WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 |

«Листья, опавшие в социальные сети 2008—2014 ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ Гениальный Василий Васильевич Розанов придумал складывать в короба опавшие листья своих мыслей. Рискуя ...»

-- [ Страница 1 ] --

Илья Дементьев

Листья,

опавшие

в социальные сети

2008—2014

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Гениальный Василий Васильевич Розанов придумал складывать в короба

опавшие листья своих мыслей. Рискуя прослыть эпигоном, я собрал здесь свои

заметки, с которыми по тем или иным причинам жаль расставаться: неумолимая

новостная лента в социальных сетях уносит их с каждым днём всё дальше. Это обрывки мыслей, разговоров, житейских ситуаций, из которых, собственно, и состоит наша жизнь.

Их 70, сколько уж набежало за шесть лет пребывания в соцсетях. В разделе Genius loci подобрались те, что отражают авторский взгляд на странную судьбу города К., в котором деревья всё ещё шепчут что-то по-немецки. Загадочное слово Травелоги объединяет бытовые сценки из разных путешествий по Европе.

Название раздела In memoriam понятно без слов. За книгами — тут рассказывается о визитах к продавцам старых книг в разных городах Европы.

В Штудиях — немного о науке и об образовании. Ars longa — про то, что утешает в минуты, когда нас настигает ужас осознания краткости жизни.

Чувства к мудрости пробуждаются в одноимённом разделе, собравшем наиболее претенциозные тексты. Завершает эту септуагинту раздел Varia, в котором обобщено всё прочее.

В оглавлении всё сделано по последнему слову техники — можно перейти сразу к нужному тексту, если, нажав Ctrl, одновременно кликнуть по названию заметки.

Калининград, 26.05. Оглавление 1. Genius loci

Мечты чистой воды

Через тернии к звёздам

Завершение гештальта: Роза Люксембург на Северной горе

Приношение королеве Луизе

Будущее в прошлом

За Сталина?

Изменчивые тени

Дорога жизни

2. Травелоги

Сан-Техника

Sic transit gloria mundi

Слишком человеческое

Пятница

Без глаголов, жгущих сердца

Классическая история безумия в эпоху издержек демократии

Апология Карлсона

Литовский дивертисмент

Культурная разница

Хочу быть зубным техником

Умберто Эко

Пересекаясь с собой

В газете

Два патриотизма

3. In memoriam

Отец Станисловас Добровольскис





Lebensabschitt-Freunde

Вадик. Девять лет

В начале строфы

4. За книгами

«Каждый сыщет напоследок…»

Книги имеют свою судьбу

Визит к букинисту

Феноменальное познание: пропедевтика и критика

Бизнес по-польски

Белградский словарь

Реквием

Многоуважаемый шкаф

5. Штудии

Наказание надзором

Не всё есть в Интернете

Что в имени твоём

Избитая мысль

С гневом и пристрастием

Языковые игры

6. Ars longa

Дыхание Колумба

Суббота: томление духа

От Будды к брокерам

Все расстроены

Большинство не бывает правым

7. Чувства к мудрости

Теория относительности

Разговор на просёлочной дороге

Последний Лот

Вопрос вопросов

Асимметрия светотени

Генеалогия безумного дня

Правило номер один

Res sacra miser

Молитва

Время и кошки

Типология тьмы

В ожидании того

Этика vs. Эстетика

Утренняя нирвана

Сегодня придумал

Диалектика мечтания

Целан

О злобе

8. Varia

О границах познания и способности суждения

Нужные вещи

Широкий круг

Петронию

Не давая ежу договорить

Пустыня на десерт

Св. Анна

1. Genius loci В мае 1970 года шестиклассники школы №49 Калининграда писали сочинения о том, как изменится мир через тридцать лет. Они воображали, в частности, какие метаморфозы претерпят в недалёком будущем средства передвижения. Выдержки из сочинений попали на страницы комсомольской многотиражки (Калининградский комсомолец. 1970. 20 мая. №60. С. 3). Приведу некоторые из прогнозов; комментарии в скобках принадлежат мне.

«... Летим через пашню, через канавы. Потом над болотом... Автолёту не нужно ни моста, ни брода» (мимо).

«...Правила уличного движения будут упрощены, потому что в основном все машины будут ездить по воздушным трассам» (мимо).

«На каждой улице будут стоять телеустановки, следящие за порядком» (попахивает незнакомым для шестиклассников Оруэллом; по-моему, только этот прогноз и реализовался).

«Около реки или пропасти будут стоять крылья с моторами на любой вкус и цвет.

Люди будут подходить и брать крылья. Перелетев через реку, они снимут крылья и поставят их в специальные ящички. Кто захочет, будет переходить реку через мост»

«Машины будут заправляться особым горючим. В городе будет чистый воздух, как в лесу или в поле» (возможно, прогноз частично реализовался с внедрением газа в распространённый вид топлива).

«В домах будут установлены лифты, чтобы старушкам не пришлось кряхтеть, поднимаясь на сотый этаж жилого дома» (в Калининграде нет до сих пор, слава Богу, зданий такой этажности).

Школьники предполагали, что в 2000 году вовсю уже будут проводиться экскурсии на Луну; автомобили будут в случае необходимости перепрыгивать неожиданно попадающихся им пешеходов; в стенах квартир будут вмонтированы специальные кнопки для вызова такси — нажал кнопку «и через полчаса жди машину» (без кнопок, но с помощью телефона некоторые такси приезжают даже раньше, чем через полчаса).





Редакция подводила итоги: «Всё ли сбудется, все ли мечты станут явью?

Что ж, двухтысячный год будет через каких-нибудь 30 лет. Поживём — увидим».

