WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«RESEARCH НЕКОТОРЫЕ РЕЛИКТЫ АКТИВНОГО СТРОЯ В ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКАХ. ЧАСТЬ 1 Е.В.Зарецкий Франкфурт-на-Майне, ФРГ Summary: Some possible relics of the active(-stative) ...»

-- [ Страница 1 ] --

Е.В.Зарецкий

RESEARCH

НЕКОТОРЫЕ РЕЛИКТЫ АКТИВНОГО СТРОЯ В ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКАХ. ЧАСТЬ 1

Е.В.Зарецкий

Франкфурт-на-Майне, ФРГ

Summary: Some possible relics of the active(-stative) typology in the IndoEuropean languages, modern and ancient, are discussed. Indo-European languages are compared with the active Native American languages.

В статье будут рассмотрены некоторые особенности индоевропейских языков, не вписывающиеся в рамки номинативного строя. Особое внимание будет уделено соответствующим характеристикам русского языка.

Нельзя исключить возможность, что в отдельных случаях речь может идти о случайных совпадениях с фреквенталиями деноминативного (эргативного или активного) строя. Систематичность и распространённость таких отклонений позволяет, однако, с высокой степенью вероятности предположить, что лексика и грамматика праязыка были основаны на иных принципах, чем лексика и грамматика его современных потомков.

Поскольку некоторые характеристики различных типов деноминативности совпадают (особенно это касается безличных конструкций и лабильных глаголов), уже пятый десяток лет не прекращаются дискуссии о принадлежности индоевропейского праязыка к эргативному или активному строю. Разница между ними заключается в следующем:

Активный строй: субъекты при глаголах активного действия стоят в активном падеже: Я читаю книгу, Я иду (глаголы не делятся на переходные и непереходные), субъекты при стативных глаголах (Я сплю) и объекты при глаголах активного действия (Его ранило) стоят в пассивном падеже.

Эргативный строй: субъекты при переходных глаголах стоят в эргативе (Я читаю книгу), субъекты при непереходных глаголах (Я сплю) и объекты при переходных глаголах (Его ранило) стоят в абсолютиве.

Номинативный строй: субъекты при переходных и непереходных глаголах (Я читаю книгу, Я сплю) стоят в номинативе, объекты при переходных глаголах (Его убило) стоят в аккузативе.

Всего насчитывается примерно сто известных языков активного типа [Havas 2008: 23]: все языки ирокезской семьи, семей каддо и сиу [Mithun

ACTA LINGUISTICA

Некоторые реликты активного строя...

2008: 298], языки читимача, керес, юки, чимарико, некоторые помоанские языки [Mithun 1999: 213], языки хайда, гуарани, чикасо, туника; есть черты активного строя в грузинском [Nichols 2008: 130] и некоторых диалектах баскского языка, обычно причисляемого к эргативным [Aldai 2008].





С.Вихман причисляет к активным языки таба (австронезийский), амуеша, апурина и ашенинка (майпуранские/ майпурские), чочо и амузго (отомангские), кетский (енисейский, только реликты) и аравак (аравакский) [Wichmann 2007]. Определёнными чертами активного строя обладают индонезийские языки камбера, кеданг, клон, абуи, танглапуи, лэрик, селару и добель [Klamer 2008: 227], а также являющиеся смесью активного и номинативного типов языки мускогейской/ маскогской семьи, напр. коасати [Mithun 1999: 236]. Индейский язык натчез, генетические связи которого неизвестны, считается смесью эргативного и активного строя [Mithun 1999: 241-243]. Из 172 языков, проверенных Дж.Николс, 65% обладали номинативными или нейтральными системами, 19% – эргативными, 14% – активными (включая агентивные, которые она выделяет в отдельную группу).

Как известно, современные индоевропейские языки обладают номинативным строем, но в некоторых консервативных языках (русском, украинском, исландском), а также в большинстве древних языков (хеттском, латыни, древнегреческом) отклонения от стандартных характеристик номинативности столь велики, что считать их случайностью или результатом действия субстрата не представляется возможным (хотя полностью отрицать влияние субстрата или суперстрата было бы также неверно). Наблюдается определённая корреляция между степенью аналитизированности индоевропейских языков и сохранностью реликтов деноминативного строя. В большинстве аналитизированных языков найти такие реликты практически невозможно, хотя на более ранних стадиях развития, т.е. при большей синтетичности, их можно было обнаружить в избытке. Данная закономерность не распространяется на языки других семей, поскольку вообще языки активного строя (а мы исходим здесь из того, что ранний индоевропейский и/или его предок был языком именно активного строя) склонны скорее к анализу, чем к синтезу. Склонность к анализу в языках активного строя обусловлена самой логикой соответствующей грамматической структуры, подразумевающей необходимость наличия всего двух падежей: активного и пассивного (например, в языке дакота есть только субъектный и объектный падежи [Riggs 1893: 43]). Со временем система падежей, однако, может усложняться, что мы и наблюдаем в позднем индоевропейском. Причина развития флексий заключается в доминировании порядка слов SOV (субъект объект глагол), при котором вспомогательные части речи (частицы, послелоги) стоят после знаменательных и постепенно сливаются с ними, превращаясь во флексии.

Переход к синтезу дополнительно усложняет поиски остатков активности, поскольку не всегда можно разграничить типичные характеристики синтеза, встречающиеся и при номинативном строе, и фреквенталии активных языков. Например, многие активные языки склонны выделять члены предложения перестановкой слов, что также наблюдается и в больVol. 3 (2009), 2 Е.В.Зарецкий шинстве синтетических языков. Соответственно, если русский чаще использует порядок слов, свойственный активному строю (субъект объект глагол), по сравнению с английским, это ещё не значит, что речь в данном случае идёт о реликтах активности.





Именно с противопоставления аналитических и синтетических языков мы и начнём рассмотрение возможных реликтов деноминативности в современных и архаичных индоевропейских языках. Мы исходим из того, что языки с большей склонностью к синтезу одновременно и более архаичны, поскольку синтетичным был и поздний праязык, а потому именно в синтетических языках могли лучше сохраниться реликты активного строя.

Следует подчеркнуть, однако, что и в синтетических языках речь может идти только о разрозненных реликтах, а не о функционирующей системе, построенной по принципам активных языков. Если при переходе от первичного анализа к синтезу некоторые характеристики активного строя частично сохранились или получили новое оформление, то при переходе обратно от синтеза к анализу и эти последние реликты были практически полностью утеряны.

Следующая таблица должна дать некоторое представление о росте степени аналитичности в индоевропейских языках. Индекс синтеза вычисляется по соотношению количества морфем на определённое число слов.

Чем ниже показатель, тем более склонен данный язык к анализу. Одновременно мы хотим обратить внимание на корреляцию между активностью аффиксации и степенью синтетичности (чем меньше синтеза, тем меньше и аффиксации; в данном случае под аффиксацией подразумевается не добавление флексий, а только префиксация и суффиксация). Для сравнения приводятся данные по композитам, частотность которых в зависимости от языкового строя не изменяется.

Таб. 1. Индекс синтеза по Дж.Гринбергу [Greenberg et al. 1968: 124].

Индекс Префиксов Суффиксов Корней Флексий синтеза на слово на слово на слово на слово ведич. санскрит 2,56 0,19 1,24 1,10 0, бенгальский 1,90 0,01 0,80 1,09 0, древнеперсидский 2,41 0,19 1,20 1,02 0, новоперсидский 1,52 0,01 0,49 1,03 0, Авторы, приводящие данную статистику, делают из неё следующие выводы:

ACTA LINGUISTICA

а) у древних индоевропейских языков склонность к синтезу выражена действительно в большей мере, чем у современных (исключением является хеттский: либо он подвергся радикальному языковому смешению вплоть до креолизации, либо он отделился от индоевропейского праязыка ещё до развития черт синтетичности), б) развитие греческого от анализа к синтезу и затем снова к анализу свидетельствует, очевидно, о том, что ранний индоевропейский был аналитическим языком, синтез развился уже ближе к его распаду или в период распада, а затем снова стал сменяться анализом, в) в германских и индоиранских языках максимум синтеза мог быть достигнут ещё до первых записей, г) активность использования суффиксов и приставок напрямую связана со степенью синтеза [Greenberg et al. 1968: 125-131].

Если выводы авторов о первоначальной аналитичности индоевропейского праязыка верны, это подтверждает наше предположение о его активном строе, поскольку, как уже было сказано выше, в активных языках присутствует только два падежа: активный/ агентивный/ casus energeticus и пассивный/ стативный/ casus inertiae [cp. Lehmann 1993: 153-155, 214У.Леман предполагает для раннего индоевропейского праязыка существование трёх падежей, ставших со временем современными номинативом, аккузативом и генитивом, причём генитив он называет адъективным падежом [Lehmann 1993: 154]. В дальнейшем, по его мнению, индоевропейские падежи развились, как это обычно бывает в активных языках, из послелогов (для языков с порядком слов SOV характерны послелоги [Greenberg et al. 1968: 77]) и прочих вспомогательных частей речи, постепенно сливавшихся с существительными. Первичные падежи постепенно разграничились сообразно своим функциям. Например, изучение древнейших индоевропейских языков позволяет проследить общие корни форм датива, инструменталя и локатива [Quiles 2007: 120].

Флексии (как и аффиксы) служат своеобразной опорой тем грамматическим категориям, которые постепенно теряют свою мотивацию. В языках, где эти опоры сохранились лучше, обычно можно найти и явные реликты активного строя. Там же, где опоры были разрушены в процессе аналитизации, переход к номинативному строю выражен более ярко.

Как известно, многие авторы, особенно XIX – начала XX века, связывали определённый языковой строй со степенью цивилизационного развития. Ф.Бопп признавал, например, изолирующие языки первичными, а флективные – более развитыми [Andrasson 2001: 219]. О.Есперсен, напротив, считал разрушение флексий и переход к аналитическому строю признаком языкового и культурного прогресса.

На наш взгляд, переход от анализа к синтезу или от синтеза к анализу не подразумевает никаких цивилизационных сдвигов или возникновения каких-то новых, прогрессивных категорий мышления. Речь идёт о развитии новых языковых средств в ситуации, когда старые средства становятся Е.В.Зарецкий неэффективными.1 Например, У.Леман отмечает, что в славянских, германских и балтийских языках слабое склонение прилагательных использовалось для маркировки определённости, но в процессе аналитизации ту же функцию в германских языках взяли на себя определённые артикли [Lehmann 1993: 205]. В первом случае для выражения определённости/ неопределённости использовалось синтетическое средство (наряду с более свободным порядком слов и т.д.), во втором – аналитическое. М.Ремнева описывает среди особенностей употребления так называемых местоименных прилагательных в старославянском функционирование по принципу определённости/ неопределённости: слившиеся с именами указательные местоимения придавали именам оттенок определённости, ср. добра жена (речь идёт о неизвестной женщине) vs. добрая жена (речь идёт об известной женщине, здесь к тому же имени добавлено местоимение я) [Ремнева 2004: 198-199]. Аналогичные разграничения присутствуют и в других славянских языках, что позволяет отнести их к праславянской эпохе. Таким образом, отсутствие артиклей не свидетельствует о несклонности носителей того или иного языка маркировать категорию определённости/ неопределённости и, соответственно, о примитивности этого языка, а присутствие артиклей не может являться аргументом в пользу большей развитости использующего артикли народа и/или прогрессивности языка. С другой стороны, возникновение артиклей вместо синтетических средств – это не признак деградации, а перестройка системы под давлением какихто языковых или внеязыковых факторов (например, фонетической эрозии) в равноценную по степени выразительности систему.

Едва ли как-то связан с цивилизационным развитием и процесс номинативизации. Как известно, многие авторы, особенно в начале XX-го века, видели в основных характеристиках активного строя (носившего тогда иные названия) отражение категорий примитивного мышления. В частности, активный падеж им представлялся «первичным инструментальным»

(когда человеком управляет мистическая сила) в противовес «вторичному инструментальному» (когда человек пользуется обычным орудием) [Sapir 1990: 70]. Подобное объяснение подразумевает, что под активным строем скрываются максимы номинативного, и если бы носители активных языков не верили в потусторонние силы, они бы ставили подлежащее в обычном именительном падеже. Такое объяснение в корне неверно, поскольку в активных языках все подлежащие при глаголах действия стоят в активном падеже (включая обозначения потусторонних сил). Кроме того, если номинативизация действительно связана с эволюционным развитием, Cp. «…of course, our information covers a very small fraction of the history of the species, and within that fraction is monstrously uneven. There is little in it to prove that earlier ideas of “progress in language” (to quote a famous phrase [сказано Отто Есперсеном относительно перехода от синтетического строя к аналитическому – Е.З.]) are more than ethnocentric circularities, matters of fact mistaken for matters of course. … The trend from so-called synthetic to so called analytic structure may be observable in certain areas, but so is the opposite trend, sometimes even in the same language family or area» [Greenberg et al. 1968: 44].

