом под сотнями сапог – хрум хрум хрум. – Ой, дывысь Мыкола! – Шо? – Там баба холая! – Йхдэ? – Вона, в окне! – У у х ты! Ну и сиськи! – Да а... – Ти хо! Р разговоры в стр рою! Что?! Голых баб не видали? Ша а агом! Арш!

Са а ала ги и...

До ПРИКАЗА осталось СТО ДНЕЙ! Ура!

– У у у р р а а а! – сотрясается от рева вмиг проснувшаяся казарма, – У у у р р а а а!! – раскатываются ревом соседние помещения, грохот, топот ног, вверх, к потолку летят сапоги, портянки, ремни. – У у р р р а а а! – грохочут слоновьим ревом все казармы страны, от Москвы до Камчатки, во всех подразделениях, эскадрильях, батареях и на кораблях... – У у р р а а а!! Радуются «дедушки», скоро, скоро долгожданный «дембель», отмаялись, отслужились, поели вдосталь говна, поголодали, погоняли от пуза «салаг», выжили, заскорузли, заматерели... Радуются «фазаны», завтра «дедушки» вдоволь накормят их сливочным маслом, добровольно отдадут свои порцухи, такова традиция, год отнимают, жрут сами, зато завтра... Переведут их в «деды»!

Радуются и «черпаки», ведь завтра их переводят в «фазаны»! Значит, можно уже не пахать в кухонных «нарядах», дневалить кайфово – у тумбочки, туалеты и полы драить будут другие. И можно будет ходить в караул на «точку», где, говорят, красота: тишина, лес, уютная столовка, повариха Алена, которая «дает». Только «салаги» молча лежат в койках.

Им, «салагам» положено молчать и стойко переносить все трудности. Как записано в уставе.

– Тих х о! Так, салага, молоток, кричал хорошо... Теперь кукарекай! Ну! Давай, громче!

– Так. Хватя! Хорошо кукарекал. Заслужил. На, возьми сахарок. Да, не та а к. Послужи, на цыпочки... вот так, а теперь – Прыгай! Р раз з! Два а! Тр р и и! Во! Поймал?

Молоток! Ну, ладно. Возьми мои сапожки, вон энти, да, и почисти к завтрему кремком. Хорошо так подрай, понял?

Как подраишь, поставь здеся. И можешь спать... Я седня добрый.

...Когда человеку становиться по настоящему страшно, когда он вдруг понимает, что запросто может погибнуть под танковыми гусеницами, от «нехолостой» очереди пулемета, а то захватят его ненароком лучи «СВЧ», взорвется ракета в шахте (да, мало ли что может случится?), вот тогда он спохватывается и жадно, среди окриков, унижений, искусственно созданного голода, хватается за жизнь. Вот забытая кем то впопыхах сигарета, можно затянуться, словить кайф в коротком перерыве. Вот гимнастерка – «пэ ша», офицерская, ладно сшитая, кореш – земляк, что на складе служит, принес. Пайка серого хлеба, а внутри кусочек масла, остаток «стариковского» пиршества, можно будет слопать тайком, стоя в ночном карауле. А вот бутыль «самогона», черт те как провезенная в часть мимо бдительных «капепешников», это уже везуха, несколько часов счастья, полный отрыв! Ну, а если, как гром среди неба, поймаешь момент, миг, и Б г услышит твои тайные молитвы, и женщина, девка, баба наконец, раскроет тебе быстрое объятие! Тогда, о о, тогда, ты, еще не веря в свою звезду, в нежданно безбрежное счастье, обалделый от прикосновения быстрых, нежных рук, бросаешься, потеряв голову, бросаешься туда, в распахнутое навстречу, упругое, горячее. И тебе уже все равно, кто она, ерзающая под тобой, оглашающая хриплыми стонами пространство, сверкающая белизной тела – надушенная офицерская жена или раздолбанная до пупа, разящая потом, дешевая солдатская «лоханка». Ты поймал удачу, птицу счастья, и на остальное тебе плевать. Ты живешь сейчас, а потом... Пусть тебя отправят на «губу», в холодный карцер за нарушение устава службы! Или в санчасть, где грубиян фельдшер, ехидно матерясь, засадит тебе в задницу шприц со словами: «Трипак не «сифон» – покапает с конца и заживет...» А ты счастлив, тебе всего восемнадцать двадцать, какая «губа», какой там еще «сифон», и в карцере минус четыре по Цельсию, подумаешь! Ты, сломав уставные запреты, миновав все заставы и КПП, начхав на субординацию, выеб жену зам. по тылу, первую красавицу части (Наденьку, Валечку?) в ее же собственной постели! А если и не первую красавицу, и не в офицерском будуаре, а просто повариху из чайной «Звездочка», Зинку (Машку?), в кладовке, на мешках сахара, все равно – ты герой, ты сорвал миг удачи, тебя уважают, тебе завидуют.

Ну, а если не повезло? И воспитание, природный страх, или ситуация работают против тебя? Тогда тебе остается только тихо завидовать счастливцу Петьке, (Сереге, Ваське «Залупе») или другому отважному нахальному герою. И, стуча зубами в ночных караулах, задыхаясь от жары варочного цеха в кухонном «наряде», вспоминать, перетряхивать заново прошлое, сожалеть о несбывшемся, вспоминать... вспоминать...