Пожили — увидели. Почти ничего не реализовалось из фонтана фантазий калининградских школьников сорокалетней давности. Парадокс! Не мечтали о навигаторах и системах оповещения о пробках; не проектировали комфортные и надёжные автомобили или поезда-экспрессы; не заикнулись о велосипедных дорожках в мегаполисе. И хотя системы видеонаблюдения на дорогах всё же оправдали надежды фантазёров, старушки по-прежнему кряхтят в ожидании обещанной экскурсии на Луну...

Вчера Владимир Никифорович попросил меня организовать небольшую экскурсию для группы иногородних участников философской конференции:

«Только дайте им возможность перед посещением могилы Канта купить цветы».

Сказано — сделано. Закупили цветы (среди участников были и немцы, и русские).

Приехали — а могила-то за решёткой. Доступ к телу певца морального закона и звёздного неба перекрыт презренным металлом. Несчастные немецкие философы начали тыкать розами в решётку, стараясь добросить цветы до могилы. Пришлось защищать национальную честь — уж это у нас кто как умеет. Засучив рукава, полез через решётку, поскольку был, может быть, и не самым ловким и даже не самым юным, но зато самым местным. Мол, земляк Канта может себе позволить выйти из состояния несовершеннолетия, перемахнув через забор могилы.

Счастливые философы наперегонки совали всякую растительность сквозь прутья ограды. Дорога назад — как обычно — была короче. Не уверен, что прыжок через забор мог бы стать принципом всеобщего законодательства, но, по-моему, старик Кант был доволен оказанным вниманием. Во всяком случае, пурпуролистные буки неподалёку от портика одобрительно шуршали ветвями. Других стражей порядка, к счастью, поблизости не было.

Завершение гештальта: Роза Люксембург на Северной горе …На международной культурной встрече было скучновато, и я решил приклеиться к кому-нибудь на фуршете, чтобы с толком провести вечер. В качестве жертвы была избрана фрау в очках, которую сопровождал молодой художник из Берлина. На бейджике художника было написано «Арндт Б.», и я сразу почему-то окрестил его «доктором Б.». Мне показалось, что очки и всё такое выдают в нём доктора. Доктор Б. для приличия посопротивлялся, где-то три раза.

Потом больше не спорил и кивал головой, мол, есть такое дело, док. С дамой оказалось посложнее. Несмотря на наличие у неё прекрасного имени «Катарина»

(почти наша государыня императрица Анхальт-Цербстского происхождения), гештальт долго не завершался. Но судьба оказалась благосклонной к нам:

Катарина призналась, что работает в Фонде Розы Люксембург в Берлине. Это, конечно, была её стратегическая ошибка. Весь остаток фуршета мне пришлось знакомить новую приятельницу с русскими, литовцами, эстонцами, шведами, поляками и другими, впрочем, знакомыми ей уже к тому времени немцами.

Естественно, для простоты я представлял её как «фрау Люксембург» или «фрау из Люксембурга», в общем, сокращённо «Роза». Кажется, ей это не сразу пришлось по сердцу, и переубедить её удалось только бессмертной цитатой из Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет». Представительница великой нации Гёте и Шиллера что-то слышала о бледнолицем англосаксе, поэтому аргументов у неё не осталось. Вечер дальше пошёл как по маслу.

несколько часов. Пора было расходиться, и тут — счастливый случай! — Катарина решила наконец поддержать разговор. Полезные сведения, которые она привнесла в копилку общей дискуссии, состояли в том, что её мама, бабушка и дедушка жили в Кёнигсберге вплоть до 1945 года, когда были вынуждены покинуть родной город ввиду наступления войск Третьего Белорусского фронта.

Это была семья коренных кёнигсбержцев. Дедушка и бабушка обвенчались в своё время в кирхе Королевы Луизы, так что наш театр кукол им было хорошо знаком. Весь этот сюжет показался нам любопытным. Оказалось, что Роза Люксембург привезла с собой карту довоенного города, где мама (ей было 9 лет в момент эвакуации) отметила адреса двух домов, в которых прошло её безоблачное детство. Первый адрес — Германн-аллее, второй — Ашман-аллее. Чип и Дейл спешат на помощь! Помочь братскому народу великого герцогства Люксембург вызвались трое: Оксаночка, Сергей Сергеевич (от вооружённых сил) и ваш покорный слуга. В машине оставалось свободное место, чтобы теснота не дала шансов на обиду, поэтому с нами вместе поехал доктор Б. Ему всё равно, думаю, нечем было заняться летним вечером.

Первый адрес был известен только в вербальном варианте: Германн-аллее, 9.

«Напротив, — вспоминает воспоминания бабушки фрау Люксембург, — была какая-то школа...» Нет вопросов. Оксаночка за штурвалом, звездолёт доставляет нас на улицу Чайковского. В немецкое время она делилась на две части — от Советского проспекта примерно до ул. Римского-Корсакова это была улица Шуберта, а вот дальше — того самого Германа. Приезжаем. Уж десять часов вечера близится, а Германа всё нет. Сергей Сергеевич развлекает гостей рассказом о том, как его дедушка штурмовал Кёнигсберг. Звонок другу позволяет установить место расположения школы — это нынешнее городское управление образования, бывшая вечерка. Доктор Б. с присущей немцам пунктуальностью фотофиксирует все объекты в округе, пугая прохожих. Дома номер девять не обнаружено. Но надо спешить дальше — пока не стемнело — на Ашман-аллее.