ACTA LINGUISTICA

трудно объяснить, почему некоторые номинативные языки развиваются в сторону активных [ср. Wichmann 2008]. Деноминативизация идёт обычно по схеме «‘Это делает меня’ (номинативный субъект + переходный глагол + аккузативный объект) ‘(Это) делает меня’ (номинативный субъект всё чаще опускается) ‘Делает меня’ (глагол действия + пациентивный субъект)», т.
е. путём превращения аккузатива в падеж пациентивного субъекта при одновременной потере номинативного субъекта. Особенно подвержены такой трансформации номинативные языки, в которых нет морфологически выраженного разграничения переходных и непереходных глаголов, субъектных местоимений третьего лица и развитой системы падежей (которая могла бы дополнительно маркировать субъектно-объектные отношения), а глагол стоит в конце предложения, благодаря чему дополнение оказывается перед ним, подобно подлежащему [Mithun 2008: 308-309, 312, 328-329]. Возможно, именно так возник активный строй в юки и помоанских языках, каруке и чимарико, атакапе и читимаче. Изжитыми можно также считать представления о пассивной сущности стандартной (немаркированной) конструкции предложения в активных языках (о ней писал, в частности, Э.Сапир [Sapir 1990: 71]).

Как известно, в индоевропейском праязыке и большинстве его древних потомков доминировал порядок слов SOV – типичный порядок слов активных языков [Lehmann 2007]. Со временем, однако, многие языки перешли к SVO (субъект глагол объект) – типичному порядку слов номинативных языков. Одновременно во всех индоевропейских языках можно было наблюдать и процесс аналитизации, т.е. перехода от синтеза к анализу. Для аналитических номинативных языков также характерен SVO.

Как отмечал У.Леман, переход к SVO может быть связан с процессами языкового контакта, поскольку SVO характерен для языков, подвергавшихся сильному смешению. Так, в древнейшей рунической надписи пятого века Ek hlewagastiz holtijaz horna tawido ‘Я, Хлевагаст Хольтий, рог сделал’ глагол стоит на последнем месте после подлежащего и дополнения. В современном немецком доминирует, однако, SVO, что Леман связывает с переходом других народов (племён) на немецкий. Если в классическом арабском доминировал порядок слов VSO, то в современном арабском доминирует SVO – также, по мнению Лемана, из-за распространения этого языка среди многих народов. В переходе латыни от SOV к SVO Леман усматривает влияние двуязычия в Римской империи (например, на латынь массово переходили этруски).

Обычно связывают с ситуациями двуязычия или многоязычия и переход к аналитическому строю. В этом отношении примечательно, что пиджины и креольские языки практически без исключения аналитичны и склонны к SVO. Соответственно, можно предположить, что индоевропейские языки с порядком слов SVO и значительной степенью лексического смешения, свидетельствующей об активных контактах с другими народами, дальше отошли от первоначального активного строя и продвинулись к номинативному. Различные степени языкового смешения будут продемонстрированы здесь на примере «Послания к римлянам» – одной из книг Е.В.Зарецкий не, что некоторые подсчёты по данному источнику уже проведены профессором университета Эрланген-Нюрнберг Ангеликой Лутц [Lutz 2002].

Она проверяла степень языкового смешения на примере переводов Библии на английский и немецкий XVI века. Мы добавили к её материалам подсчёты по переводам на современный английский, немецкий и русский (все три сделаны во второй половине XX века). А.Лутц проводила свои подсчёты по следующим изданиям Библии: Уильям Тиндейл (1534) – английский, Мартин Лютер (1545) – немецкий. Тиндейл и Лютер взяли за основу латинские Библии (перевод Эразма Роттердамского и Вульгату), потому Лутц ограничилась поиском латинизмов. Современные переводы выполнены одной организацией – International Bible Society, русская и английская версии входят в серию New International Version. Немецкая версия из той же серии оказалась столь далёкой от оригинала, что пришлось отказаться от её проверки. Вместо неё была использована другая версия перевода – Neue Genfer bersetzung (1990), – также написанная разговорным стилем, но более близкая к другим проверяемым версиям.

Таб. 2. Латинизмы в «Послании к римлянам».

«C» (в колонке «Рус.») = заимствование из старославянского. Комментарии типа «Латинское и английское слово имеют общую этимологию» взяты из работы A.Лутц и не относятся к подсчётам по русскому, современному английскому и современному немецкому. Перед латинскими эквивалентами указаны соответствующие стихи Библии. IBS = International Bible Society. NG = Neue Genfer bersetzung.

Латинское и английское слово имеют общую этимологию 1:2 promiserat promised verheien обещана angekndigt promised 1:14 debitor debtor Schuldner должник verpflichtet bound 1:17 justus the just der Gerechte праведный der Gerechte the righteous 1:19 manifestum manifest offenbar поняты sichtbar plain 1:20 invisibilia invisible unsichtbares невидимые unsichtbaren invisible 1:20 creatura/ creation schepffung создания C Erschaffung creation creatione 1:23 gloriam glory Herrligkeit славу Herrlichkeit glory 2:1 inexcusabilis inexcusable nicht ent- нет nicht ent- no excuse 2:15 accusantibus accusing verklagen обвиняющие Anklagen accusing 2:25 circumcisio circumcision Beschneitung обрезании Beschneidung circumcision Латинское и английское слово имеют общую этимологию, но само слово заимствовано в английский язык из французского

ACTA LINGUISTICA

obediatur bunt 3:26 justificans justifier gerecht mache оправды- fr gerecht justifies Английское слово не связано этимологически с латинским, но и не германское 2:4 contemnis despisest verachtestu пренебрега- betrachtest show 3:22/23 distinctio difference unterschied различия Unterschied difference Латинское, английское и немецкое слова этимологически связаны 1:27 naturalem natural natrlichen естествен- natrlichen natural 2:1 condemnas condemnest verdamstu осуждаешь verurteilst condemning 3:8 damnatio damnation verdamnis осуждения Gottes Gericht condemnation Английское и немецкое слова имеют германское или неизвестное происхождение 1:1 segregatus (put) apart ausgesondert избранный bestimmt (set) apart Е.В.Зарецкий 11:26 impietatem ungodliness gottloses нечестие Gottlosigkeit godlessness 1:20 intellecta/ understood warnimpt поняты ein sichtba- understood 1:24 immundi- uncleanness unreinigkeit нечистотой Unsittlich- impurity mendatio 1:26 tradidit gave them dahin gegeben оставил их preisgegeben gave them 1:29 sussurones whisperers Ohrenbleser сплетен reden abfllig whisperers Английское слово имеет германское происхождение, немецкое слово имеет латинское происхождение А.Лутц делает вывод, что перевод Лютера содержит сравнительно мало заимствований из латыни, в то время как перевод Тиндейла полон латинизмов. Поскольку оба автора ориентировались на разговорный язык, можно заключить, что в XVI в. разговорный английский уже был смешанным языком, в то время как немецкий оставался относительно близким к прото-германскому по данному параметру (количеству заимствованной из латыни лексики).

Наше сравнение старого и нового перевода Библий на немецкий демонстрирует, что общая картина практически не изменилась. Есть случаи замены иностранных слов немецкими (Frucht Gewinn), но есть и обратные (Buchstaben Text, erhitzet gepackt). Английские переводы тоже не

ACTA LINGUISTICA

позволяют выявить каких-то явных тенденций. В одних случаях германские слова, имеющие древнеанглийские корни, заменяются иностранными: burned inflamed (фр.-лат.), worthy deserve (фр.-лат.), uncleanness impurity (фр.-лат.), unbelief lack of faith (фр.-лат.), Godhead divine nature (фр.-лат.). Есть и обратные примеры: verity truthfulness, spirit heart, debtor bound, declared made known. Примеры unprofitable worthless, covetousness greed учитывать невозможно, т.к. происхождение слов worth и greed неизвестно. Есть, наконец, случаи типа letter (written) code, praise glory, the just the righteous (гибрид), manifest plain, fruit benefit, когда одно иностранное слово или гибрид сменилось другим.

Таким образом, английский язык остался относительно смешанным, если сравнивать его с немецким. Как видно по русским эквивалентам, среди проверенных слов вообще нет латинизмов, как и заимствований из прочих языков, кроме пяти церковнославянизмов. Соответственно, русский язык нельзя назвать смешанным, по крайней мере если учитывать количество латинизмов. Надёжными такие подсчёты, на наш взгляд, однако, назвать нельзя, т.к., во-первых, А.Лутц учитывались заимствования только из одного языка, а во-вторых, принципы сопоставления переводов Библии, избранные Лутц, вызывают некоторые сомнения (она, например, в некоторых случаях сопоставляет прилагательные с существительными и глаголами вместо того, чтобы сопоставлять одну часть речи). Непонятно и то, по каким принципам отбирались сопоставляемые ею слова и почему игнорировались другие.

Чтобы проверить результаты предыдущего исследования на материале заимствований из всех языков, т.е. не только из латыни, мы провели дополнительные подсчёты по другой книге Нового Завета – «Первого послания коринфянам». Отбирались только те существительные, которые передавались существительными во всех проверенных версиях Библии. Подсчёты производились по следующим изданиям: немецкий – Neue Genfer bersetzung, русский – синодальный перевод («Рус. 1» в таблице) и New International Version («Рус. 2»), английский – New International Version, украинский – Новітній переклад українською літературною мовою, 1991Олександр Гижа). Кальки причислялись к заимствованиям. Были проверены первые 100 существительных. Все переводы, кроме синодального (XIX в.), сделаны во второй половине XX в. Во многих случаях не совсем ясно, заимствованием из какого языка считать то или иное слово (например, галлицизмом или пришедшим через французский латинизмом).

Нас, однако, интересует, в первую очередь, заимствование ли это или нет, а не галлицизм ли это или латинизм.

Таб. 3. Сопоставление русской, английской, немецкой и украинской версий «Первого послания коринфянам»: исконная и заимствованная лексика ф. – французский, л. – латынь, г. – греческий, с. – старославянский, поль. – польский, герм. – германское, кельт. – кельтское 1:1 Апостол c.-г. апостолом c.-г. Апостол c.-г. Apostel л.-г. apostle л.-г.-ф.

Е.В.Зарецкий 1:6 свидетельство c. свидетельство c. свідчення Botschaft testimony л.-ф.

1:20 совопросник философы г. дослідник Vordenkern philosopher л.г.-ф.

1:30 праведностью праведностью праведністю Gerechtigkeit righteousness 2:6 властей c. властителей c. володарів c. Herrscher rulers л.-ф.

ACTA LINGUISTICA

3:20 умствования мысли розумування c. berlegungen thoughts 5:1 блудодеяние распутства блудодіяння Unmoral л.-ф. immorality л.-ф.

6:15 блудницы проститутке л.-ф. перелюбниці c. Prostituierten prostitute л.

поль.

Е.В.Зарецкий 8:7 совестью c.-г. совесть c.-г. совість c.-г. Gewissen л. conscience л.-ф.

Из ста проверенных существительных в старом (синодальном) русском переводе встретилось 17 заимствований, в новом – 15, в переводе на украинский – 14, в переводе на немецкий – 12, в переводе на английский – 48. Таким образом, английский явно лидирует по количеству заимствований, что позитивно коррелирует со степенью его аналитичности и номинативности. Значительная разница в результатах демонстрирует, что этот разрыв не может быть случайностью. Что касается немецкого, то малочисленность заимствований в переводе по сравнению с русским и украинским представляется довольно неожиданной. Возможно, речь идёт о совпадении, поскольку наши подсчёты по значительно более репрезентативной выборке 500 существительных продемонстрировали промежуточную степень языкового смешения немецкого по сравнению с русским и английским [Зарецкий 2008]. Степень смешения украинского и русского примерно одинакова. Таким образом, можно сделать вывод, что английский язык, значительно более аналитизированный (отсюда склонность к жёсткому порядку слов SVO) и номинативизированный, чем русский, украинский и немецкий, обладает значительно более смешанным лексическим составом, чем эти три языка. Можно предположить (по крайней мере, для индоевропейских языков) причинно-следственную связь между интенсивностью языковых контактов и степенью перехода от синтеза к анализу, а также от максим активного строя к максимам номинативного.