«...Мы дежурили с Мишкой в варочном цеху. Изо всех прелестей кухонного «наряда» это самая забойная. С шести вечера мы крутились как белки, таскали на горбу мешки с картошкой со складов, потом резали какую то колючую рыбу, начистили три больших ванны картошки, драили полы, скребли до блеска разделочные столы и, наконец, к часу ночи, когда поток беспрерывно жрущих солдатских смен иссяк, нам осталась самая малость: помыть пять больших котлов из под борща, макарон и киселя. – Ну, воины!

– усмехнулся здоровяк повар Лынов. – Сымай сапоги и заныривай! – Насчет «заныривай» он был абсолютно прав. В одном таком котле могли запросто укрыться от обстрела трое упитанных киевских хохлов. За семь часов беспрерывной крутни я основательно выдохся. Это при моей девятилетней спортивной подготовке. А Мишка Михленко – типичный хилый еврейчик из антисемитского анекдота, чудом выживший в Украине «шолом алейхемовский» тип. Каково ему пришлось, я мог только догадываться. Смуглая Мишкина кожа отливала зеленью, его пошатывало, и, видно, хотелось ему только одного – залечь куда нибудь в угол, подальше от света и шума, и «придавить комара». Но, как говорят французы – положение обязывает. Мы, скинув «кирзу», полезли в котлы. Едва начав отдраивать остатки макарон от горячих стенок котла, я услыхал лыновский бас: «Куда ж ты, ебена мать, в портянках?!», – и Мишкин оправдывающийся тенорок. Я поймал себя на том, что этот Михленко меня все время раздражает, злит своим неумением, какой то безрукой пугливостью, всем своим очень еврейским видом. Почему?

Сидя на корточках в грязном, склизком от макарон котле, я внезапно осознал – мы же с этим Мишкой, с этим затурканным носатым жиденком, братья... Да, братья.

Почему же я так брезгливо сторонюсь его? Ведь есть же в нашей батарее узбеки, татары, молдаване. И все они держатся друг за друга. Помогают. Те же русские ребята, по натуре волки, но не дай Б г какому то «чурке» всерьез зацепить «молодого». А наши еврейцы? Вот третьего дня приебался ко мне замкомвзвода Клён: «Штейн, левый чобот хрязный», я огрызнулся, и пошло поехало. Хорошо, руками не трогал. А в казарме пятеро наших, все с Украины. Один одессит, четверо изо Львова. Хоть бы слово сказали. Отвернулись даже. Как же с, они «хохлы», а я «москаль». Вот тебе и национальное единство. Да, и я сам тоже... Повар Лынов шпыняет этого Михленко, а я делаю вид...

За этими философскими мыслями я не заметил, что яростно тру уже начищенное до блеска дно котла. Сверху заглянула красная рожа Лынова: «Ну, земеля, хватя! Вылазь!»

Цех блестел помытым кафелем, гудели неоновые лампы, шумела посудомоечная машина, изрыгая последние бачки и тарелки, возле дальнего котла стоял зеленый Мишка, устало качая длинным носом французского мима Марсо... – «Вот что, воины, – деловито произнес Лынов, – счас три часа...

Идти в казарму не советую. К пяти все равно возвращаться.

Картошку мять, ясно? Отдыхайте здеся...» Мы проваливаемся в густую черную яму сна, прямо на деревянных решетках и...– «Поднимайся, воин! – трясет за плечо повар. Как, уже?

Ведь только закрыл глаза... – «Давай давай, уже шестой час, – басит Лынов, – тебе, земеля, легкая работа, кисель приготовишь». Да, работа, можно сказать, плевая. Залить полный бак кипятку, благо есть для этого специальный кран, вбухать туда десять пачек концентрата с нарисованной на обертке клюквой, и готово. И стой себе, покручивая в котле здоровенной поварешкой, чтобы не образовалось комков.

Мишке же достается бак распаренной картошки. Краем глаза вижу, как он карабкается по уступам и краникам пузатого бака, держа в руке огромную, как гераклова дубина, «веселку». Как же он работать то будет? – сочувствую я, но отворачиваюсь к своему агрегату. Такова жестокая справедливость армейского бытия. Сегодня дежурит в «наряде»

Лынов, «земеля», москвич, и у меня поэтому легкий день, а Мишке, киевлянину, достается.

– «А а а ой ой ой йо о!» – вдруг раздается дикий вопль за спиной. Резко оборачиваюсь и бегу со всех ног к котлу, где едва видны в пару болтающиеся из котла мишкины «кирзачи». – «Ой, бля я дь! – орет, подбегая с другой стороны Лынов. – Он в пюре ебнулся!» Дружно хватаем за ноги и рывком вытаскиваем Михленко. Я вижу его залитые слезами глаза, карие и несчастные. Он хватает себя за обваренную докрасна пятерню, приседает от боли. – «Што?! Што? Где тебе? Спина? Да? Еб твою в душу! Говори, где? – испуганно трясет Мишку Лынов. – Ах, ты, мишурес несчастный! Блядь, набрали в армию! Ну, что с ним делать, земеля?» – И я вижу, что грозный Лынов, здоровенный сверхсрочник, просто растерянный мальчишка. – «Как куда? В санчасть его!» – неожиданно рявкаю я. – «Да да, давай, земеля, тащи его...