(Забегая вперёд, замечу, что благодаря адресной книге жителей Кёнигсберга местоположение дома №9: увы! его больше нет среди нас; он стоял аккуратно в углу зоопарка, на пересечении Зоологической и Чайковского.) Оксаночка доставляет нас к искомому второму адресу. Это север города, вернее, практически посёлок Северная гора. Улица теперь называется Парковая «Мальтезерштрассе» и какой-то ещё. Далее по аллее — приют для пожилых людей, если верить плану... Рукотворная отметка на плане приводит нас прямо к дому №30 (как потом установили по книге, в девичестве это был номер 38) по Парковой аллее. Глаза нашей новообретённой соотечественницы увлажняются: она узнала подъезд длинного, но симпатичного двухэтажного домика. Доктор Б. чешет за ухом местного кота, Сергей Сергеевич с Оксаночкой покуривают в сторонке, общая идиллия. Смеркалось — полночь задумала вступить в свои права. Но поиски не были закончены. Оказалось, что поблизости есть знаменитый монумент Первой мировой войны — в районе стадиона. Да ведь это прямо напротив нашего дома! Дама с собачкой любезно согласились проводить нас к нему.

возведённый — это вычитал доктор Б., воспользовавшийся вспыльчивостью своей вспышки, — руководством спортивного клуба в память о членах клуба — солдатах, погибших в Первую мировую. Итоговая фотография памятника — и лес проводил нежданных гостей шелестом подножной травы.

... На прощание фрау угостила подарком от сердца — своей визитной карточкой из нагрудного кармана. Первые слова на этой карточке были «Роза Люксембург» (точнее, конечно, «Роза Люксембург Штифтунг»). Правильные черты лица и немного грустный взгляд великой немецкой социалистки на визитке не позволяли усомниться: вечер удался. Приезжайте ещё, фрау Люксембург, привозите всех своих родственников! Нас ждут новые сумасшедшие летние вечера.

Томик писем королевы Луизы — к мужу, к родственникам, к людям, которым поверяла она свои душевные тайны. О жизни, о политике, о любви. В перерывах между письмами она неустанно занималась благотворительностью, о чём не забыли благодарные кёнигсбержцы.

Незадолго до смерти, наступившей июльским днём 1810 года, королева Луиза привела мужа, прусского короля Фридриха Вильгельма III, в замок своего отца — герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого. Они прошли с мужем через испытания и унижения во время короткой войны с Наполеоном, до падения ненавистного корсиканца ещё оставалось много времени — и она уже этого не увидит. В замке Луиза показала мужу кабинет своего отца и оставила герцогу записку, ставшую её последним письмом. Текст записки — короткий, на французском языке. «Мой дорогой отец, — пишет прусская королева, — сегодня я счастлива как Ваша дочь и как жена лучшего из мужей».

Жизнь прекрасной женщины не может не быть трудной, но финал её не может не оказаться прекрасным.

Немецко-российский форум «Будущее нуждается в прошлом!», прошедший на базе Немецко-русского дома, в очередной раз заставил меня задуматься над любопытными проявлениями нашей двойственной идентичности. На уровне дискурса это проявляется не только в элементарных конструкциях типа поехать в Россию, но и в более сложных микронарративах. Как-то слышал пересказ речи экскурсовода в Пионерском: «С нашего аэродрома фашистские самолёты отправлялись бомбить советские города». От чьего вообще лица ведётся этот рассказ? В зоопарке стоит памятный знак, посвящённый освобождению этого учреждения на заключительной стадии штурма Кёнигсберга. Формулировка всё же любопытная: в ней что-то то и что-то не то одновременно. Выступая несколько лет назад на церемонии присуждения президенту Хорватии звания почётного доктора нашего университета, губернатор-москвич сказал с гордостью: «Впервые со времён герцога Альбрехта наш университет принимает в доктора главу иностранного государства».

Эта двойственность нашей идентичности, наверное, предопределяет и живучесть стереотипов в сознании соотечественников. Несколько лет назад в Архангельске меня на полном серьёзе спрашивали: «Где вы так хорошо выучились говорить по-русски? Ведь ваш родной язык — немецкий?»

экспонатами. Один выступавший говорил о «героическом прошлом нашей Родины, в том числе янтарного края». Всё понятно, но в то же время не очень понятно. О какой «нашей Родине» шла речь? О каком периоде истории «янтарного края»? Другой выступавший сказал: «...не успел ни к юбилею КалининградаКалининграда, ни к юбилею Калининградской области — Восточной Пруссии».

Юбилей Восточной Пруссии — это когда?

В кулуарах один немец поведал мне свою историю. В шестидесятых годах во Франции он потерял паспорт. Обратился в полицию, сообщил о себе данные:

место рождения — Кёнигсберг. Перепуганный полицейский моментально поднял руки вверх: «Вы русский?»

Дело не в том, что мы в Калининградской области — немного немцы. Все, кто родом из отмечающей за компанию свой юбилей Восточной Пруссии, — немного русские. Такое уж у нашей Родины героическое прошлое, которое нуждается в будущем не меньше, чем будущее — в прошлом.

На октябрьском форуме землячеств бывшей Восточной Пруссии один из немцев спросил меня, не следует ли при обсуждении калининградских мест памяти отделять русское от советского. Он намекал, что советское — плохое, а противопоставление. Советский опыт представляет собой органичную часть русского национального опыта (хотя и выходит, конечно, за национальные рамки). Я сам был гражданином СССР и сегодня далёк от безоговорочного отрицания этого опыта (при всех оговорках). Меня горячо поддержал товарищ из действовали сплошь агенты Штази, не очень-то достоверна.

Я серьёзно полагаю, что советский опыт до сих пор не осмыслен нами достаточно глубоко. Для меня нет особой разницы между апологией советского опыта и его тотальным отрицанием (иллюстрация: чисто ленинский стиль нынешних обвинений Ленина в экстремизме). Для осмысления советского опыта нужен какой-то третий путь.