Перед тем как перейти к описанию возможных характеристик активного строя в индоевропейских языках, рассмотрим вкратце язык другой семьи – нахско-дагестанской [ср. Климов 1977: 47]. Этот язык называется бацбийским или цова-тушинским. В бацбийском черты активного строя до сих пор выражены особенно ярко. В упрощённом изложении, субъекты непереходных глаголов, обозначающих состояние, и объекты при глаголах действия ставятся в именительном падеже, т.е. в форме чистой основы имени; субъект при глаголе активного действия стоит в активном падеже [Дешериев 1953: 62-63]. Всего Ю.Д.Дешериев перечисляет 22 падежа, что чрезвычайно много для активного языка, но замечает, что все косвенные падежи, кроме активного (эргативного), произошли от родительного, и даже аффикс самого родительного падежа раньше представлял собой отдельное слово (возможно, послелог). Таким образом, бацбийский язык пошёл по тому же пути, по которому идут почти все языки с порядком слов SOV – из-за слияния с послелогами, частицами и абстрактными существительными, стоящими после знаменательных имён, они рано или поздно развивают обширную систему флексий.

Обычно в активных языках глаголы делятся на активные (глаголы действия) и стативные (глаголы состояния), причём активные субъекты употребляются с глаголами действия (в качестве производителей действия, реже – объектов действия), а стативные сущности чаще являются объектом действия или пассивным субъектом при глаголах состояния.

ACTA LINGUISTICA

Примеры из бацбийского: Сандрос атами циемодо ‘Сандро персики (им.п.) чистит’ – здесь в именительном (пассивном) падеже стоит объект действия, Со ва исехь ‘Я (им. п.) [есть] здесь’ – здесь в том же пассивном падеже стоит субъект состояния, Вирев барг цо хьо, цо туихчохьахь ‘Осёл (акт. п.) вещей не несёт, если не ударят (его)’ – здесь в активном (эргативном) падеже стоит субъект действия [Дешериев 1953: 70]. Возможны также дативные субъекты, сопоставимые с оформлением актантов при verba sentiendi в активных языках: Окхуин леа Москови вах ‘Ему хочется в Москву ехать’. Принципы активного строя уже явно замутнены, т.к. Дешериев приводит примеры и именительного падежа при глаголах действия (если быть точными – именительного падежа субъекта, выраженного именем, личным местоимением 3-го л. ед.ч. и мн. ч. при всех непереходных глаголах), и неодушевлённых субъектов при глаголах действия. К глаголам действия в бацбийском языке относятся «глаголы, выражающие движение, активное проявление воли, чувств действующего лица, а также все глаголы, требующие прямого объекта, на который направлено действие, который испытывает действие, производимое агенсом, активно действующим лицом» [Дешериев 1953: 79]. П.М.Аркадьев приводит следующие примеры глаголов с «эргативными» (в нашей терминологии – активными) субъектами: dat'ar ‘бежать’, daxar ‘идти’, eq:ar ‘прыгать’, dadar ‘клясться’, axar ‘лаять’, lavar ‘говорить’, darc'dalar ‘раздеваться’, da:xar ‘жить’, lap'c'ar ‘играть’ [Arkadiev 2008: 108]. Глаголы состояния выражают пассивное состояние предмета или лица. Аркадьев приводит следующие примеры глаголов с «номинативными» (в нашей терминологии – пациентивными) субъектами: maicdar ‘быть голодным’, qerl'ar ‘бояться’, dah''ordar ‘мёрзнуть’, daq'dalar ‘сохнуть’, mildar ‘быть холодным’ [Arkadiev 2008: 107]. Поскольку бацбийский язык в значительной мере номинативизирован, в нём присутствуют и переходные, и непереходные глаголы, но наличие в остаточном виде лабильных глаголов типа д-уц ‘наполняй, наполняйся, насыщай, будь сытым’ свидетельствует об отсутствии категории транзитивности на более раннем этапе развития (аналогичные примеры можно найти и во многих древних индоевропейских языках, Т.Я.Елизаренкова приводит соответствующие примеры из ведийского языка [Елизаренкова 1982: 50-51]). Лабильные глаголы, не знающие ещё категории переходности, типичны для активных языков и встречаются в Следует обратить внимание на некоторую путаницу, нередко возникающую при описании активных и эргативных языков, а также языков переходного типа.

Именительным падежом некоторые авторы именуют либо тот падеж, который станет со временем именительным в процессе номинативизации, но на данный момент являющийся активным или эргативным. С другой стороны, именительным падежом называют немаркированный падеж, в т.ч. падеж объекта действия.

Таким образом, именительным в терминологии различных авторов может называться любой падеж актанта (субъекта и объекта) при переходных и непереходных или же при активных и стативных глаголах. В данной работе мы используем термин «именительный падеж» только по отношению к номинативным языкам.

Ю.Д.Дешериев, на которого мы ссылаемся при описании бацбийского языка, называет именительным, очевидно, немаркированный падеж.

Е.В.Зарецкий качестве реликта в некоторых номинативных и эргативных языках. В бацбийском имеется также группа глаголов чувственного восприятия, типичная для активных и эргативных языков: ха ‘знать’, в-еци ‘любить, хотеть’. Из такой группы возникли, возможно, и многие безличные конструкции индоевропейских языков.

Как и в других активных языках, у бацбийских глаголов нет окончаний третьего лица [Дешериев 1953: 85]. Страдательный залог отсутствует [Дешериев 1953: 91], что типично для SOV-языков [Lehmann 1993: 166], к которым принадлежат обычно активные. Некоторые глаголы могут употребляться с пассивным или активным падежом в зависимости от степени активности субъекта в данной ситуации: коттлар ‘беспокоиться, скучать’:

Со коттол (им. п.) ‘Я беспокоюсь [пассивно, не по своему желанию]’, Ас коттлас (акт. п.) ‘Я беспокоюсь [активно, по своей вине]’ [Дешериев 1953: 226; Климов 1977: 75]. Аналогично оформляются глаголы дуцар ‘наполняться, насыщаться’, кхерлъар ‘бояться’, вишар ‘ложиться, лежать’, кхетар ‘удариться’, дахьвахар ‘пьянеть’. Примеры Аркадьева: derc'ar ‘превращаться’, xarcdalar ‘меняться’, doar ‘падать’, qac'ar ‘висеть’, ga=rek’adalar ‘бежать’ (пациентивный субъект подразумевает, что человек бежит вопреки своей воле, напр. по слишком крутому спуску), dah''davar ‘умирать’ (агентивный субъект подразумевает, что человек либо убил себя, либо не противился своей смерти, хотя и мог её предотвратить) [Arkadiev 2008: 108]. Неясно, возможно ли было в индоевропейском праязыке альтернативное использование активного и пассивного падежей субъекта для маркировки степени волитивности при одних и тех же глаголах. Хотя в русском, исландском и некоторых других языках пары типа Я не сплю – Мне не спится присутствуют, нам не известны работы, в которых данная характеристика реконструировалась бы и для праязыка.

Таким образом, в случае бацбийского языка мы можем наблюдать примерно те же характеристики, что и в позднем индоевропейском: смешение парадигм активного и номинативного строя, значительное увеличение числа флексий (и, соответственно, падежей), возникновение генитива раньше других косвенных падежей, лабильные глаголы. Примечательно также, что в бацбийском ещё сохранился порядок слов SOV, а глаголсвязка ‘быть’ опускается – характеристики активного строя, исчезнувшие в большинстве современных индоевропейских языков, но реконструируемые для праязыка. С другой стороны, как в индоевропейских языках, так и в бацбийском допускается использование субъектов с неодушевлёнными денотатами при глаголах действия, что свидетельствует об отходе от принципов активного строя (в активных языках использование субъектов с неодушевлёнными и пассивными денотатами при таких глаголах обычно затруднено).

В дальнейшем будут рассмотрены некоторые возможные реликты активного строя в индоевропейском праязыке: маркированный падеж активного субъекта, отсутствие пассива, деление глаголов на активные и стативные, инклюзивные и эксклюзивные формы местоимений, отсутствие глагола ‘иметь’ (для выражения принадлежности), малочисленность прилагательных в праязыке, супплетивность форм глаголов единственного и

ACTA LINGUISTICA

множественного числа, некоторые фреквенталии порядка слов SOV (послелоги, место отрицания в предложении и др.), элизия глагола-связки ‘быть’, безличные конструкции, категория одушевлённости и др.

Как известно, в индоевропейском праязыке именительный падеж был маркированным, т.е. получал специальное окончание (в отличие от современных индоевропейских языков, в которых как раз именительный падеж является наименее маркированным и, соответственно, не получает окончания): существительные с одушевлёнными денотатами получали преимущественно окончание -s в ед. ч., существительные с неодушевлёнными денотатами получали нулевое окончание (более архаичные) или -m (менее архаичные), причём те же окончания употреблялись и в аккузативе, т.е.

формы номинатива и аккузатива были идентичны [Quiles 2007: 119-120;

cp. Климов 1977: 20]. Существительные с одушевлёнными денотатами также получали в аккузативе окончание -m. Окончание активного падежа -s сохранялось ещё в прото-германском в той же форме (fts ‘нога’), окончание пациентивного падежа -m, очевидно, приобрело форму -un (ftun ‘ногу’) [Lehmann 2007]. Поскольку окончание -m у существительных с неодушевлёнными денотатами является относительно поздним, можно предположить, что первоначально падежная система выглядела так: номинатив одушевлённых существительных – -s (мы здесь используем термин «(не)одушевлённые существительные» для краткости вместо «существительные с (не)одушевлёнными денотатами»), аккузатив одушевлённых существительных – -m, аккузатив неодушевлённых существительных – нулевое окончание (ед. ч.); номинатива у неодушевлённых существительных первоначально быть не могло, т.к. субъектами активного действия выступали только существительные с одушевлёнными и/или активными денотатами. Следующая таблица должна продемонстрировать систему флексий позднего индоевропейского праязыка более наглядно:

Таб. 4. Примеры склонений существительных в позднем индоевропейском праязыке [Quiles 2007: 121-129].

Е.В.Зарецкий Существительные, как уже стало ясно из этого обзора, делились первоначально не на мужской, средний и женский род, а на характерные для активных языков классы одушевлённых/ активных и неодушевлённых/ инактивных [Quiles 2007: 138; Lehmann 1993: 216]. Обозначение «активные/ инактивные» предпочтительнее, т.к. к активным относились и некоторые неодушевлённые предметы или явления, если они могли видоизменяться, двигаться, что-то совершать (например, явления природы, светила). Денотаты активных существительных были типичными производителями действия, денотаты инактивных – типичными объектами действия.

Активными обозначались наружные органы и деревья, инактивными – внутренние органы и плоды. Флексия -s маркировала активность, отсутствие флексии в аккузативе инактивных существительных маркировало отсутствие активности. При необходимости употребить активное существительное в нетипичной для него позиции объекта действия употреблялось альтернативное окончание, отграничивавшее его от стандартных (неодушевлённых) объектов действия. Этим окончанием было -m, постепенно перешедшее и к инактивным существительным в период номинативизации. Примеры маркировки падежей в активных языках будут приведены в следующих частях данной работы, здесь же только отметим, что флексионная парадигма позднего индоевропейского праязыка вполне сопоставима с парадигмами позднеактивных (номинативизирующихся) языков. Более ранняя парадигма с её двумя-тремя падежами (активным, инактивным и, возможно, генитивом) является типичной для активных языков.

ЛИТЕРАТУРА

Aldai 2008 – Aldai G. From ergative case marking to semantic case marking:

the case of historical Basque // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Andrasson 2001 – Andrasson D. Active Languages. Stockholm University.

Thesis for the degree of Bachelor of Arts in General Linguistics, 2001.

ACTA LINGUISTICA

Arkadiev 2008 – Arkadiev M.P. Thematic roles, event structure, and argument encoding in semantically aligned languages // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Greenberg et al. 1968 – Greenberg J. et al. Universals of language. 2. ed. Cambridge, 1968.

Havas 2008 – Havas F. Unmarked Object in the Uralic Languages. A Diachronic Typological Approach // Linguistica Uralica XLIV (2008), Heft 1.

Hoad T.F. The Concise Oxford Dictionary of English Etymology. Oxford, Klamer 2008 – Klamer M. The semantics of semantic alignment in eastern Indonesia // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Kluge F., Seebold E. Etymologisches Wrterbuch der deutschen Sprache. 24.

Aufl. Berlin, 2002.