Пусть ему там... Укол какой... Или мазью натрут», – растерянно тараторит Лынов. Я тащу Михленко в санчасть, мы почти бежим, подгоняемые пронизывающим до позвонков февральским ветром, влетаем в каменный барак, и Мишка вновь окунается в боль, пока шустрый фельдшер обильно мажет его спину какой то пахучей гадостью и поливает конечности йодом. Потом мы торжественно являемся в столовую, где уже во всю шурует сковородками Лынов, покрикивая на шевелящихся сонными мухами «нарядников».

Нас он встречает радостным мычанием (что то жует на ходу) – «М м у? Как м м м ы?» Мишка с застенчивой гордостью демонстрирует забинтованную руку, мол, все хорошо, мне не больно, я молодец... И вдруг взгляд сержанта стекленеет.

– «Мишка, мать твою... Где шапка?» – Михленко, пугаясь, судорожно хватается за голову. Голова бритая и пустая.

Странно, я тоже не заметил. Как же это он в такой мороз...

– «Может ты в санчасти забыл?» – «Не а...» – «А где же она а?» – внезапно мы с Лыновым синхронно смотрим на бак с дымящимся, готовым к раздаче пюре... Через четверть часа, после совместных усилий с применением подручных средств, мишкина ушанка извлекается из котла. Но, к нашему ужасу звездочки, красной эмалевой звезды с пятью острыми концами, на шапке нет! Мы молча стоим втроем возле котла, прислушиваясь к мерному топоту сапог на плацу. Голодные роты направляются к столовой, рявкая во всю глотку «Марусю». – «Пиздец! – констатирует Лынов. – Она там... А как ее достать?» – И сам же себе отвечает: – «А никак. И что теперь? Людей без еды оставить? Тоже никак нельзя». Это умственное напряжение делает Лынова чем то похожим на Сократа. Он косится на зажмурившегося от страха Мишку и заканчивает внушительно: – «Ладно! К ебаной маме! Нехай так сожрут. Желудки у ребят что надо.

Только вы молчите! А то и мне, и вам... Сами знаете». Мы знаем. И потому тихо хаваем в углу, за посудомойкой, жареную треску без пюре, прислушиваясь к грохоту и чавканью сотен ртов в столовой. Не дай Бог, кто то там сейчас заорет.

Завтрак и обед проходят нормально...»

«...И все же я своим «залупоном» кашу заварил. Коллективное недовольство роты, вырвавшееся наружу после драки с Ляденко, потянуло за собой цепь разборок, вмешался Первый отдел, «дело об издевательстве старослужащих над первогодками в Н ской батарее» потянулось в штаб МВО.

– Не хо ро шо о о получилось, рядовой Штейн, это ж сор из избы! Если сержант Ляденко виноват, обратились бы к нам. Мы бы разобрались. И наказали виновных... – Я год прослужил, товарищ замполит полка, а наказывали до сих пор невиновных, их ебут, извиняюсь, а потом их же и наказывают.

– Нет, рядовой Штейн, невиновных у нас не наказывают, вы службы так и не поняли. Если ебут, значит, сам виноват, вот, вас же не ебли, к примеру? – Пытались, товарищ замполит, но не вышло ничего. Я их табуреткой. – Вот видите!

Хотя я полагаю, вы, как человек интеллигентный, высшее образование все таки, могли бы выбрать другой способ.

– «Это какой же способ? Как ефрейтор Гулковский? Подставлял жопу сначала комвзвода Аракеляну, потом худруку ансамбля Авдалову? Или, как рядовой Проценко, стучать на своих же ребят? Да, что я, не знаю по вашему, как отбой, так он шмыг шмыг на первый этаж, в штаб! – Насчет Гулковского – это вы зря, сведения не проверены, а Проценко, ну... Проценко так понимает свой комсомольский долг, а вы, ефрейтор Штейн, стучать значит, не хотите? – Не хочу. – А то, что на рапорте у командира части, вы прямо заявили о проявлениях так называемой «дедовщины» в батарее? – Он спросил меня, а я не стал врать. Не хочу выгораживать всяких Маркуляков, вы что, сами не знаете, что у нас творится, да разве только у нас? – Ага! Вас, Штейн, не устраивают порядки в Советской армии? – Я не сказал «в армии», я про нашу часть говорю. – А вы понимаете, что это ваше, пусть сто раз справедливое, возмущение, ваш честный рапорт очернил в глазах командования не только Шнайдера, а и других офицеров, выполняющих долг перед Родиной? И это отразится на их дальнейшей службе? – Вы же сами говорите, у нас невиновных не наказывают». – Ну что ж, Штейн, вы, я вижу, человек взрослый, образованный, многое понимаете, да, поэтому мы не будем считать эту вашу историю с бывшим сержантом Ляденко, обычным армейским случаем.