Во вторник на приёме в швейцарском посольстве один профессор из Женевы спросил, откуда я прибыл. «Из Калининграда, — ответил я, — из города Канта» (он в докладе о Руссо упоминал нашего земляка). Профессор повернулся к жене и представил меня ей: «Коллега из Сталинграда». — «Сталинград — это у вас в Париже, — съязвил я, — в нашей стране такого места нет».

Сказал и задумался: в этом лёгком и поспешном отказе от Сталинграда есть Сталинград в свой символический мир, не принимая сталинское, слишком сталинское? Принуждение к публичному отмежеванию от сталинизма — не восходит ли оно (как дискурс) к практике выбивания самооговоров в НКВД?

Перенос всякой ответственности в прошлом и настоящем на совка — нет ли в этом чего-то отчаянно совкового? Сам разговор в терминах борьбы, само рассуждение в модальности «Иного не дано» — всё это придаёт силы советскому дискурсу. Путь к его преодолению действительно требует выработки нового языка для описания советского опыта. Возможно, эта задача уже решена кем-то (вот, например, Жижек не без эпатажа описывает сталинизм как силу, спасшую классическую культуру, и т.п.), но в публичном пространстве эти решения обсуждаются мало. Поэтому, быть может, мы продолжаем уходить от ответственности — рисовать карикатуры и привлекать к суду покойников.

Философы до сих пор различным образом объясняли советский мир на советском же языке, дело состоит в том, чтобы найти новый язык для объяснения того, что с нами было и что мы потеряли.

«После взятия Кенигсберга советскими войсками К. Г. Майер стал жертвой дoноса со стороны некоторых немцев, содержание которого мне неизвестно, — пишет профессор Вернер Лефельдт в статье "Карл Генрих Майер — последний славист Альбертины". — В результате этого доноса К. Г. Майер был арестован и попал в советский лагерь в Кранцене. Оттуда его отпустили в начале мая года. Совершенно обессиленный, К. Г. Майер умер по дороге в Кенигсберг 4 мая 1945 года» (Slovne. 2012. №1. С. 92—99; http://slovene.ru/2012_1_Lehfeldt.pdf).

Лефельдт почти дословно (правда, ошибаясь в названии Кранца) цитирует статью исследователя истории Кёнигсбергского университета Х.В. Шаллера. В одной из рецензий на книгу последнего сказано так о профессоре: «Судьба слависта была печальной; по одному из свидетельств, Майер оказался в советском лагере под Кранцем (сейчас Зеленоградск), а после освобождения он, «совершенно обессиленный», умер по дороге в Кёнигсберг 4 мая 1945 г. (S. 173). Это сообщение в целом согласуется с тем, что пишет Фриц Гаузе в знаменитом трехтомнике по истории Кёнигсберга».

«В своих разнонаправленных научных дерзаниях, — подчёркивает В.

Лефельдт, — К. Г. Майер стремился преодолеть духовные барьеры между немецким и славянскими, в особенности русским, народами, в один из самых мрачных периодов истории прошлого века. У нас есть все основания сохранить добрую благодарную память о последнем слависте Альбертины».

Разве не заслуживает мемориальной доски и этот учёный, профессор Кёнигсбергского университета, член-корреспондент Болгарской академии наук, прочитавший последнюю в университете лекцию о Достоевском незадолго до штурма города советскими войсками?

Я далёк от того, чтобы бросать камни в русского эмигранта и зондерфюрера вермахта Николая Арсеньева, которого привела на восточный фронт ненависть к большевикам. Трагедия имеет много оттенков. Но разве нет разницы между двумя профессорами, коллегами по Альбертине? Оба говорили на двух языках — русском и немецком. Один после начала войны отправляется на фронт. Там он ставит свои дарования на службу вермахту, допрашивая бывших соотечественников в лагере для военнопленных под Ленинградом. Приближение Красной армии к Восточной Пруссии вынуждает его принять решение о бегстве, после чего его биография продолжается, в целом благополучно, ещё три десятилетия на Западе.

Второй остаётся в своей стране (хотя он был чуть моложе первого, мы не находим его ни среди зондерфюреров, ни среди офицеров вермахта, ни среди авторов известного сборника о большевистской науке) и попадает в советский лагерь, где его допрашивают — наверное, на русском. Есть противоречивые сведения о том, умер ли он на свободе или в заключении.

Я представляю себе, как лишённый сил, униженный и оскорблённый Майер идёт пешком из Кранца в Кёнигсберг. Не по Приморскому кольцу под слепящими фонарями, а по каким-то просёлочным дорогам. Мысли терзают его: будущего нет, перевезённая им из Мюнстера библиотека по славистике сгорела, университет закрыт. Те, кто говорит по-немецки, ненавидят тех, кто говорит порусски, и это взаимно. Это начало мая, весна в разгаре, время надежд. Скоро придёт весть о капитуляции Германии во Второй мировой войне. Весной уходить не так страшно: где-то по дороге Майер присаживается отдохнуть на обочине и умирает. Страхи, боли, горькие мысли больше его не потревожат. Его жена и дочь умерли в Кёнигсберге от голода. Странные видения Родиона Раскольникова о том, как весь мир был поражён безумием, — не о них ли говорил на своей последней лекции профессор слушателям в университете? Не эти ли изменчивые тени явились к нему в последние мгновения его жизни на дороге Кранц — Кёнигсберг, на пути из мира сего в мир иной?.. Наверное, мы никогда не узнаем ни того, где Майер был похоронен, ни того, какие мысли на каком языке провожали его в последний путь.