Lehmann 1993 – Lehmann W.P. Theoretical Bases of Indo-European Linguistics. London, 1993.

Lehmann 2007 – Lehmann W.P. A Grammar of Proto-Germanic. University of Texas at Austin, 2007, http://www.utexas.edu/cola/centers/lrc/books/pgmc00.html Lutz 2002 – Lutz A. Sprachmischung in der deutschen und englischen Wortbildung // Historische Wortbildung im Deutschen. Tbingen, 2002.

Mithun 1999 – Mithun M. The Languages of Native North America. Cambridge, 1999.

Mithun 2008 – Mithun M. The emergence of agentive systems in core argument marking // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Nichols 2008 – Nichols J. Why are stative-active languages rare in Eurasia? A typological perspective on split-subject marking // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Quiles 2007 – Quiles C. A Grammar of Modern Indo-European: Language & Culture, Writing System & Phonology, Morphology and Syntax. IndoEuropean Language Association, 2007.

Riggs 1893 – Riggs S. Dakota Grammar, Texts, and Ethnography. Washington, Rudnyc’kyj J. An Etymological Dictionary of the Ukrainian Language. Ottawa, Sapir 1990 – Sapir E. The collected works of Edward Sapir. Vol. 5. Berlin, Wichmann 2007 – Wichmann S. Valency-reduction in event-oriented languages // Studies in Voice and Transitivity. Mnchen, 2007.

Wichmann 2008 – Wichmann S. The study of semantic alignment: retrospect and state of the art // The Typology of Semantic Alignment. Oxford, 2008.

Гамкрелидзе, Иванов 1984 – Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 1. Тбилиси, 1984.

Дешериев 1953 – Дешериев Ю.Д. Бацбийский язык: Фонетика, морфология, синтаксис, лексика. М., 1953.

Елизаренкова 1982 – Елизаренкова Т.Я. Грамматика ведийского языка. М., Зарецкий 2008 – Зарецкий Е.В. Безличные конструкции в русском языке:

Е.В.Зарецкий ским и другими индоевропейскими языками). Астрахань, 2008 (в печати).

Климов 1977 – Климов Г.А. Типология языков активного строя. М., 1977.

Крылов Г.А. Этимологический словарь русского языка. СПб., 2005.

Мельничук О.С. Етимологічний словник української мови. К., 1982-2006.

Ремнева 2004 – Ремнева М.Л. Старославянский язык: Учебное пособие. 2-е изд. М., 2004.

Цыганенко Г.П. Этимологический словарь русского языка. 2-е изд. К., 1989.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1999.

ACTA LINGUISTICA

RESEARCH

НЕКОТОРЫЕ РЕЛИКТЫ АКТИВНОГО СТРОЯ В ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКАХ. ЧАСТЬ

Франкфурт-на-Майне, Германия Summary: Some possible relics of the active(-stative) typology in the IndoEuropean languages, modern and ancient, are discussed. Indo-European languages are compared with the active Native American languages.

В активных языках существительные активного класса нередко имеют окончания и во множественном числе, существительные инактивного класса – только в единственном или вообще не имеют специальных окончаний. Г.А.Климов отмечает, что в активных языках морфологическая категория числа вообще развита слабо, причём распространяется либо только на всё одушевлённое, либо только на существительные, относящиеся к людям или даже только к родственникам [Климов 1977: 156-157]. Ниже мы продемонстрируем это на нескольких примерах.

В языке дакота, обладающем чертами активного строя, существительные с одушевлёнными денотатами (далее для краткости – «одушевлённые существительные») получают окончание множественного числа -pi (suka ‘собака’ sukapi ‘собаки’), которое может присоединяться также (в качестве альтернативы) к прилагательным (suka ksapapi ‘умные собаки’) или к глаголам (suka ecopi ‘собаки сделали это’); у неодушевлённых существительных часто окончания множественного числа нет вообще (ca ‘дерево / деревья’, ma ‘поле / поля’) [Riggs 1893: 42]. В родственном дакоте языке лакота существительные с одушевлёнными денотатами также получают во множественном числе окончание -pi, в то время как существительные с неодушевлёнными денотатами остаются во множественном числе без окончания [Buechel, Manhart 2002: ХХII; cp. Mithun 1999: 508].

При отсутствии маркера -pi множественность передаётся прилагательными или наречиями: Can ta el icage ‘Много деревьев там растёт’. В языке ассинибойн той же семьи сиу маркер множественного числа -pi также присоединяется только к существительным с одушевлёнными денотатами:

kok ‘мальчик’ kokpi ‘мальчики’, cic ‘ребёнок, сын’ cicpi ‘дети, сыновья’, ‘собака’ ‘рука, руки’ [Levin 1964: 16-17]. В активном языке чокто форм множественного числа нет вообще, но с помощью числительных, а также специальных слов lheha ‘все’ и оkla ‘совокупность’, употребляющихся обычно Е.В.Зарецкий только по отношению к людям, можно передавать множественное число одушевлённых существительных: Ohoyo okla ilppt toksali alhi ‘Эти женщины [в совокупности] работают тяжело’, lla lheha-yt wahnota awashoha ‘[Все] дети играют в саду’; для той же цели используются глаголы, подразумевающие множественное число: Ynnsh-t bok ilhkoli-tuk ‘Буйволы шли к реке’, где глагол ilhkoli не может обозначать действие одного живого существа [Haag et al. 2001: 126, 31].

Особенно интересен в плане разграничения одушевлённого и неодушевлённого активный индейский язык киова [Mithun 1999: 81]. Существительные делятся в нём на следующие классы:

o Первый класс: преимущественно существительные с одушевлёнными денотатами: родственники, этнические группы, официальные лица, люди вообще, животные, птицы, насекомые: ‘человек’, ‘мужчина’, ‘женщина’, ‘ребёнок’, ‘мальчик’, ‘девочка’, ‘мэр’, ‘священник’, ‘солдат’, ‘медведь’, ‘лев’, ‘птица’, ‘муравей’.

o Второй и третий классы: семантических различий не наблюдается, оба относятся к неодушевлённым существительным и обозначениям частей тела.

o Второй класс: ‘блюдо’, ‘стул’, ‘палатка’, ‘губы’, ‘сорняк’, ‘ветер’, ‘машина’, ‘коробка’, ‘ухо’, ‘нитка’, ‘ворота’, ‘радуга’, ‘рука’, ‘голова’, ‘облако’, ‘нос’, ‘лестница’, ‘мост’.

o Третий класс: ‘рубаха’, ‘зуб’, ‘печь’, ‘сыр’, ‘камень’, ‘палец’, ‘луна’, ‘рука’, ‘наконечник (стрелы)’, ‘град’, ‘земля’, o Четвёртый класс: собирательные и/или не поддающиеся подсчёту понятия: ‘глина', ‘деньги’, ‘снег’, ‘соль’, ‘одежда’, ‘кровь’, ‘трава’, ‘кофе’, ‘вода’.

Со всеми классами употребляется один и тот же суффикс -sh, но если с существительными второго класса он обозначает единственное число, то с существительными первого класса – множественное:

Табл. 5. Употребление суффикса единственного, двойственного и множественного числа -sh в языке киова Таким образом, если у существительных с одушевлёнными денотатами окончание множественного числа присутствует, то у существительных с неодушевлёнными денотатами (второй и третий классы) его нет. У собирательных существительных (4-й класс) множественного числа нет, т.к. их семантика предполагает множественность (напр. ‘народ’ = множество отдельных представителей этого народа).

В активном языке коасати мускогейской семьи множественное число обычно не маркируется в структуре существительных вообще, но существительные с одушевлёнными денотатами могут получать суффикс -ha:

ACTA LINGUISTICA

аthmma ‘индеец’ athmma-ha ‘индейцы’, falanc ‘кажун’ falanci-h ‘кажуны’, n:ni ‘мужчина’ n:ni-ha ‘мужчины’, tayy ‘женщина’ tayyih ‘женщины’, :ti ‘человек’ :ti-ha ‘люди’, ilanawhli ‘охотник’ ilanawhli-ha ‘охотники’ [Mithun 1999: 83; Kimball, Abbey 1991: 403-404].

Маркер числа, однако, получают глагольные формы, благодаря чему двусмысленности не возникает.

В языках помоанской семьи существительные обычно не меняются во множественном числе, но есть исключения, относящиеся к терминам родства, именам и обозначениям людей (типа ‘старуха’) [Mithun 1999: 217]. В активном языке читимача множественное число также встречается почти без исключений только у некоторых существительных с одушевлёнными денотатами [Mithun 1999: 388]. В языке хайда множественное число не маркируется у существительных с неодушевлёнными денотатами, а существительные с одушевлёнными денотатами могут получать окончание множественного числа -lV (taxwu-lV ‘друзья’) или собирательное окончание -id [Mithun 1999: 415]. В языке чокто множественное число существительных с одушевлёнными денотатами может маркироваться отдельным словом oklah, имеющим и самостоятельное значение ‘люди’ [Broadwell 2006: 41].

Для раннего индоевропейского праязыка формальные различия существительных с одушевлёнными и неодушевлёнными денотатами реконструируются и для единственного, и для множественного числа. В табл. [Зарецкий 2009: 33-34] приведена относительно поздняя парадигма, уже в значительной мере отличающаяся от тех, которые обычно можно встретить в активных языках (хотя бы потому, что в ней различается значительно больше падежей, чем в подавляющем большинстве активных языков).

В праязыке форм множественного числа относительно немного по сравнению с формами единственного [Meier-Brgger 2002: 268].1 Для раннего индоевропейского Т.В.Гамкрелидзе и В.В.Иванов реконструируют окончания *-s/*-os (ед. ч.) и *-es (мн. ч.) для существительных активного класса в активном падеже и *-[о]m (ед. ч.), *-[o]m-s (мн. ч.) для существительных активного класса в структурно инактивном падеже (их термин для обозначения пациенса) [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 282]. Что касается суРеконструируемая древнейшая система индоевропейских именных парадигм с показателями *-os и *-om соответственно для активного и инактивного классов характеризуется явным отсутствием в первичной системе особых показателей множественности, возникающих позднее, уже во вполне оформившейся системе именного склонения с особыми формами родительного и винительного падежей:

родительный падеж на *-om, выражавший первоначально как единственное, так и множественное число, дифференцируется впоследствии на *-om (ед. ч.) и *om-s (в качестве показателя тех же отношений во множественном числе). Подобным образом падеж структурного инактива на *-om осложняется таким же элементом *-s для выражения множественности.

Множественность основной структурной формы именных образований активного класса на *-s//*-os выражается простым аблаутным преобразованием окончания *-s//*-os *-es, в чём, впрочем, и видна вторичность форманта множественности в подобных структурных образованиях» [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 281].

Е.В.Зарецкий ществительных инактивного класса, имевших в ед. ч. обычно маркеры -om, -t', -t[h], -k[h] и нулевой, то у них, очевидно, сначала вообще не было окончаний множественного числа. В ранних индоевропейских языках это отразилось в отсутствии форм множественного числа у существительных среднего рода, если не считать собирательных (согласующихся с глаголом в единственном числе) [Meier-Brgger 2002: 262; Schmidt-Brandt 1998: 213;

Гамкрелидзе, Иванов 1984: 282]. Так, в древнегреческом при существительных ср. р. мн. ч. встречаются глаголы в единственном числе, поскольку множественное число происходит от собирательного единственного, отсюда и совпадение форм ж. р. ед. ч. -а с первичной формой ср. р. мн. ч.

[Lehmann 1993 a: 88, 151]. В праязыке собирательность маркировалась с помощью специальной флексии *-аН *-: и.-е. *t'er-u слав. drva, рус. дрова vs. и.-е. *t'eru tree ‘дерево’; и.-е. *ak[h]o-aH лат. aqua ‘вода’, др.-англ. а, аgor ‘вода, поток’. Из-за формального совпадения с окончанием выделившегося впоследствии женского рода формы определенной части таких собирательных существительных стали мыслиться как формы ед. ч. ж. р. В хеттском формы множественного числа явно производны от форм единственного [Lehmann 1993 a: 224], в санскрите окончания множественного и двойственного числа развились поздно [Lehmann 1993 a: 154].

В активных языках иногда можно также встретить и различные способы образования множественного числа прилагательных, зависящие в свом употреблении от одушевлённости-неодушевлённости денотата описываемого существительного. Например, в дакоте с неодушевлёнными прилагательными, а также прилагательными, относящимися к животным, предпочитается редупликация слогов: waste ‘хороший’ wasteste ‘хорошие’, takiya ‘большой’ takinkinyan ‘большие’ [Riggs 1893: 46; cp.