Мы учтем ваше поведение. – Вы, товарищ замполит, что то имеете к моему поведению? Я унижал товарищей по роте, давил слабых? Бегал в самоволки? – Не е е т, рядовой Штейн, мы знаем, вы отличный солдат, да да, но направление ваших мыслей! Ладно, разговор закончен, можете идти! – Есть!

...Вот так, после беседы в политотделе я и попал на Третье КаПеПе. Легкое наказание. – Считай, что тебя слегка пожурили» – насмешничал мой приятель Серега Перевозчиков, – хотя, по мне, лучше уж засадили бы на трое суток!

– –Чего ж лучше то? – осведомился сержант Лысенко. Мы сидели на койках и обсуждали случившееся. – Не нравится мне все это, – прищуривался мудрый простак Серега, – с одной стороны, Штейн – «враг народа», нарушил устав, пошел на рапорт через голову начальства, да... Ляденко этому по морде съездил. – Ну и шо? – Шо? Сажайте на «губу», ругайте на собраниях! А человека вдруг объявляют отличным солдатом, награждают ефрейторской «соплей», кучей значков, вешают на доску почета! Вот тебе и «шо». И ссылка на сачковый КПП. Нет, не нравится мне это...

Серега, тертый калач, оказался прав. Но тогда я не хотел об этом думать. В тот момент я был вполне счастлив, сидя возле самодельной печки и слушая, как Серега тревожит струны «блатными» аккордами:

«Мне надоело пить вино о, ха а а дить на танцы и в кино Бродить по кабакам м и бара а м!

Перевалив через Урал, прощай, Евр р ропа, я удрал, В далекую стр р ану Хамар р р дабан!»

И вот оно! Вот он, счастливейший миг жизни! Мы столько времени ждали тебя, наш родной, любимый, могучий, долгожданный «дембель»! Дембель! ДЕМБЕЛЬ! Трам пам пам пам пам парам па пам м м! «Лица ды ы шат здоровьем и бо о о дростью, под ногами у нас трам пам пам...»

Всю ночь не спали, подшивали воротнички красным бархатом, значки, пуговки на парадном кителе, на шинельке, драили всю ночь, сапожки хромовые по случаю, со склада, до блеска, пряжечки на ремнях сверкают, как котовые яйца, звездочки красные на шапках ровно посередке, по уставу. И и и... Раз два три, ша а а го о м, для прохождения церемониальным ма а ршем, на одного линейного дистанция, солдаты и сержанты ы ы, в последний раз по стр р о евому плацу Н ской гвардейской части и и, с песней! По рот но о! Ша а гом! Арш!

«...Пра а щай па а адъем, пращай зарядка, туалет И больше строем не пойдем мы на обед!

Маманя родная нальет стакан ви и на И на «гражданке» на хуй нужен старшина а!»...

Было утро. Он вскочил ровно в шесть, зашарил рядом с койкой в поисках сапог, потом, окончательно проснувшись, вспомнил, что уже дома. Не спеша прогулялся по комнате, постоял у окна, всматриваясь в серовато голубой дымчатый рассвет. Знакомые с детства серые кирпичные дома казались неестественными, как декорации в детском театре. Может быть, это сон?.. Он погладил подоконник, прижался лбом к холодному стеклу. Нет, он все же дома... Вспомнил, что сегодня надо идти в военкомат, становиться на учет, заново получать паспорт, прописку. Нудная бумажная тягомотина...

От этих мыслей стало сыро в душе, захотелось обратно, в часть, запертую в глухих подмосковных лесах. В привычный, простой мир казармы. Он отвык от нормальной жизни. Он забыл о ней. Будущее, такое заманчивое там, за зеленым глухим забором, великая вселенская свобода, о которой мечталось в ночных караулах, в полусне политзанятий, на строевом плацу, теперь представилась чем то туманно серым, как это раннее осеннее утро. Он осторожно открыл шкаф. Его любимые книги стояли рядами, как на параде, знакомые разноцветные корешки. Грин... Паустовский. Семь стройных голубых книжек, как юные морячки в строю. Двухтомник Лермонтова, старый, истрепанный в капусту. Ну, конечно, Алексан Сергеич, полное собрание. Тынянов – «Кюхля».

Каверин. Добрые старые друзья. Он вернулся к ним. Что же вы не рассказали мне раньше о человеческих мерзостях? А может быть, я просто не умел читать? Имеющий глаза – да увидит. Он наугад взял один из томиков Паустовского, раскрыл, рассказ назывался «Последний черт». Глаза забегали по строчкам. Буквы отскакивали от сознания. Он не мог сосредоточиться, мысли скользили куда то. Отложил книгу, сидел на неубранной тахте, глядя в окно...

...Давайте выпьем, ребята девочки, я вернулся домой, наливай, Саня, наливай, Борька, девочки, давайте, Галочка, мы с тобой столько не виделись, Саня, не ревнуй, мы ж с Галкой, мож ж ж но сказать, брат и сестра, сколько себя помню с с только и ее, ну, выпили за мой приход, господи, как хорошо, я дома...