Мы уже, может быть, никогда не узнаем, какие именно строки из «Фауста»

утешали на Пасху 1946 года нашего земляка — пастора Йоханнеса Йенике, оставшегося в бывшей Восточной Пруссии, которую заняла Красная армия. В Пальмникене (теперь посёлок Янтарный), где он жил, красота балтийского берега навсегда была, казалось, омрачена трагедией марша смерти и массового расстрела евреев, произведённого нацистами в конце января 1945-го. Страхи и надежды пастора и его жены пересказывает английский лорд Макс Эгремонт, чья книга «Забытая земля. Путешествия среди призраков Восточной Пруссии»

(Egremont M. Forgotten Land. Journeys among the Ghosts of East Prussia. L.: Picador, 2011) состоит из таких историй, случившихся с немцами, русскими, евреями...

Пасхальный эпизод — лишь один из сюжетов, пережитых пастором в этом до боли прекрасном месте в это до боли жуткое время. Гёте, Гофмансталь, Достоевский и Священное Писание — было всё-таки то, благодаря чему преодолеть самое страшное оказалось возможным.

В конце девятнадцатого века Дмитрий Мережковский писал по поводу «Преступления и наказания»:

В жизни ужаснее всего не зло, даже не победа зла над добром, потому что можно надеяться, что эта победа временная, а тот роковой закон, по которому зло и добро иногда в одном и том же поступке, в одной и той же душе так смешаны, слиты, спутаны и переплетены, что почти невозможно отличить их друг от друга... Вечный спор Ангела и Демона происходит в нашей собственной совести, и ужаснее всего то, что мы иногда не знаем, кого из них больше любим, кому больше желаем победы. Не только наслаждениями привлекает Демон, а ещё и соблазном своей правоты: мы сомневаемся, не есть ли он непонятая часть, непризнанная сторона истины.

Соблазн своей правоты часто лишает наш взгляд трезвости, на чьей бы стороне мы ни были.

«В Пальмникене при русских, — пишет лорд Эгремонт, — Йоханнес Йенике ходил по своим делам так же свободно, как он делал это при нацистах. Один раз только его ударили солдаты Красной Армии — когда он пытался не дать им отобрать его обручальное кольцо. На его службы приходили люди всех вероисповеданий, включая коммунистов. Йенике гулял на многие мили по другим деревням, в том числе по курорту Кранцу, где он проповедовал в разорённом отеле, цитируя Послание к Римлянам: "Если Бог за нас, кто против нас?" Службу прервал пьяный русский, вооружённый ножом. Крошечная община ответила пением настолько громким, насколько было возможно, пока нарушитель не ушёл.

Голод становился всё страшнее, смерти множились, похороны проходили чуть не каждый день, сближая обе стороны — немцев и русских. На майские праздники 1946 года русские танцевали с немецкими девушками и пили, теперь насилия было заметно меньше. Эва Йенике вспоминала, как фантазии немного смягчали страдания — якобы американцы взяли Кёнигсберг, якобы сейчас прибудут английские десантники. Осенью 1946 года община вернулась в церковь, но было слишком холодно зимой, так что службы пришлось перенести в пекарню.

Йоханнес Йенике, единственный евангелический пастор на многие мили, наслаждался своими долгими одинокими прогулками по другим церквям — поначалу в сопровождении овчарки, которую он рассматривал как свою защитницу, пока не продал её одному русскому, чтобы заплатить за мешок муки.

Зимой, при свечах, он мог по крайней мере читать; однажды на Пасху 1946 года декламировал строчки из "Фауста" Гёте в компании нескольких докторов, которые также оставались там. Бедность Йенике была абсолютной — без карточек на питание ежедневное выживание зависело от найденного в отбросах и от помощи других; вызов состоял в том, чтобы повиноваться заповеди "Не укради".

Временами безнадёжная летаргия подкрадывалась к нему. Рождество в 1946 году ощущалось даже более безнадёжным, чем обычно — всё ещё с угрозой со стороны пьяных русских и с этими страшными словами: "Frau komm!" Возможно, его пробудили стихи, найденные на странице, вырванной из книжки: Арлекин, поющий для несчастной Ариадны, в либретто, написанном Гуго фон Гофмансталем для оперы Рихарда Штрауса "Ариадна на Наксосе":

Дневник Эвы Йенике за апрель 1947 года отмечает, что двадцать человек были похоронены за одну неделю, пятнадцать — неделей раньше. Постоянные смерти от голода и тифа: совершенно быстрые смерти, часто вскоре после того, как человек вернулся с работы. Какая-то еда приходила из мира — без торговли и доставки — рыба из моря, репа с полей, всё обнаруженное в саду, пойманные звери и птицы. Но чтобы найти и приготовить всё это, нужна была энергия и воля; и Эва Йенике видела, как голод превращал людей в мрачных призраков.

Приходили сведения о каннибализме в Кранце и Кёнигсберге: мужчины убили девочку, бабушки и матери ели мёртвых детей — голод заглушал даже материнский инстинкт. Приходили письма, которые не всегда были читабельны, но доставляли какие-то новости. Это была единственная дорога жизни.

(...) К концу июня прибыли вагоны, чтобы вывезти немцев из того, что стало теперь советской территорией, — двести семьдесят человек в Пальмникене, которые выжили из пятнадцати тысяч переживших 15 апреля 1945. Поезд должен был уходить рано утром. Той ночью чета Йенике, будучи не в силах уснуть, пошла на пляж в раздумьях о том, что значило для них это место — Эва позже сожалела, что они не думали тогда о евреях, убитых здесь двумя с половиной годами раньше. Облака заслоняли часть луны, звёзды блестели над Балтикой — последний проблеск того, о чём она должна была думать как о своей земле, которую нельзя было, очевидно, отличить в темноте от нежных волн.

Поезд шёл медленно мимо владений, перевёрнутых вверх дном русскими и польскими чиновниками, — но это не имело значения. Йоханнес Йенике думал об одном фрагменте из "Псалтири Давида": "Они блуждали в пустыне по безлюдному пути и не находили населенного города; терпели голод и жажду, душа их истаевала в них. Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он избавил их от бедствий их..." Когда они пересекли Одер во Франкфурте, он запел: "Теперь возблагодарим Господа, Бога нашего!" Слова, подхваченные другими, прокатились эхом по вагону и над рекой — восточные пруссаки достигли своего нового дома.