Hale 1883: 18]. Для одушевлённых прилагательных характерно окончание -pi: waste ‘хороший’ wastepi ‘хорошие’. В русском языке образование множественного числа от одушевлённости не зависит, если не считать согласования прилагательных с существительным в родительном или винительном падеже дополнения: Я вижу хорошие дома/ хороших людей. В именительном падеже таких разграничений нет (хорошие дома/ хорошие люди). Разграничения форм прилагательных в зависимости от степени одушевлённости в других индоевропейских языках нам также неизвестны.

Таким образом, индоевропейский праязык, как и прочие активные языки, формально различал существительные с одушевлёнными и неодушевлёнными денотатами во множественном числе. Однако, если в проверенных нами активных языках у существительных с неодушевлёнными денотатами окончаний во множественном числе обычно нет вообще, то в позднем индоевропейском они всё же присутствовали. На более ранней стадии у существительных с неодушевлёнными денотатами окончаний множественного числа, очевидно, не было. Использовались, однако, собирательные формы, типичные и для активных языков.

Для активных языков разграничение маркеров и/или падежных окончаний одушевлённых и неодушевлённых существительных является одной из наиболее типичных характеристик. Так, в языке юки пациACTA LINGUISTICA ентивные субъекты и объекты действия получают суффикс -, если они относятся к категории людей и персонифицированных животных. В остальных случаях маркеры падежа отсутствуют, т.е. агентивные субъекты (любые) и пациентивные субъекты или объекты (животные, неодушевлённые предметы, абстрактные понятия) не маркируются: Si hulk’i nu-mil (and Coyote watch-PAST) ‘И Койот смотрел’ (животное в данном случае персонифицировано, маркера пациентивности нет, т.к. субъект агентивен) vs. Si t hulk’-a hlt-mil (and again Coyote-PAT hear-PAST) ‘И снова Койот услышал это’ (маркер пациентивности присутствует, т.к. ‘слышать’, в отличие от ‘слушать’, не подразумевает активного действия, т.е. тот же субъект – Койот – пациентивен) [Mithun 2008: 302]. В центральном помо некоторые существительные со значением лиц также получают специальное окончание -l для выражения объектов действия и пациентивных субъектов [Mithun 2008: 307]. Прочие существительные окончаний не получают, то же касается агентивных субъектов: Khe b:thiyiya-l ?a: h?l-an (my father.in.law-PAT 1SG.AGT seek-IPFV) ‘Я ищу своего свёкра’ (‘свёкр’ здесь является объектом действия, поэтому к нему добавляется маркер -l);

M:khet m:t a q’al:w, mya: dqa:de-l (3.POSS woman die 3.KIN.POSS wife-PAT) ‘Его женщина умерла, его жена’ (пациентивный субъект ‘жена’ оформлен подобно объекту действия – пациентивным маркером -l).

В языке понка семьи сиу так называемые одушевлённые и неодушевлённые артикли представляют собой отдалённое аналитическое подобие русской синтетической категории одушевлённости [Mithun 1999: 116-117]:

o неодушевлённые артикли:

o =khe предмет расположен горизонтально o =the предмет расположен вертикально o =ge предметы разбросаны o одушевлённые артикли:

o =akha нечто живое стативно (субъект) o =ama нечто живое движется, живые существа стативны или o =ma совокупность всех членов группы (субъект) o =th нечто живое стоит (объект) o =i нечто живое движется (объект) o = khe нечто живое стативно (объект) o =kha живые существа стативны (объект) Примеры: Wa?g=ama ag·=biama ‘Старуха [одна, одушевлённая, в движении] отправилась домой’, ‘Все лоси [мн. ч., одушевлённые] подняли головы’, ph=ama b·ga pgahei·a=biama ‘Они дали еду [неодушевлённую, вертикальную] лосям [мн. ч., одушевлённым]’, ph=th wa·thethe e·?i ‘Он дал еду [неодушевлённую, вертикальную] лосю [одному, одушевлённому, стоящему]’, Ik=ikhe k·ci khiai=ama ‘Долгое время кролик [один, одушевлённый, в движении] не возвращался домой к бабушке [одной, одушевлённой, в покое]’.

Е.В.Зарецкий влённое, является ючи [Mithun 1999: 103]. Та же информация отображается в обширной системе местоимений и местоименных префиксов на глаголах. Всего в ючи насчитывается не менее десяти артиклей, семь из них можно причислить к вариантам одушевлённого, а три оставшихся – к вариантам неодушевлённого. Артикли ставятся после существительных и присоединяются к ним наподобие суффиксов. Употребление того или иного артикля зависит и от пола говорящего.

Табл. 6. Одушевлённые и неодушевлённые артикли, местоимения и местоименные префиксы глаголов в языке ючи s?d s?- -s?nO ж. ед. ч., мужской родственник ючи того же wd w- -wnO м., ж. ед. и мн. ч., представители других народов и Примеры: tsowatn-snO ‘моя сестра’, dotaon- s?nO ‘мой брат’, tset -nO ‘мой отец’, gOnt-wnO ‘представитель другого народа’, la-wnO ‘волк’, y-fa ‘дерево’, ya-? ‘бревно’, t-dji ‘кресло’.

Искать в активных языках системы флексий, точно соответствующие реконструируемым для индоевропейского праязыка, не имеет смысла, поскольку, как отмечает М.Митун, активный строй обычно выражается не флексиями существительных (которых в активных языках обычно нет или почти нет), а местоимениями и глагольными аффиксами [Mithun 1999:

243]. Более того, в языках переходных типов существительные могут маркироваться согласно правилам номинативного строя, а глаголы и местоимения – по правилам активного строя. Индоевропейский праязык был позднеактивным, а затем, возможно, и смешанным номинативно-активным, отсюда разграничение одушевлённого и неодушевлённого в системе падежных окончаний. Как и в ючи, юки, центральном помо, понке, данная дихотомия маркировалась не только на субъектах, но и на объектах действия.

ACTA LINGUISTICA

Описанное в первой части этой работы разграничение форм аккузатива у активных и инактивных существительных, характерное для активных языков, стало невозможным в тех индоевропейских языках, в которых падежная система распалась. В тех же, в которых она сохранилась, мы можем найти реликты активного строя и поныне. В русском и чешском существует, например, категория одушевлённости-неодушевлённости существительных, позволяющая формально отделять одушевлённые объекты действия от неодушевлённых. Например, у одушевлённых существительных совпадают формы ед.ч. род. и вин. падежей, у неодушевлённых существительных – формы им. и вин. падежей: Я вижу волка (род. = вин. падеж), но Я вижу стол (им. = вин. падеж). В обоих языках на женский род такое разграничение в ед.ч. не распространяется: Я вижу мать, лошадь, мышь (вин. п. = им. п. род. п.), Я вижу жену, корову (вин. п. род. п.).

Во мн. ч. категория одушевлённости охватывает в русском все три рода, ср. Я вижу братьев, отцов, коней, гусей, сестёр, рыб (во всех случаях род.

п.) vs. Я вижу столы, дома, пни, стены, земли (во всех случаях вин. п. = им. п.) [Хабургаев 1974: 185]. К категории одушевлённых причисляются названия предметов живой природы (вижу студента, лося, журавля), богов (они молили Юпитера о помощи), мифических существ (они видели чёрта), фигур в играх (пожертвовать коня, взять туза), игрушек (она очень любила своих кукол, матрёшек, роботов), механизмов, изображений человека; к категории неодушевлённых – наименования предметов неживой природы, растений, планет, названных именами богов (глядя на Юпитер), собирательные имена (вижу отряд, лес, полк). Названия микроорганизмов могут причисляться к обеим группам (рассматривать инфузории/ инфузорий, убивать бактерии/ бактерий).

Категория одушевлённости сформировалась в русском на основе более древней категории лица, охватывавшей ещё в протославянском существительные мужского рода. Категория лица, в свою очередь, возникла как реакция на распад флексий винительного падежа, приведший к совпадению форм номинатива и аккузатива. Так, в протославянском слова ‘раб’ и ‘сын’ склонялись следующим образом: им. п. *rbs, *sns, вин. п.

*rbm, snm. Затем эти формы совпали: *rbs *rbs ст.-сл. рабъ;

*sns ст.-сл. сынъ; *rbm *rbm ст.-сл. рабъ; *snm ст.-сл.

сынъ [Ремнева 2004: 169-170]. Заметим, что указанные протославянские окончания именительного падежа *-s и винительного падежа *-m – это те самые окончания активного и пассивного (инактивного) падежей, которые некоторые учёные считают реликтами активного строя в индоевропейском праязыке.

Неразграничение субъектных и объектных форм стало затруднять понимание текста (cp. братръ... привєдє чловкъ нмъ ‘Брат привёл немого человека’ или ‘Брата привёл немой человек’ [Хабургаев 1974: 186]), из-за чего вместо винительного падежа стал использоваться родительный. Родительный падеж перенял эту функцию потому, что он употреблялся в древних славянских языках для маркировки объектов при отрицании, а также при глаголах чувств и переживаний, ср. ст.-сл.: что жє видиши счєцъ въ оцъ братра твоєго · а бръвъна єжє єсть въ оц твоємь нє чюєши Е.В.Зарецкий ‘Что же ты видишь сучок в глазу брата своего, а бревна, которое в твоём глазу, не чувствуешь’, ожидаштиимъ прихода твого ‘ожидающим прихода твоего’, прош... главы иоана ‘хочу головы Иоанна’, постыдятъ ся с(ы)на моєго ‘постыдятся моего сына’ [Хабургаев 1974: 373-374, 385];

М.Вайан описывает многие другие подобные примеры [Вайан 1952: 210Категория лица распространялась только на существительные мужского рода, обозначавшие лиц общественно полноправных: братръ ‘брат’, пророкъ ‘пророк’, богъ ‘бог’, а также на мужские имена. Соответственно, слова типа рабъ, сынъ, длъжьникъ, оученикъ, обозначавшие лиц с ограниченными правами, употреблялись и после становления категории лица в винительном падеже, совпадавшем с именительным, т.к. было ясно, что данные лица обычно являются только объектами действия. Названия животных также употреблялись в винительном падеже, совпадавшем с именительным. Принадлежность к категории лица выражалась отчасти и формой дательного падежа [Хабургаев 1974: 187-188; Вайан 1952: 206]. В старославянском дополнительным условием употребления родительного падежа была определённость ситуации, определённость лица. Если речь шла о неопределённом лице, то употреблялся винительный (= именительный) падеж. Категория лица в церковнославянском описывается у А.Х.Востокова [Востоков 1980: 118-119].

Искать точного формального тождества флексий категории лица с индоевропейской парадигмой не имеет смысла, т.к. категория одушевлённости-неодушевлённости в позднем индоевропейском распалась и только затем была вновь восстановлена в некоторых языках, где сохранились флексии. В русском период её формирования приходится, в основном, на XV-XVII вв. В английском формального разграничения одушевлённостинеодушевлённости нет, т.к. отсутствуют потенциальные средства её выражения по причине практически полного распада системы флексий.

Категория одушевлённости-неодушевлённости присутствует и в других индоевропейских языках. Здесь приводятся примеры из бенгальского (в транслитерации):

Табл. 7. Склонение существительных в бенгальском Объектный chhatro-a-ke juta-a chhatro-der(ke) juta-gula Генитив chhatro-a-r juta-a-r chhatro-der juta-gula-r Категория одушевлённости-неодушевлённости имеет место также в сингальском языке.

Таким образом, для активных языков характерно разграничение существительных одушевлённого/ активного и неодушевлённого/ пассивного классов на формальном уровне либо падежными флексиями существительных, либо артиклями (классификаторами). В индоевропейском праACTA LINGUISTICA языке также существовало подобное разграничение, нашедшее своё отражение в категории лица в древнерусском и, в видоизменённой форме, в современной русской категории одушевлённости-неодушевлённости.

Поскольку для активных языков использование неодушевлённых сущностей в качестве субъекта действия нетипично, в них применяются специальные средства, позволяющие обходить этот запрет в случае необходимости. Например, вода и огонь могут обладать свойствами агенса, потому для них использовались специальные пары существительных:

активные и пассивные. После распада активного строя такие обозначения стали абсолютными синонимами, в результате чего в отдельных языках сохранялось только одно слово, а второе постепенно либо отмирало, либо меняло значение. Например, индоевропейское существительное *egns ‘огонь (активный / одушевлённый)’ противопоставлялось существительному *p ‘огонь (пассивный / неодушевлённый)’. Первое слово сохранилось в лат. ignis, санскр. Agn, лит. ugnis, латв. uguns, церковнослав. ogn, рус. огонь, поль. ogie, алб. enjte; хетт. agni [Quiles 2007: 373;

Гамкрелидзе, Иванов 1984: 274]. Второе – в англ. fire, хетт. pahhur, нем.