Как там было? По разному было, всякое там бы ва ло.

Чего вы ржете? Я в порядке. Да а, ребята девочки, там много чего было, а больше всего там было и ди о тов, толстых таких м мудаков в погонах... Я что то не то говорю? Н нет, все нормально. Да а, мудаков в погонах, там было о... У нас в части даже анекдот на эту тему был. Почему – не надо? Не волнуйся, мам! Сань, Борь, наливай, я сейчас расскажу, вот, значит, генерал р разучивает роль, ну, в спек такт такле, играть, а денщик Ваня с сапоги драит. Ну, генерал реплику д дает, мол, Полыхаев! Дай мне меч! Поняли, да? Р реплика у него в спект... такле. А Ваня и говорит, бросьте, мол, товарищ генерал, учить, все равно з забудете и скажете, вместо Полыхаев Полыхуев! Вы чего ржете? Это не смешно, я еще не кончил. Что – не надо? Я в порядке. Ну, значит, выучил генерал роль и спект...такль идет. Вот вых ходит он, пидор, на сц цену. Тишина в зале. И во весь генеральский голос рявкает: Полыхаев! Дай мне хуй! Х ха ха ха ха! Вот где смех! Дай мне хуй! Ха ха ха! А? Что я? Выйти в коридор? Подышать?

Свеж жим возд... Вы чего? Муж жи ки... Ну, пойдемте. На лест... ницу... Я вернулся домой! Ха ха ха!..

– Ты мне не рассказал о том, что с тобой было в армии.

Почему? Ты был более открытым раньше.

– Витек, это не важно. Всю или не всю правду... Сейчас мне плохо. Не могу вписаться в эту жизнь. Понимаешь?

Ушло что то. Хожу по улицам. Смотрю... Все вроде бы то же. Наши улицы, по которым мы с тобой ходили... Но... все другое. Понимаешь? Чужое какое то...

Мы сидим у Виктора, в его комнате, окнами на школу.

Цветут яблони. Май. Во дворе девчонки скачут через веревку, юбки взлетают, обнажая тонкие бедра. Пахнет вкусным варевом, чей то детский голосок зовет: – «Анфиса! Анфиса!»

– все, как прежде, как пять лет тому назад. Витькин «маг»

шипит, хрипит старым извозчиком:

– Ты течешь как река Стра а ное назва а ние...

– Ты пытаешься остановить время, – хитро улыбается Виктор, и в этой его хитрой улыбочке, «сквозь очки», узнается прежний Витька, школьный друг, соперник на тренировках, неизменный спутник в ночных шатаниях по Москве. Мой старый друг тоже изменился. – Вот ты сейчас слушаешь Окуджаву, – продолжает он, – Вспоминаешь школу, девочек, наших ребят. И как мы после «трена» шли ко мне слушать Окуджаву. Или гуляли по переулкам. Нашим переулкам. Это было, но это прошло. Живи сегодня! Хочешь, с та а а кой девицей познакомлю! Блондиночка, ножки – стройненькие, попочка, талия – пальцами обхватить можно.

Из кордебалета Большого. Сама из Риги. В Риге, знаешь, какие девочки? Одевается – прелесть.

– Спасибо, Витек.

– Давай! Тут не надо думать, тут надо хватать, поить и ебать. Такие «кадры» долго одни не бывают, Сень! Пока ты будешь раздумывать, ей задерет ноги кто то другой.

Ча а совые любви На Волхонке стоя я я т… Часовые любви на Неглин н ой не спя я т...

– Ты все о девочках. Я вот тут работал в одной лаборатории. Я тебе говорил. Уволился. Не подошло. Хотя интересно.

Опыты на крысах делали...

– С кем то сцепился?

– Не то, что бы сцепился. Знаешь, поразили они меня.

Интеллигентная публика. Много читали, многое знают...

Дело в том, Витек, что они мне весь мир в глазах перевернули! Получается, что во всех бедах, постигших Россию после семнадцатого года, виноваты евреи! И знаменитый ГУЛАГ – тоже дело их рук. Я сначала не поверил, да литературу посоветовали, и я достал! В «Ленинке». Там девица сидела, на выдаче, подозрительно спросила: – Зачем вам подшивки газет восемнадцатого – двадцатого года? – А я улыбнулся, мол, на работе поручили, «ленинский урок» готовим и все такое. Она тоже улыбнулась и дала. Помнишь, у Ильфа и Петрова? «Читайте газеты, граждане». Я бы никогда не поверил этому Мельникову, но в газетах... Списки расстрелянных ЧеКа, по подозрению. Мещанин такой то, купчиха такая то, служащий такой то. Но подписи то, подписи под приговорами! Там же еврейские фамилии...

– Да брось ты, при чем здесь евреи? Все очень просто, старик. Это была месть за брата. Помнишь, как Володя Ульянов сказал? «Мы пойдем другим путем». Молодец! Добился своего. А что им двигало? Чисто личная месть. Чего смотришь?

Отомстил. Залил Россию кровью. Добился власти...