В силу своих социалистических принципов Йоханнес и Эва Йенике остались жить в русской зоне своей страны. Он стал настоятелем в Галле, а в 1955 году епископом Саксонским — центральной фигурой в порой сложных отношениях между коммунистическими властями и церковью. Уйдя на пенсию в 1968-м, тремя годами позже смерти Эвы, он умер одиннадцать лет спустя в возрасте лет в доме для престарелых в Галле. Его воспоминания, опубликованные посмертно, бросили вызов отчёту о последних днях немецкой Восточной Пруссии, написанному Гансом фон Лендорфом. Для Йенике "Восточнопрусский дневник" Лендорфа, ставший бестселлером, был слишком антирусским, не улавливающим степень ненависти, порождённой в войну немыслимой жестокостью и расистским презрением. Конечно, это именно Достоевский понимал души тех, кто вторгся в Восточную Пруссию. Йоханнес Йенике видел их не просто как русских, но как ужасающе живых людей в их смеси демонического и ангельского».

2. Травелоги Прекрасные выходные в Вильнюсе. Правда, всю субботу шёл сильный дождь, но саногенно мыслящая Юлия Сергеевна сняла претензии к небесной канцелярии формулой «Типично балтийская погода». Мы жили — как два месяца назад — в чудной гостинице Domus Maria, разместившейся в бывшем монастыре. Вильнюс — в самом деле прекрасный город, особенно старый.

Пикантность поездке придала полемика со служащими отеля. Меня — как и в прошлый раз — заселили в любимый номер Сергея Сергеевича — 208. Там всё было как раньше, только одно отличало номер от прочих — профессиональная непригодность унитаза. Я пытался решить эту проблему, выпросив у портье какое-нибудь ведро, чтобы самостоятельно восполнить недостатки сантехники.

Однако служащие наотрез отказывались делиться со мной сосудами вместительнее бокалов для шампанского. Тогда я пошёл на компромисс и согласился переселиться в другой номер — 205 (надеюсь, Сергей Сергеевич не узнает об этом акте малодушия). Вместе с собой я перенёс в новый номер распечатанное мыло и повидавшие виды многочисленные полотенца. Полотенца же и мыло из номера 205 вынуждены были покинуть свою малую родину и отправиться в номер 208, обречённый на отсутствие двуногих беспёрых вплоть до момента реконструкции санузла. Я совершал этот обмен, памятуя о призывах заботиться об окружающей среде, которые доводилось читать в некоторых отелях Евросоюза. Мол, давайте пореже стирать ваши полотенца, дорогой клиент, поэтому оставляйте их на полу лишь в самом крайнем случае.

Когда я оповестил о своей нехитрой операции портье, он удивился и начал объяснять мне, что не следовало ничего менять, это их ответственность и т.п. «Как же, — удивился в свою очередь я, — ведь мы с вами вместе должны бороться за экономию воды, за спасение Мирового океана в конечном счёте...» Я бы ещё долго распинался на ту тему, что нам следует делить ответственность за исчерпаемые разглагольствования: «Это не ваша проблема, что у вас не работает унитаз». Я понял, что остался один на один с хищнически разграбляющим природу капитализмом и поплёлся в номер 205 принять душ.

Вчерашняя погода была на редкость отвратительной — а сегодня мир заиграл совсем иными красками. К вечеру так распогодилось, что пришлось идти гулять в городской парк — ведь никакой гарантии на продолжение банкета нет. Парк в центре Лёвена по внешнему виду — потерянный рай. Небольшая совсем территория огорожена забором, на который со всех сторон надвигаются жилые дома, встроенные как будто друг в друга (здесь — как везде в Европе — нехватка километража). Дома все разные и все — как игрушечные, с редкими огнями внутри (не знаю, кто там живёт вообще). Парк как парк — аллейки, массивные деревья, молодые кустарники, подобие пруда с гротом, в центре — руины средневековой башни. То там, то сям разбросаны мохнатые камни, всюду щебечут птицы, подмигивая не то почти полной сегодня луне, не то закатывающемуся в розовых тонах солнцу. Некоторые университетские здания выходят прямо в парк — и так было по крайней мере последние пятьсот лет (сам университет основан в 1425 году). И всё здесь выполнено — слава Богу — не в евростиле: какая-то глина вместо дороги, лужи, битая плитка, ржавые люки...

Каждая ветка на дороге, каждый иссохший кленовый листок, каждое дуновение ветра говорят о себе — и о нас, конечно, очутившихся некогда неожиданно в этом мире, проживших без особого смысла всю эту суетную жизнь и в конце концов уходящих туда, где снова — глина, камни, трава...

Завалился пообедать в один итальянский ресторанчик, там в ожидании заказа начал разглядывать детские книжки-раскраски, чем привлёк внимание пожилого субъекта бельгийской национальности. Не в пример букинисту, принявшему меня за православного священника, этот любитель итальянской кухни начал свои расспросы с другого конца света: «Англичанин? (Мотаю головой.) Ирландец? Американец?» — я продолжал мотать головой. «Неужели лучше?» — изумился собеседник. Потом для вежливости поговорил о том, что японцы разбирают больше цветов, чем мы, европейцы, и снова спросил: «Так вы кто по происхождению?» — «Русский», — ответил я. — «О, это в самом деле лучше!