Feuer, хет. pahhur, тох. А por, тох. Б puwar, гот. fn, арм. hur. Инактивная, неодушевлённая вода называлась *wdr/dr (или, с назализацией, *wndr/ndr); активная, одушевлённая – *apos. Первое слово сохранилось в гот. wat, древнесев. vatn, древнеангл. wter, древневерхненем. wazzar, древнефриз. wetir, лат. unda, умбр. utur, санскр. udan, тохар. wr/war, фриг.

bedu, древнепрус. wundan, лит. vanduo, латв. dens, рус. вода, пол. woda, древнеирл. uisce, хетт. watar; второе – в санскр. pah ‘воды’, авест. f ‘поток’, хет. hap- ‘поток’, латыш. upe [Quiles 2007: 324-325; Гамкрелидзе, Иванов 1984: 274]. Существительные одушевлённого класса получали деривационные маркеры *-s//*-os, существительные неодушевлённого класса – деривационные маркеры *-om, *-t’, *-t[h], *-k[h], -, cp. и.е. *p[h]et’-s ‘нога’ (активный класс) – *p[h]et’-om ‘след’ (инактивный класс), *i uk’-s ‘связанный’ (акт.) – *i uk’-om ‘ярмо’ (инакт.) [Гамкрелидзе, Иванов 1984:

275-276]. Обычно в древнейших индоевропейских языках существительные, относившиеся ко всему инактивному и неодушевлённому, были среднего рода, а существительные, относившиеся ко всему активному и одушевлённому, – либо мужского, либо женского, либо общего (общего – в хеттском, где можно наблюдать противопоставление одушевлённого и неодушевлённого ещё до распада на три рода).

При необходимости использовать существительное с неодушевлённым денотатом в качестве субъекта активного действия при отсутствии активной пары к нему присоединялось специальное окончание. В хеттском это был суффикс -аnt, «одушевлявший» существительное на формальном уровне, т.е. переводивший его в класс одушевлённых: lingaiклятва’ linkiant- ‘бог клятвы’, tuzzi ‘военный лагерь’ tuzziant- ‘войска’ [Neu 1989: 1-2]. Э.Ной называет этот суффикс персонифицирующим.

Примечательно, что от переходности-непереходности глагола употребление таких существительных в хеттском не зависело, как это и должно быть Е.В.Зарецкий ходности в них ещё отсутствует [cp. Lehmann 1993 a: 213]. Суффикс использовался даже тогда, когда существительное с неодушевлённым денотатом относилось к genus commune, а не к genus neutrum, т.е. решающую роль играла не принадлежность к грамматическому роду, а принадлежность к никак не выраженному морфологически классу одушевлённого или неодушевлённого (аналогичную ситуацию можно наблюдать в русском, где категория одушевлённости применяется к существительным с одушевлёнными денотатами независимо от того, в каком они роде, ср. Я вижу мальчика (род. п. = вин. п.) vs. Я вижу стол (им. п. = вин. п.), где оба существительных принадлежат к мужскому роду). Напомним, что женского рода в хеттском не было, в других индоевропейских языках он также вторичен (возник, очевидно, отчасти под влиянием абстрактных и коллективных понятий) [Neu 1989: 14]. Ной отрицает возможность зарождения персонифицирующего суффикса в самом хеттском, т.е. автономно от индоевропейского праязыка [Neu 1989: 3, 12]. Появление данной характеристики в общеанатолийском представляется ему вполне доказанным, в общем индоевропейском – вероятным. Он обращает внимание не только на наличие суффикса -аnt в древнейших хеттских текстах, но и на параллели в других архаичных индоевропейских языках. Так, в лувийском можно было сделать из существительного среднего рода parn- ‘дом’ «одушевлённый» вариант parnant(i)-, аналогично tappa- tappaant(i)- ‘небо’, taru- taruant(i)- ‘статуя’ [Neu 1989: 10]. Постепенно «одушевляющий» суффикс становился ненужным, из-за чего существительные среднего (неодушевлённого) рода уже в среднехеттском начинают появляться без него. Хотя Ной не объясняет этого процесса, не может быть сомнений, что речь в данном случае идёт о следствии номинативизации, поскольку в номинативных языках семантическое наполнение субъекта не играет никакой роли, из-за чего и существительные с неодушевлёнными, пассивными денотатами могут использоваться в качестве субъектов при глаголах действия.

Неоднократно обращала на себя внимание такая особенность активных языков, как неразвитость категории переходности. Поскольку глаголы делятся в рамках данного строя не на переходные и непереходные, а на активные и стативные, один и тот же глагол может употребляться (или, вернее, переводиться на современные индоевропейские языки) в качестве переходного или непереходного без изменения формы: юки Ntpit-m ?p nwh-ek (window-LOC 1SG.AGT see-DECL) ‘Я смотрю через окно’ – Hn ?p nwh-ek (house 1SG.AGT see-DECL) ‘Я вижу дом’ (один и тот же глагол nwh имеет значения ‘смотреть, видеть’), Sahol’ ?ol-p ha?ah-ek (eagle tree-on be-DECL) ‘Орёл [есть] на дереве’ – Ha?ah-ek (carry-DECL) ‘Он несёт это в руках’ (один и тот же глагол ha?ah имеет значения ‘быть, нести’) [Mithun 2008: 302-303]. Отсутствие разграничения переходных и непереходных глаголов реконструируют для прото-мускогейского [Mithun 2008:

327].

Первоначально переходные и непереходные глаголы не разграничивались и в индоевропейском праязыке. Как писала А.В.Десницкая ещё в 1951 году, «[и]сторический анализ синтаксиса отдельных индоевропейских языков показывает процесс постепенной грамматизации первонаACTA LINGUISTICA чально чисто лексического деления глаголов на две группы (переходные и непереходные). Деление это, лишь путём длительного абстрагирования от конкретных случаев словоупотребления в том или ином смысловом контексте, приобретало закономерный синтаксический характер, но до сих пор не получило, однако, специального морфологического оформления»

[Десницкая 1951: 136]. Относительную неразвитость категории переходности в древних индоевропейских языках Десницкая демонстрирует на примере неразвитости категории залога, прозрачности границ между переходными и непереходными глаголами, наличия обстоятельственных значений у винительного падежа, за которым ещё не была закреплена однозначно роль оформителя прямого дополнения, неоформленности винительного падежа (не было специального окончания, т.е. использовалась основа существительного, как в рус. Я вижу стол). Под «текучестью границ» между переходными и непереходными глаголами она подразумевает употребление одного и того же глагола в качестве переходного или непереходного без изменения его формы: древнегреч. ‘отворачивать, обращать назад’ и ‘обращаться назад’, ‘губить’ и ‘погибать’, ‘прорубать’ и ‘прорубаться’, ‘переносить’ и ‘различаться’, ‘выбрасывать’ и ‘вытекать’, ‘пускать, ослаблять’ и ‘ослабевать, переставать’, ‘выпускать, высылать’ и ‘изливаться’, ‘вращать’ и ‘поворачиваться’. Развитие переходности она связывает с процессом «грамматизации» индоевропейских языков, с превращением винительного падежа в универсальный падеж прямого дополнения.

У.Леман также обращает внимание на использование глаголов в древних индоевропейских языках в качестве переходных или непереходных без изменения формы и объясняет эту характеристику реликтами активного строя [Lehmann 1993 a: 217]. На примерах из латыни он демонстрирует, что первоначально некоторые глаголы можно было использовать переходно или непереходно, но в процессе номинативизации и транзитивизации к этим глаголам были добавлены превербы для разграничения переходных и непереходных значений: если старая основа оставалась непереходной, то глагол с превербом использовался в переходном значении, и наоборот, ср.

reg ‘править, управлять’ (перех.) – surg ‘подниматься, возникать’ (неперех.), pet ‘требовать’ (перех.) – suppet ‘быть наготове, быть в достаточном количестве’ (неперех.), plro ‘громко плакать, рыдать’ (неперех.) – explro ‘исследовать, разузнавать’ (перех.). Таким же образом в активном языке дакота с помощью приставок от стативных глаголов образуются активные: nazi ‘стоять’ – yunazi ‘поднимать, заставлять стоять’; ceya ‘плакать’ – naceya ‘ударами заставлять плакать’; waste ‘быть хорошим’ – yuwaste ‘улучшать’, teca ‘быть новым’ – yuteca ‘обновлять’ (автор называет это образование отадъективным, но ниже признаёт, что прилагательные ведут себя аналогично глаголам, т.е. имеют те же окончания) [Riggs 1893: 20].

Вместо прямого и косвенного дополнений в раннем индоевропейском языке использовались «ближайшее» и «дальнейшее», ещё слабо разграниченные, на что также обратила внимание А.В.Десницкая [Климов 1977:

119]. Та же дихотомия присутствует и в активных языках. В ранненоминативных языках аккузатив имеет очень широкий спектр значений, общим Е.В.Зарецкий знаменателем которых можно назвать направленность действия на объект (в индоевропейском языкознании этот спектр значений называется аккузативом цели, в картвелистике – датив-аккузатив) [Климов 1977: 201].

Г.А.Климов приводит следующие примеры: а) индоевропейские: лат. Lego librum ‘Читаю книгу’, Eo Roma-m ‘Иду в Рим’, др.-инд. Nagara-m gachati ‘Идёт в город’; б) картвельские: груз. Swams wino-s ‘Пьёт вино’, Gaudga gza-s ‘Отправился в путь’, сванск. Esri ukw-s ‘Идёт по дороге’, в) кечумара (активные языки): аймара Mangnwa aya-ru ‘Он съел мясо’, Saranwa monte-ru ‘Он пошёл в лес’, кечуа Riku-ni pampta-ta ‘Я вижу поле’, Ri-ni pampa-ta ‘Я иду по полю’. Климов цитирует мнение М.М.Гухман, писавшей в 1952 году, что нечёткость дифференциации переходности и непереходности глагола в индоевропейском праязыке не вписывается в теорию эргативности [Климов 1977: 22-24]. Как полагает Климов, данная характеристика праязыка в совокупности со многими другими (недифференцированностью прямого и косвенного дополнения, наличием категории состояния, малочисленностью времён, развитостью способов действия, отсутствием пассива, связью современного винительного падежа с неопределённым = пациентивным падежом, делением существительных на классы одушевлённых и неодушевлённых) свидетельствует об активном строе либо раннего индоевропейского, либо его предка. О неразграничении переходных и непереходных глаголов движения на ранней стадии индоевропейского праязыка писал в 1936 году С.Д.Кацнельсон, тогда ещё в рамках теории эргативности [Климов 1977: 42].

О связанной с недифференцированностью степени транзитивности неразграниченности прямого и косвенного дополнений говорят Т.В.Гамкрелидзе и В.В.Иванов в следующей цитате:

«...для древнейших ступеней развития индоевропейской номинальной системы можно восстановить бинарную классификацию имён по активному-инактивному классам с последующим оформлением активного падежа формантами *-s//*-os и инактивного падежа – формантами *-m//-om, -. При этом инактивный падеж выражает инактивную актанту как при одноместных глагольных формах, так и при двух-, а, возможно, и трёхместных глаголах с семантикой типа ‘давать’, ‘называть’ и др.» [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 277].

Подразумевается, что названные форманты являлись на более ранней стадии не падежными окончаниями, а суффиксами активного (одушевлённого) и инактивного (неодушевлённого) субстантивных классов. Так, формант *-m использовался для образования существительных с неодушевлёнными и/или инактивными денотатами, но мог использоваться и для того, чтобы получить из существительного с одушевлённым и/или активным денотатом дополнение при активном глаголе. Этот же формант *-(o)m, наряду с нулевым, изначально использовался, по мнению Гамкрелидзе и Иванова, для передачи и адресата действия, и цели, и направленности действия, т.е. комбинировал в себе значения различных падежей, особенно аккузатива, датива и локатива [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 285]. Отсюда конструкции с двойным винительным падежом в архаичных индоевропейских языках: др.-инд. Tam sarvasvam adandayat ‘У него

ACTA LINGUISTICA

(вин. п.) он берёт в наказание всё имущество’, Satyam tam rjaputram upeyatuh ‘Они пришли к принцу за правдой’. Демонстрируя первичное значение аккузатива как падежа направленности действия, авторы приводят следующие примеры: др.-инд. po divam ud vahanti ‘Они ведут воды к небу’ (вин. п. dvam), Tv ubhv adhamm tamo nayati ‘Он ведёт их обоих в глубочайшую тьму’, лат. E Rmam ‘Иду в Рим’ (так же как и Г.А.Климов, Гамкрелидзе и Иванов проводят параллели с употреблением падежа на -s в грузинском языке). Первичное неразграничение аккузатива и датива проявляется также в хеттских прономинальных формах 1-го и 2-го лица:

ammuk ‘меня, мне’ (вин.-дат. п.), tuk ‘тебя, тебе’ (вин.-дат. п.), а также в энклитических местоименных формах -mu ‘меня, мне', -ta ‘тебя, тебе’, -na ‘нас, нам’, -ma ‘вас, вам’ [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 286].