– Но... Это же мелко. Идея то была другая. Справедливое распределение. Социальная помощь отсталым. Бесплатное образование. Коммунистическая республика, где все будут сыты, здоровы, где каждый сможет заниматься, чем захочет.

– Ты мне еще изложи «десять заповедей» коммунизма!

Сень, ты или дурак, извини, или Стругацких начитался!

Какая справедливая идея? Это для дураков – «плебуев».

Кого то ж надо вперед послать, каштаны из огня таскать.

В России, Сень, в русском народе, во все времена жила красивая сказка о стране Беловодье, где никто не работает и все даром. Русский человек загадочен тем, что непостижимо сочетает в себе звериную любовь к воле и такую же тягу к сильной власти, к кнуту. Не волнуйся, кресты с церквей сшибали не носатые картавые евреи, а самые рассамые посконные мужички.

– И все же... Если бы большевики не захватили власть, не было бы ни гражданской войны, ни интервенции, не было бы нужды в массовых расстрелах. И вообще, жизнь в России могла бы повернуться иначе.

– Что ты предлагаешь? Ну, что ты, я, твой Мельников, что мы можем сделать?! Вон, в 69 м, демонстрацию в МГУ разогнали в полчаса. Да, что демонстрация! Венгрия, Чехословакия, целые государства, – а раздавили за неделю! Взгляни на карту – треть мира окрашена в красный цвет. Давай оставим эту тему. Лучше я тебе коньяку налью. Папаша из Армении привез, хе хе, директора комбината в Ереване от тюрьмы спас.

– Ты говоришь, мужики. Да, мужики, конечно... Но впереди мужиков с винтовками шли комиссары евреи...

Символ гражданской войны. А если это кровопролитие было большой исторической ошибкой?.. ОШИБКОЙ?! То за эту ОШИБКУ будут расплачиваться...

– Ты к коньяку предпочитаешь горячую закуску или колбаски нарезать? У меня есть «салями». Класс! Ладно.

Сначала «салями», а жаркое тем временем согреется. Вот грибочки, бери. Маслом намажь. Икорку возьми. Ну, давай!

Вздрогнули!.. А! М м м? Хорошо? Наслаждайся жизнью, пока дают. А с девицей из Большого я тебя все ж познакомлю.

Классная чувиха. Ты, главное, не тяни. Бабы любят силу и решительность. Ты бы, Сень, костюмчик купил приличный.

А то эти твои свитера со штанами. Сила, решительность, «упаковка» – это все! В ресторанчик своди. Мозги запудри. И сразу на «хату», и вперед! Вперед, хе хе. А эти мысли оставь.

Опасные это мысли...

...Черт возьми, какой холод на улице. Вот они, улицы, разбегаются, летят прочь. Куда вы летите? Нет, это же я лечу, несусь куда то, как птица тройка. Эх, тройка птица, у какого народа могла ты родиться? У русского, разумеется. У евреев никак не могла, от них, от нас, то есть, ничего позитивного родиться не может, а уж птицы тройки тем более...



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 
Похожие работы:

«С. Н. Богоявленский. К 100-летию со дня рождения; П. А. Вульфиус. Судьба. Творчество. Память; Памяти М. С. Друскина; Памяти Г. Т. Филенко. К 100-летию со дня рождения Героическое поколение музыковедов 1 — выражение Ивана Хлебарова как нельзя лучше характеризует ученых, столетние юбилеи которых Санкт-Петербургская консерватория отметила накануне собственного 150-летия 2. Михаил Семенович Друскин, Сергей Николаевич Богоявленский, Павел Александрович Вульфиус, Галина Тихоновна Филенко: им,...»

«Приложение 2 Список проектов по изданию научных трудов - победителей Основного конкурса РГНФ 2012 года к решению бюро совета РГНФ от 14 марта 2012 г. Тип Организация, через которую Год Номер заявки Руководитель Название проекта происходит финансирование окончания 12-03-16044 д Автономова Н.С. Человек в мире знания: К 80-летию В.А.Лекторского Издательство РОССПЭН 12-06-16026 д Александров Ю.И. Когнитивные исследования ИП РАН Свод памятников фольклора народов Дагестана. В 20 томах. Т. IV....»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Владивостокский государственный университет экономики и сервиса В.В. СОНИН ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН Учебно-практическое пособие Владивосток Издательство ВГУЭС 2010 ББК 67.3 С 62 Рецензент: В.С. Михайлов, д-р юрид. наук, профессор Сонин В.В. С 62 ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН: учебно-практическое пособие. – 4-е изд., перераб. и доп. – Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2010. – 92 с. Учебно-практическое разработано в...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РФ РОССИЙСКАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ ТУРИЗМА Б. В. ЕМЕЛЬЯНОВ ЭКСКУРСОВЕДЕНИЕ УЧЕБНИК Утверждено научно-методическим советом Академии в качестве учебника для студентов, обучающихся по специальности 521500 Менеджмент Москва Советский спорт Москва Советский спорт 2002 УДК 008 ББК 77.04 Е 60 Рецензент: доктор исторических наук, профессор В. А. Квартальнов Научные редакторы: канд. геогр. наук, профессор И. В. Зорин, доцент Л В. Курило Емельянов Б....»