— обрадовался он, — Россия — такая великая страна». Дальше в течение часа, пока остывали заказанные им блюда, я узнал много чего. Два выражения, которые в его версии звучали как «Добры утом» и «Добры вешчи» (так его научил папа-бельгиец, сидевший с русскими солдатами в одном лагере в Германии в годы Первой мировой войны). Его любимых писателей — Гончарова («Обломов»), Льва Толстого и Солженицына. Его радость по поводу избрания Патриарха Кирилла, которого он считает очень умным человеком. Его обеспокоенность по поводу величины нашей границы с Китаем — китайцы ведь решатся на свой Великий северный поход! Его уважение к Петру Первому, а также то, что он считает настоящим русским городом Новгород. Санкт-Петербург раньше назывался Ленинградом, а до того Петроградом, а Екатеринбург вернул себе имя взамен Свердловска. Спор западников и славянофилов. Проблемы русскоязычного населения в Латвии и Эстонии. И, конечно, калининградская специфика:

Кёнигсберг, Иммануил Кант, «К вечному миру...» Я был раздавлен: про Бельгию так много не расскажу даже в страшном сне.

Мой новый бельгийский знакомый до того разоткровенничался, что поведал мне два анекдота из бельгийских газет про евреев (не знаю, как много ещё в Европе стран, где бы первому встречному начали рассказывать анекдоты на еврейскую тему).

Антверпене, мечтал умереть на Святой Земле. Мечтал, мечтал, да и поехал в Израиль помирать. Через некоторое время — возвращается. Все его спрашивают:

что такое? Ты ж хотел умирать на Святой Земле? А он отвечает: «Умирать лучше на Святой Земле, а жить лучше в Антверпене...»

2. Один эсэсовец говорит еврею в концлагере: «Я потерял под Сталинградом (sic!) один глаз, но очень хороший доктор заменил мне глаз — на стеклянный, да так, что не отличишь, где какой. Вот ты можешь определить, где искусственный, а где настоящий?» — Еврей разглядывал, разглядывал глаза эсэсовца, а потом и говорит:

«Левый». Эсэсовец очень удивился: «А как ты догадался?» — Еврей отвечает: «В нём промелькнуло что-то человеческое...»

Пятничный вечер был посвящён встрече с литовской парой, находящейся в Брюсселе на заработках, — друзьями Витаутаса. Погода хорошела на глазах, с неба приветливо подмигивал месяц, жить становилось легче и веселее. Литовские друзья мне потайное место в самом центре города (но дорога ведёт туда через узкий проход между домами — надо знать, где нырнуть). Кафе то ещё — заказы семидесяти. Кажется, она тут работает с середины прошлого столетия — воплощённая история бельгийского общепита. В фокус внимания попали разные преследований со стороны Реформации, разведали во Франции. Там они узнали несколько секретов, на основании которых с тех пор варится пиво, подаваемое в этом злачном во всех смыслах месте.

Воодушевлённые двумя кружками таинственного французского пива, мы отправились наконец и перекусить. Неподалёку оказалась прекрасная пиццерия — быстро, вкусно и недорого. Вокруг снуют настоящие итальянцы — смуглые, эмоциональные и романоязычные. Мои новые знакомые заказали по пицце, а я спросил официанта: «Тортеллини?» — «Их, к сожалению, не осталось», — ответил он на чистом русском языке. Мы втроём, не сговариваясь, поперхнулись.

Я подумал плохо о секретных сортах французского пива, стимулирующих галлюцинации. Первым совладал с собой литовский товарищ: «Вы из России?»Нет, — улыбнулся официант, — я из СССР».

Как выяснилось позднее, генеалогия этого общительного консультанта по пицце в высшей степени причудлива: мама — армянка из турецких районов (поэтому они с сыном не говорят по-армянски), а папа — эстонец. Домашний и родной язык — русский. Чувство юмора у официанта было на уровне генеалогии.

Тортеллини в наличии оказались, а когда литовский товарищ поинтересовался, обязательно ли расплачиваться нам, согражданам одной великой державы, официант грустно улыбнулся: «К сожалению, по пятницам у нас принято платить...»

На выходе пришлось снять стресс снова у той благообразной мадам, которая разносила пиво ещё до Второй мировой. Всё-таки, подумал я, мы оказались не простыми оккупантами, а золотыми. Мы одарили жителей бывших советских республик одним — и, может быть, в конечном счёте единственным — нашим богатством: русским языком. И этот общий язык легко находится в самых экзотических местах. Наверное, ещё не пришло время для трезвого анализа действительного содержания и значения советского исторического опыта. Но то, что этот опыт нельзя исчерпать тоталитаризмом и оккупациями, — очевидно.

Конечно, очевидно это далеко не для всех. Ну, так и богатством своим мы поделились со всеми далеко не в равных долях.

Воскресенье, отличная погода с утра, поезд на девять утра, Гент, старый город, замок IX века, узкая трамвайная колея, группа итальянских туристов с гидом, колокольный звон, башня Бельфор, пламенеющая готика, помесь демаркационной линии, собор, соборы, время соборов, группа русских туристов, собор Святого Бавона, Рубенс в соборе, потерянная группа русских туристов, ланч, горящее на столе от свечи меню, сгоревшее меню, старые открытки на лотках, снова собор Святого Бавона, часовня, Гентский алтарь братьев ван Эйк, трамвай, парк, грот, музей изящных искусств, скидка на входной билет, ошибка самообслуживание, Босх, Босх, лица людей у Босха, похожие лица у другого художника, «Страшный суд» Рафаэля Кокси, стигматы Франциска Ассизского у Рубенса, девятнадцатый век, гроб для покойного в позе сидя, Христос в пустыне, возврат расстроенной кассирше её десяти евро, категорический императив, парк, поезд, улица, фонарь, ночь.