Формы дательного и местного падежей, по мнению Гамкрелидзе и Иванова, адвербиального происхождения. Изначально это были сирконстанты (второстепенные члены предложения, выражающие «фонового»

участника ситуации, ср. побеждать вопреки обстоятельствам, сниться по ночам, вчерашнее пятно и т.д.) при глаголах, выражавшие обстоятельственное уточнение к глагольной синтагме с основными актантами. Дательный падеж на *-ei они считают аблаутной формой обстоятельственного падежа при именах активного класса, местный падеж на *-i – аблаутной формой обстоятельственного падежа при именах инактивного класса. Со временем эти формы вытеснили использовавшиеся ранее формы общего инактивного падежа на *-om или с нулевым окончанием. Датив закрепился за именами, обозначающими лиц и персонифицированные объекты, благодаря чему возникли дативные аффективные конструкции [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 287-288].

Глаголы активных языков обычно подразделяются на стативные/ пассивные/ инактивные/ глаголы состояния и агентивные/ активные/ глаголы действия. Соответствующие примеры из позднеактивного бацбийского языка приводились в первой части настоящей работы. К первой группе (глаголы состояния) относятся глаголы со значениями ‘знать’, ‘помнить’, ‘понимать’, ‘бояться’, ‘доминировать’, ‘ненавидеть’, ‘быть мёртвым’, ‘осознавать’, ко второй – глаголы со значениями ‘учить’, ‘летать’, ‘кидать’, ‘искать’, ‘находить’, ‘убивать’, ‘ломать’. Глаголы состояния могут сочетать стативные и перфективные значения: мохавкск. Rotini:kon ‘Они женаты = Они поженились’ (ro- – местоименный префикс, on- – суффикс стативности) [Deering, Harries-Delisle 1976: 418].

Как и глаголы активных языков, глаголы индоевропейского праязыка принято делить на глаголы состояния (stative) и действия (eventive) [Sihler 1995: 445-590]. Эти две группы различались в индоевропейском по способам формирования основ, окончаниям и употреблению с ними грамматических категорий. Агентивные глаголы по своим формам и функциям делились на описывающие действия моментальные (‘найти’, ‘прибыть’) и длительные (‘искать’, ‘путешествовать’). От индоевропейских форм глаголов моментального способа действия произошёл аорист (поскольку глаголы моментального способа действия могут описывать события только уже прошедшие или ещё не наступившие, аорист постепенно закрепился Е.В.Зарецкий за прошедшим временем), от форм глаголов длительного действия – настоящее время (называемое также непрошедшим, поскольку оно может относиться и к будущему) и имперфект (время, описывающее имевшие место в прошлом действия без указания на то, завершились ли они).

Отдельного будущего времени в протоязыке не было, соответствующие значения передавались настоящим временем. Глаголы действия могли иметь окончания актива и медия (медиопассива). Медий использовался для передачи действий, которые субъект производил с собой, для себя, со своей собственностью, для передачи ощущений субъекта и т.д. Окончания медия при глаголах действия являются производными от окончаний актива. Некоторые глаголы могли употребляться только в медии, они называются депонентными/ отложительными/ verba deponentia. В латыни, например, можно найти следующие verba deponentia: arbitrari ‘думать, полагать’, hortari ‘побуждать, внушать’, laetari ‘радоваться’, oblivisci ‘забывать’, uti ‘использовать’, niti ‘опираться, основываться’, mori ‘умирать’, fieri ‘возникать, становиться’, frui ‘наслаждаться’.

Стативные глаголы со временем оформились в перфект, агентивные – в имперфект, аорист, настоящее «время» (термин «время» здесь используется за отсутствием лучшей альтернативы2). Поэтому, например, перфект использовался в древнерусском для передачи состояний: «Как аналитическое временне образование перфект обозначал состояние, наблюдающееся в момент речи и являющееся результатом совершённого в прошлом действия... Это значение отражено в формальном составе перфекта: спрягаемый глагол в форме причастия прошедшего времени (состояние как результат прошлого действия) + вспомогательный глагол в форме настоящего времени (отнесение состояния к моменту речи)» [Горшкова, Хабургаев 1981: 306; cp. Хабургаев 1974: 284; Вайан 1952: 381]. У статива окончаний было меньше, чем у актива, что типично для активных языков [Климов 1977: 131-132]. Индоевропейский перфект (как парадигма стативных глаголов) мог относиться и к настоящему времени, ср. лат. d ‘Я ненавижу’, Memin ‘Я помню’, (G)nv ‘Я понимаю’ (в другой интерпретации, первоначально формы индоевропейского перфекта относились преимущественно к настоящему времени, но постепенно были переосмыслены в качестве прошедшего, т.к. многие состояния являются результатами действия в прошлом [Барроу 1976: 278]). Взаимосвязь форм стативных глаголов и перфекта особенно очевидна при сравнении окончаний хеттГ.А.Климов, отмечая, что для передачи временных значений в праязыке использовались способы действия, а не отдельная категория времени, цитирует следующие слова А.Мейе: «индоевропейские так называемые временные основы не обозначают собственно времени: греческие основы ‘настоящего времени’ обозначают развивающееся действие, основа аориста – действие само по себе, основа перфекта – завершённое действие, и в этом отношении греческий язык отражает в общем индоевропейское состояние... Значение индоевропейских ‘временных’ основ сходно, следовательно, со значением славянских ‘видов’, а не германских или латинских ‘времён’» [Климов 1977: 213]. Становление временных форм Климов связывает с преобразованием активных и стативных глаголов в переходные и непереходные.

ACTA LINGUISTICA

ского hi-спряжения (центростремительного, в котором употреблялись преимущественно стативные глаголы) и окончаний перфекта санскрита и древнегреческого [Lehmann 1993 a: 174; Барроу 1976: 277-278]3:

Табл. 8. Окончания перфекта (бывшего статива) на примере глагола ‘ведать’ Грамматические категории залога и времени на стативные глаголы не распространялись (это вполне типично для активных языков: Г.А.Климов отмечает, например, что грамматическая категория версии – предшественницы залога – присутствует только у активных глаголов, способы действия у стативных глаголов тоже различаются относительно слабо [Климов 1977: 132]).

В германских языках, в которых перфект превратился в претерит, сохранилось несколько глаголов, называемых претеритопрезентными. Вопреки своей форме прошедшего времени они остались, по сути, вневременными: *lais- ‘понимать’, *kann- ‘знать (как сделать)’, *g- ‘бояться’, *wait- ‘знать’, *skal- ‘быть обязанным’, *mag- ‘быть способным’. Именно из-за того, что формально эти глаголы являются претеритом, у современных модальных глаголов английского и немецкого языков в 3 л. ед. ч. нет типичных окончаний настоящего времени: англ. It may (не *It mays), нем.

Er kann (не *Er kannt). У.Леман отмечал, что подразделение сильных глаголов протогерманского на 7 классов отражает первичное подразделение глаголов на активные и стативные: классы I-V имеют значения действий (класс I: steigan ‘взбираться’, класс II: kiusan ‘выбирать’, класс III: hilpan ‘помогать’, класс IV: niman ‘брать, принимать’, класс V: lisan ‘читать’), а классы VI-VII – значения состояний (standan ‘стоять’, haitan ‘называться’) [Lehmann 2007]. Претеритопрезентные глаголы он считает остатками индоевропейских глаголов неволитивного действия и состояния, представляющих собой отдельный класс в активных языках. Их употребление в Cp. «Die Rekonstruktion des g-idg. [gemein-indogermanischen – Е.З.] Verbalsystems zeigt, dass ursprnglich zwei Reihen von Pers.-Suffixen existierten, von denen eine (Sg.:

-HA, -THA, -A) fr eine Vorstufe des Perfekts, d.h. der Zustandskategorie, die sich im Agr. [Altgriechischen – Е.З.] am besten erhalten hat, und z.T. wohl auch des Mediums und des ‘thematischen Prsens’ (Verbalstamm endet auf e/o) verwendet wurde, whrend die andere (Sg.:

-M, -S, -T) der Vorgangskategorie angehrte» [SchmidtBrandt 1998: 233]. Р.Шмидт-Брандт называет следующие окончания спряжений настоящего времени: а) активное:

-m (1 л. ед. ч.), -s (2 л. ед. ч.), -t (3 л. ед. ч.), б) стативное:

-ha, -tha, -e [Schmidt-Brandt 1998: 255]. Видоизменённая форма окончания 1 л. ед. ч. актива сохранилась в церковнославянских формах esm ‘[я] есть’, dam ‘[я] даю’, vm ‘[я] знаю’, протогерманском *emm ‘[я] есть’ и, возможно, латинском sum ‘[я] есть’ [Sihler 1995: 459].

Е.В.Зарецкий прошедшем времени должно, очевидно, свидетельствовать в пользу их происхождения из стативных.

Со временем индоевропейские глаголы состояния при номинативизации превратились преимущественно в непереходные, а глаголы действия и аффективные (как отдельный класс) – в переходные или непереходные [Климов 1977: 177-178]. Индоевропейский язык не представляет собой в данном отношении исключения – происхождение переходных и непереходных глаголов от глаголов действия и состояния различные учёные предполагали для картвельских, тюркских, енисейских и афразийских языков [Климов 1977: 179]. В абхазско-адыгских и нахско-дагестанских языках глаголы делятся на динамические (для выражения действий) и статические (для выражения состояний и результатов действий).

Г.А.Климов полагал, что в индоевропейском с глаголами действия в качестве объектной использовалась та же форма, что и с глаголами состояния (пассивными глаголами) со значением субъекта [Климов 1977:

20]. Это соответствует максимам активных языков. Он также обращал внимание на то, что в глаголах индоевропейского праязыка, как и в активных языках, поначалу отображались и показатели объекта действия [Климов 1977: 22] (ср. тускарора R‘kwe wa-hrak-etkaht-? (MASCULINE-person FACTUAL-he/me-chase-PRF) ‘Человек гнался за мной’, где формант hrak указывает и на субъект, и на объект действия [Mithun 1999: 190], лазск.

Мeoxuman ‘Они снимают крышу с этого’ – в глагольную форму интегрировано и указание на деятелей, ‘они’, и на объект действия, ‘это’, в данном случае – ‘дом’).

Следует также упомянуть о той характеристике древних индоевропейских языков, которую У.Леман называет автономностью слова в предложении: каждое слово само, без взаимосвязи с соседними словами, определяет свою роль и своё значение в высказывании, «sentences in the protolanguage were not bound together by means of government constructions, but simply by the relationships between the inherent meanings of the components and their inflections in a sentence. The characterization applies to the structure of sentences in active languages» [Lehmann 1993 a: 216; cp. Quiles 2007: 222].

Подобные высказывания можно найти и относительно древнейших потомков индоевропейского праязыка. Так, Т.Я.Елизаренкова сообщает следующее о ведийском языке: «Слово в ведийском языке обладает большой самодостаточностью, что обусловлено, во-первых, весьма однозначным характером флексии, позволяющей определить на синтаксическом уровне наличие именно данной связи, и, во-вторых, прозрачностью морфологической структуры основы, помогающей изнутри установить внутреннюю форму слова» [Елизаренкова 1982: 131]. В частности, индоевропейский и ведийский глагол не требовали при себе ни обязательного субъекта, ни обязательного объекта (в этом отношении примечательно также, что опускание подлежащего характерно для SOV-языков [Lehmann 1993 a: 197]).