«Н.С. Евсеева ГЕОГРАФИЯ ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ Природные условия и ресурсы Томск Издательство Томского университета 2001 УДК 91(571.16) Б Б К Д 82 ( 2 Р О С - 4 Т О М ) Е 25 Евсеева Н.С. Е 25 География Томской области. (Природные условия и ресурсы.). - Томск: Изд-во Томского ун-та, 2001. — 223 с. ISBN 5 - 7 5 1 1 - 1 9 3 0 - Х В книге дан краткий очерк исследования природы Томской об­ ласти и рассмотрены природные условия и ресурсы. УДК 91(571.16) ББКД82(2РОС-4ТОМ) ISBN 5-7511-1930-Х © Н.С. Евсеева,...»

«Вестник Евразийского национального университета им. Л.Н Гумилева Серия Юридические наук и. 2011 №1 (7) Тлепина Ш.В., д.ю.н., профессор, декан Юридического факультета ЕНУ им. Л.Н.Гумилева АКАДЕМИК ЗИМАНОВ С.З. И РАЗВИТИЕ ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВОЙ НАУКИ КАЗАХСТАНА Большое значение в истории государственно-правовой науки Казахстана, в истории государства и права, истории политической и правовой мысли казахского народа, теории и истории национальной государственности, общей теории права,...»

«Сер. 11. 2008. Вып. 2 ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА УДК 616.90-97:578.828.6 Л. В. Петрова, Н. Е. Дементьева, А. А. Яковлев ПРОБЛЕМА РЕЗИСТЕНТНОСТИ К АНТИРЕТРОВИРУСНЫМ ПРЕПАРАТАМ В ТЕРАПИИ ВИЧ-ИНФЕКЦИИ И РЕЗУЛЬТАТЫ ЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ У ВИЧ-ИНФИЦИРОВАННЫХ БОЛЬНЫХ ПО МАТЕРИАЛАМ ГИБ № 30 имени С.П. БОТКИНА Санкт-Петербургский государственный университет, Медицинский факультет История этиотропной терапии инфекции, вызванной вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ), началась в 1987 г., когда был...»

«Институт истории АН РТ Казанский (Приволжский) федеральный университет Институт евразийских и международных исследований В.А. Воронцов ГЕНЕЗИС ЯЗЫКА, СКАЗКИ И МИФА В КОНТЕКСТЕ АНТРОПО-СОЦИО-КУЛЬТУРОГЕНЕЗА Казань 2012 УДК 13 СОДЕРЖАНИЕ ББК 87.3 ПРЕДИСЛОВИЕ H 20 ВВЕДЕНИЕ Серия: Мир Символики ГЛАВА I. АНТРОПО-СОЦИО-КУЛЬТУРОГЕНЕЗ И ЕГО ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ Научное издание I.1. Обзор учений об антропо-социо-культурогенезе и его движущих силах Рецензенты: 1.2. Анализ традиционных взглядов на...»

«Библейско-богословская коллекция СЕРИЯ “ДОГМАТИЧЕСКОЕ БОГОСЛОВИЕ” Классические системы русского богословия МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ И КОЛОМЕНСКИЙ МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ) ПРАВОСЛАВНОДОГМАТИЧЕСКОЕ БОГОСЛОВИЕ Том 2 © Сканирование и создание электронного варианта: издательство “Аксион эстин” (http://www.axion.org.ru). Санкт-Петербург, 2006. Санкт-Петербург Аксион эстин 2006 МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ И КОЛОМЕНСКИЙ МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ; 1816–1882): ЖИЗНЬ И БОГОСЛОВСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ...»

«Анархизм и социализм Г.В.Плеханов Точка зрения утопического социализма................... 1 Точка зрения научного социализма...................... 7 Историческое развитие анархической доктрины.............. 10 Точка зрения анархизма......................... 10 Макс Штирнер.............................. 11 Прудон.................................. 17...»

«http://www.adelaiderussianschool.org.au/library.html Е Чеповецкий Непоседа, Мякиш и Нетак Чеповецкий Е Непоседа, Мякиш и Нетак Ефим Чеповецкий Непоседа, Мякиш и Нетак ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Ты открыл книгу. ЗДРАВСТВУЙ! Я давно хотел тебе рассказать о необычных приключениях трех игрушечных мальчиков - НЕПОСЕДЫ, МЯКИША, НЕТАКА - и. правдивую историю Пети по фамилии МАМИН-ПАПИН. ГЛАВА ПЕРВАЯ, без которой эта история не имела бы начала. Знаешь ли ты, для чего в школах на дверях каждого класса висят таблички:...»

«Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru Эдвард Томас Будда. История и легенды OCR by Ustas; Spellcheck by Ron Skay http://lib.aldebaran.ru Эдвард Томас. Будда: История и легенды: ЗАО Центрполиграф; Москва; 2003 ISBN 5-9524-0683-1 Аннотация Имеет ли место историческая основа рассказов о жизни Будды? Автор этой книги предлагает доказательства существования Просветленного, основанные на связанных с его жизнью фактах, датах и археологических находках. В книге дан обзор источников, проведены...»

«ПАВЕЛ СЕВЕРИНЕЦ ЛЮБЛЮ БЕЛАРУСЬ 200 ФЕНОМЕНОВ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ Автор выражает искреннюю благодарность за помощь в подготовке книги: писателю Владимиру Арлову, поэту Геннадию Буравкину, поэту Нилу Гилевичу, академику Радиму Гарецкому, историку Анатолию Грицкевичу, публицисту Сергею Дубовцу, ксендзу Владиславу Завальнюку, профессору Адаму Мальдису, писателю Алесю Пашкевичу, пастору Эрнсту Сабиле, переводчику Юрию Смирнову, политику Станиславу Шушкевичу, чьи советы, консультации и замечания стали...»

«Книга Коллектив авторов. Сборник рефератов по истории. 11 класс скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Сборник рефератов по истории. 11 класс Коллектив авторов 2 Книга Коллектив авторов. Сборник рефератов по истории. 11 класс скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Коллектив авторов. Сборник рефератов по истории. 11 класс скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Коллектив Авторов Сборник рефератов по истории для 11...»

«Учредитель и издатель ФГУП ЦНИИ Центр НОВОСТИ РОССИЙСКОГО СУДОСТРОЕНИЯ (статистика, анализ и прогнозы в промышленности) электронное периодическое издание ЭЛ № ФС 77-34107 Выпуск № 6 (июнь 2012 г.) Содержание Официальная хроника 3 Оборонно-промышленный комплекс 6 Судостроение 9 Военно-Морской Флот 42 Зарубежная информация Нанотехнологии в промышленном производстве Годы, люди, события, разное Исторические хроники Их именами названы суда Морские рассказы Главный редактор: Петухов О.А. Выпускающий...»

«236333-$ Х )х Хабичев М. АРАЧАЕВО БАЛКАРСКОЕ ИМЕННОЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЕ ЧЕРКЕССН м А.. ХАБИЧЕВ КАРАЧАЕВО-БАЛКАРСКОЕ ИМЕННОЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЕ (опыт сравнительноисторического изучения) СТАВРО ПО ЛЬСКОЕ КНИ Ж Н О Е ИЗДАТЕЛЬСТВО К А Р А Ч А Е В О -Ч Е Р К Е С С К О Е О ТД Е Л ЕН И Е Ч Е Р К Е С С К — М о н о гр а ф и я д оц. М. А. Хабичева Карачаевоба л ка р ско е им енное сло вообразование (опы т с р а вн и те л ьн о -и сто р и ч е ско го исследования) по­ свящ ена о д н о й из актуальных п р...»

«РУССКИЙ СБОРНИК исследования по истории России Редакторы-составители О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти XIII Издательский дом РЕГНУМ Москва 2012 УДК 947 (08) ББК 63.3(2) Р89 Р89 Русский Сборник: исследования по истории Роcсии \ ред.-сост. О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти. Том XIII. М.: Издательский дом Регнум, 2012. 520 с. ISBN 978-5-905040-03-0 УДК 947 (08) ББК 63.3(2) ISBN 978-5-905040-03-0 © Издательский...»

«Санкт-ПетербургСкий гоСударСтвенный универСитет А.Г.Булах КазансКий собор в Петербурге каменный декор и его реставрация 1801–2012 нестор-история Санкт-Петербург 2012 УДК 72(091) Содержание ББК 85.113 Б90 4 Несколько слов об этой книге Печатается по решению Ученого совета Введение Геологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета Соборы св. Петра и св. Девы Мироносицы Казанский собор в ансамбле площади и его каменный декор Рецензенты: Фундаменты и стены канд....»

«XVII XIV Владимир Дегоев Непостижимая Чечня: Шейх-Мансур и его время (XVIII век) Модест Колеров Москва, 2013 ББК 63.3 (2 Рос. Чеч) 5 УДК 94(470.661)(091)17 Д 26 S E L E C TA серия гуманитарных исследований под редакцией М. А. Колерова Владимир Дегоев Д 26 Непостижимая Чечня: Шейх-Мансур и его время (XVIII век). М.: Издатель Модест Колеров, 2013. 256 с. (SELECTA. XVII) Кавказская старина хранит много тайн. Какието из них — с особым усердием. Яркое подтверждение тому — ШейхМансур, едва ли не...»

«www.bizdin.kg Ч. Дж. Турдалиева ЗАПАДНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ И ИССЛЕДОВАТЕЛИ О КЫРГЫЗАХ И КЫРГЫЗСТАНЕ (вторая половина XIX– начало XX вв.) Бишкек – 2009 www.bizdin.kg УДК 94 (47) ББК 63.3 (2Ки) Т 87 Рекомендована Ученым советом Американского университета в Центральной Азии Ответственный редактор: А.А. Асанканов, член-корр. НАН КР, доктор исторических наук, профессор Рецензенты: Дж. Дж. Джунушалиев, член-корреспондент НАН КР, доктор исторических наук, профессор Ч. Ж. Чотаева, доктор исторических...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.