В древних славянских языках субъект обычно опускался, если его можно было восстановить по контексту. Г.А.Хабургаев отмечает, например, что «[д]ля большинства старославянских предложений характерно отсутствие формально выраженного подлежащего» [Хабургаев 1974: 392]. Он делает,

ACTA LINGUISTICA

однако, оговорку, что подлежащее опускалось только тогда, когда речь шла об активно действующем лице, а не, например, о животных, предметах, явлениях и т.п. Соответственно, личные местоимения (‘я’, ‘ты’) в качестве подлежащего употреблялись редко. В Грамматике церковно-словенскаго языка А.Х.Востокова отмечается, что местоимение-подлежащее присутствует в этом языке только тогда, когда того требует «выразительность речи и полнота смысла» (как в Азъ есмь Богъ и нсть иного; Чадо, ты всегда со мною еси; Вы же яко человци оумираете); в остальных случаях достаточно окончания глагола [Востоков 1980: 105]. Соответствующие иллюстрации из современных активных языков мы уже приводили выше, напр. Khe b:thiyiya-l ?a: h?l-an ‘Я ищу своего свёкра’ из центрального помо. Повторим, что эти языки также обычно обходятся без отдельного упоминания субъекта, ограничиваясь присоединяемыми к глаголам аффиксами, сопоставимыми с рус. -ет в играет. Приведём ещё пример из лазского языка: Moxtu ‘[Она] пришла’.

Анна фон Зеефранц-Монтаг перечисляет следующие предполагаемые характеристики индоевропейского праязыка: у индоевропейских глаголов, очевидно, не было валентности, не было чётких синтаксических ролей, чётких субъектно-объектных отношений [Seefranz-Montag 1984: 522].

Субъекты и объекты она сравнивает с наречиями, которые только при грамматикализации праязыка постепенно становились обязательными изза всё более жёсткого порядка слов. Постепенно разграничились сначала слабо противопоставлявшиеся друг другу прямое и косвенное дополнение.

Языки, в которых сохранилось относительно много неноминативных субъектов, в т.ч. русский, она считает ещё не перешедшими от семантически мотивированного строя (активного или эргативного) к синтаксически мотивированному (номинативному) [Seefranz-Montag 1984: 524-525].



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«Лейцин В. Н., Дмитриева М. А. О перспективах взаимодействия российской и литовской инновационных структур // Балтийский регион. 2011. №2. УДК: 316.422 (474.5) С позиций становления современной системы внутригосударственных отношений, способствующих развитию научно-производственного потенциала страны и ориентированных на создание условий для развития наукоемкой промышленности с высокой прибавочной стоимостью, рассмотрены научно-образовательные и инновационные сектора Республики Литва —...»

«Е. В. Падучева Тема языковой коммуникации в сказках Льюиса Кэрролла Е. В. Падучева ТЕМА ЯЗЫКОВОЙ КОММУНИКАЦИИ В СКАЗКАХ ЛЬЮИСА КЭРРОЛЛА § 1. НОНСЕНС И ПРОБЛЕМА КОММУНИКАТИВНОЙ НЕУДАЧИ Общепризнанным фактом является то, что в сказках Льюиса Кэрролла Алиса в стране чудес и Алиса в Зазеркалье объектом отдельного внимания оказывается сам по себе язык, который фигурирует в них на правах своего рода персонажа1. Языку и языковым экспериментам Кэрролла посвящена обширная литература (см. книгу Р....»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ КАФЕДРА ФРАНЦУЗСКОГО И ВОСТОЧНЫХ ЯЗЫКОВ О.Г. ФЕДОРОВ Е.В. КУЦУБИНА УЧЕБНИК ИСПАНСКОГО ЯЗЫКА ДЛЯ СТУДЕНТОВ МАГИСТРАТУРЫ (ПЕРВЫЙ ГОД ОБУЧЕНИЯ) НАЧАЛЬНЫЙ КУРС 2 ИЗДАТЕЛЬСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ЭКОНОМИКИ И...»

«Казанский государственный университет Научная библиотека им. Н.И. Лобачевского ВЫСТАВКА НОВЫХ ПОСТУПЛЕНИЙ с 1 по 7 февраля 2009 года Казань 2009 1 Записи сделаны в формате RUSMARC с использованием программы Руслан. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знания, внутри разделов – в алфавите авторов и заглавий. Записи включают полное библиографическое описание изданий, инвентарный номер). Электронная версия отражена на сервере Научной библиотеки по адресу:...»

«Санкт-Петербургский государственный университет Филологический факультет Кафедра общего языкознания Особенности передачи литовского языка кириллицей в 1864–1904 гг. Выпускная квалификационная работа бакалавра филологии Лидии Николаевны Пиянзиной подпись Научный руководитель доц. Ванда Пятровна Казанскене 2011 г. подпись Санкт-Петербург, 2011 Содержание Содержание Введение Глава I. Общественно-политическое положение Литвы в 1864–1904 гг. и краткий обзор литовских текстов, написанных кириллицей...»

«В. Ф. Выдрин Предглагольные наречия в бамана1 Было бы преувеличением говорить, что адвербиальная проблематика относится к числу центральных в кругу научных интересов Константина Игоревича Позднякова. Поверхностный halshs-00866708, version 1 наблюдатель может даже сделать вывод, что она вообще лежит вне этого круга – и действительно, в списке публикаций юбиляра работ о наречиях не обнаруживается. Однако тот, кто знает, с каким неподдельным интересом относится К. И. Поздняков ко всем...»

«История русской литературы XX-XXI вв. Оглавление Алтухова Т. В. Мотив любви в повести А. М. Ремизова О Петре и Февронии Муромских Андреева В. В. Текстология перевода повести Василя Быкова Мертвым не больно Артамонова В. В. Постмодернизм: критика изнутри (версия Т.Кибирова) Бокарев А. С. Б. Кенжеев против А. Цветкова: игра в эпигонство и освоение поэтики языковых девиаций Боскиеро М. Лев Лунц в контексте русской литературы конца 10-х гг. Бурков И. А. Субъектная организация книги Б. Пастернака...»

«Юдина Т.В. Иоганнъ-Георгiй Гейнрихович Дингесъ – российский ученый МОСКВА Научно-популярная серия: Национальность – немец, Родина – Россия! Юди н а Татья н а В ла д имиро вна Иоганнъ-Георгiй Гейнрихович ДИнГесъ – российский ученый „Mit Spa habe ich angefangen und mit Ernst habe ich aufgehrt“ G. Dinges. ber unsere Mundarten Москва 2012 УДК 811.112.2’282.2(470.4) ББК 81.2Нем-67(2Рос-235.54) Ю16 Серия Национальность – немец, родина – Россия! Юдина Т.В. Ю16 Иоганнъ-Георгiй Гейнрихович Дингесъ –...»

«ПРИМЕРНЫЕ ПРОГРАММЫ ВСТУПИТЕЛЬНЫХ ИСПЫТАНИЙ В МЭСИ Все вступительные испытания в МЭСИ при приеме на первый курс проводятся на основе примерных программ, разработанных Минобразованием России (письмо 18 февраля 2000 г. N 14-51-129ин/12) РУССКИЙ ЯЗЫК Общие сведения о языке Современный русский литературный язык как предмет научного изучения. Русский литературный язык - нормированная и обработанная форма общенародного языка. Русский язык как один из индоевропейских языков. Место русского языка в...»

«Казанский (Приволжский) федеральный университет Научная библиотека им. Н.И. Лобачевского Новые поступления книг в фонд НБ с 9 по 21 октября 2013 года Казань 2013 1 Записи сделаны в формате RUSMARC с использованием АБИС Руслан. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знания, внутри разделов – в алфавите авторов и заглавий. С обложкой, аннотацией и содержанием издания можно ознакомиться в электронном каталоге 2 Содержание Социология. Экономика. Экономические науки. Государство и...»

«89601B/BN-AYA Анализ векторной модуляции Программное обеспечение векторного анализа сигналов 89600 VSA Технический обзор Ключевые особенности • Более 35 основных видов модуляции, включая PSK, QPSK, QAM, FSK, VSB, специализированную APSK, SOQPSK • Более 15 стандартных форматов связи, включая GSM/EDGE/EDGE Evolution, NADC, TETRA, ZigBee, Bluetooth® • Выявление искажений сигналов с использованием средств анализа ошибок: модуля вектора ошибки (EVM), ошибок IQ и многих других • Обнаружение ошибок,...»

«Казанский государственный университет Научная библиотека им. Н.И. Лобачевского ВЫСТАВКА НОВЫХ ПОСТУПЛЕНИЙ с 5 по 12 марта 2009 года Казань 2009 1 Записи сделаны в формате RUSMARC с использованием программы Руслан. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знания, внутри разделов – в алфавите авторов и заглавий. Записи включают полное библиографическое описание изданий, инвентарный номер). Электронная версия отражена на сервере Научной библиотеки по адресу: http://www.lsl.ksu.ru/...»

«Приложение 3 С.1 Гуманитарный, социальный и экономический цикл С.1.1 Базовая часть С.1.1.1 Аннотация программы учебной дисциплины Иностранный язык Иностранный язык. (6 зачетных единиц) Формируемые компетенции: ОК-6. Цели освоения дисциплины являются комплексными и состоят в дальнейшем развитии коммуникативной компетентности, необходимой для использования иностранного языка как инструмента профессиональной коммуникации, в научно-исследовательской, познавательной деятельности и для межличностного...»

«Е. А. Бакланова Обзор работ о заимствованиях в тагальском языке Санскритские, а особенно китайские и другие азиатские эле менты в тагальском языке (арабизмы, малаизмы, яванизмы, воз можные заимствования из тамильского, японского и тайского языков) до настоящего времени недостаточно изучены. По види мому, в первую очередь это связано с тем, что азиатские лексемы составляют наиболее ранние, давно ассимилированные тагаль ским языком пласты заимствований. Гораздо больше исследова ний посвящено...»

«1 МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ Потапова Галина Александровна Функционирование иноязычных морфем в русском языке на рубеже XX-XXI веков Специальность 10.02.01 Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель кандидат филологических наук, профессор Николина Наталия Анатольевна Москва - 2014 2 Оглавление ВВЕДЕНИЕ Глава 1. Проблемы членимости заимствованных слов в современном русском языке 1. Заимствование как языковой процесс....»

«Кассиан Епископ Христос и первое христианское Поколение Епископ Кассиан (Безобразов) Христос и первое христианское поколение: Русский путь, Православный Свято-Тихоновский Богословский институт; 2006 ISBN 5-7429-0106-2, 5-85887-057-0 Аннотация Епископ Кассиан родился в Петербурге 29 февраля 1892 года, где окончил историческое отделение Университета при проф. Гревсе. Преподавал после Революции в Православном Богословском институте в Петрограде. В 1922 эмигрировал сначала в Белград, затем в Париж,...»

«Волков А.А. Курс русской риторики. Волков Александр Александрович. Профессор кафедры общего и сравнительноисторического языкознания филологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова, профессор Московской Духовной Академии. Род. в 1946 году. В 1969 году окончил филологический факультет МГУ им. М.В.Ломоносова. Доктор филологических наук. Автор монографий “Грамматология” (1982 г.), “Основы русской риторики” (1996 г.) и др. Читает курсы:”Общее языкознание,” “История языкознания,” “Риторика.”...»

«Воронежский государственный университет Центр коммуникативных исследований Кафедра славистики Белградского университета Кафедра русистики Варшавского университета Коммуникативное поведение Вып.28 Коммуникативное поведение славянских народов Русские, украинцы, белорусы, поляки, сербы Варшава 2007 Сборник представляет собой очередную, двадцать восьмую публикацию Центра коммуникативных исследований Воронежского университета в рамках проекта Коммуникативное поведение и третий тематический сборник...»

«Казанский (Приволжский) федеральный университет Научная библиотека им. Н.И. Лобачевского Новые поступления книг в фонд НБ с 28 ноября по 11 декабря 2013 года Казань 2013 1 Записи сделаны в формате RUSMARC с использованием АБИС Руслан. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знания, внутри разделов – в алфавите авторов и заглавий. С обложкой, аннотацией и содержанием издания можно ознакомиться в электронном каталоге 2 Содержание Философия История. Исторические науки. Экономика....»

«Казанский (Приволжский) федеральный университет Научная библиотека им. Н.И. Лобачевского Новые поступления книг в фонд НБ с 29 января по 12 февраля 2013 года Казань 2013 1 Записи сделаны в формате RUSMARC с использованием АБИС Руслан. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знания, внутри разделов – в алфавите авторов и заглавий. С обложкой, аннотацией и содержанием издания можно ознакомиться в электронном каталоге http://www.ksu.ru/zgate/cgi/zgate?Init+ksu.xml,simple.xsl+rus...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.