Классическая история безумия в эпоху издержек демократии Несколько дней я наблюдал в окно загадочного гражданина с седыми и длинными волосами, околачивающегося на лужайке позади библиотеки. Он то выпивал что-то, то просто ошивался в районе храма знаний. Пару раз он даже, кажется, подтянулся на перекладине из числа перекрытий библиотечного здания.

Появление незадачливого спортсмена неизменно привлекало моё внимание: он выходил на залитую солнцем лужайку из ниоткуда, возвращаясь туда же через некоторое время. Потом мне показалось, что он исчез: испортилась погода.

Затем он появился в читальном зале. Это событие, конечно, произвело фурор.

Обычно зал заполнен — стола нет, гостеприимного для падения яблок, а тут захожу после обеда и вижу: вокруг выделяющегося белым пятном гражданина в радиусе двух-трёх столов — никого! Загадка разрешилась довольно быстро. Не надо было обладать особенным обонянием, чтобы сообразить, что твоё время работы в библиотеке истекло. Я мужественно отсел на общественно приемлемый радиус и продолжил занятия, исподтишка подглядывая за новобранцем.

Он и вправду был своеобразен в полном смысле этого слова. На столе перед тетрадка, в которую он что-то записывал. Похоже, это занятие было не очень периодически переходил в позу, напомнившую бы лотос среднестатистическому бюргеру, у которого хватило бы нюха наблюдать за этой картиной. Молчаливый, бесстрастный, занятый чем-то своим. Мне даже показалось, что он подглядывает за мной, поскольку в комнате это было делать несравненно удобнее, чем с улицы, где пару раз всё же наши взгляды, кажется, на мгновение пересеклись. Посидев с два-три часа, седовласый немецкий бомж с тем же достоинством неторопливо покидал читальный зал — я видел эту фигуру в окно удаляющейся в лучах закатывающегося тактично небесного светила.

Что было делать? Я продолжал стучать по клавишам ноутбука, поражаясь насыщенной духовной жизни немецких бомжей.

… Несколько дней накрапывал дождик, и мой новый знакомец не появлялся.

Вчера же он снова зашатался по лужайке — привычными движениями приблизился к насиженному месту, потом ходил, похоже, кругами: бывая в иных библиотечных помещениях, я встречал его фигуру в разных оконных проёмах. Что он хотел сказать миру траекторией своих перемещений? О чём писал в своей тетради? Каким опытом он делился с теми, кто не выносил его присутствия и отсаживался в дальние уголки уютного книгохранилища?

обонятельный эффект: мой знакомый бомж с комфортом устроился аккуратно за бесстрастно. Пару остановок я провёл на месте, но, честно сказать, моей толерантности не хватило: в автобусе я привык медленно и безболезненно переключаться на режим внешнего мира. Сообразив, что ехать предстоит ещё минут двадцать, я бесстрашно пересел — как былые немецкие обыватели в читальном зале — в хвост автобуса, куда с трудом доносился даже голос объявляющей остановки дикторши, не то что дух библиофила с лужайки.

Вышли мы, разумеется, вместе — на вокзале. Он отправился к своим (они там собираются и сдают бутылки, за этим занятием я обычно заставал их в привокзальном магазинчике), я — к своим. Ни слова, ни жеста, только обмен мгновенными взглядами, es ist genug. Придя к знакомым немцам, я поделился историей одного бомжа. Они покачали головами: в берлинской библиотеке такое бы не прокатило — туда не пускают кого попало. Для лиц с такими изысканными манерами это слишком дорого… Оставалось одно лишь непонятным: что писал он в своей тетради, ритмично покачиваясь на стуле? О чём было это новое слово?

Берлинская коллега предположила, что он crasy, сумасшедший, безумец, озабоченный написанием мемуаров. И все засмеялись: да, конечно, псих ненормальный. Только такой вывод и ожидается от обычного человека из мира, в котором одержал верх психиатрический дискурс.

Но вот я себе представил, как он встречается с другими бомжами где-нибудь на задворках вокзала, они обсуждают доходы от сдачи бутылок, выпивают, может быть, покуривают. Он закусывает просроченным по годности куском ветчины из непросроченной по годности урны (как видно, по факту дело обстоит наоборот).

Коллеги зовут его Библиотекарем, а он в отместку рассказывает для смеху разные истории, которые выносит из книгохранилища. Замерев, собратья слушают, что поведает учёный человек. И сегодня он рассказывает новую историю — о том, как каждый день он приходит под библиотечное окно, а в нём торчит обложенный книжками странный тип, остервенело стучащий по клавишам ноутбука. В молчаливый, бесстрастный, занятый чем-то своим, в позе, напоминающей какойто сутулый цветок. Сегодня мы ехали с ним в одном автобусе, само собой, он был как всегда диковат, схватил свою сумку с железками и отскочил в дальнюю часть автобуса. Оттуда, где все равны перед книгой, любая дорога ведёт туда, где все равны перед гудком паровоза уходящего поезда. Оставалось одно лишь непонятным: что писал он, ритмично покачиваясь на стуле? О чём было это новое слово?.. И тут, должно быть, другой седовласый кильский бомж с плохими зубами, но хорошим чувством юмора, предположил, что тот, из библиотеки, — crasy, сумасшедший, безумец. И все засмеялись: да, конечно, псих ненормальный!

Скоро я покину этот странный демократичный город, а седовласый мемуарист будет снова и снова приходить в читальный зал, разворачивать свою тетрадку и предаваться своим странным занятиям. Наверное, он быстро забудет о том психе, который занимал неизменно место около окна, и образ его растворится в памяти, как его отражение уже давно растворилось в оконном проёме, простившемся с заходящим солнцем. Останется, быть может, только эхо вопроса между книжными стеллажами: кто и о чём хотел поведать этому миру.

Больше десяти лет я отстаиваю интересы Карлсона-на-Крыше в Швеции. В 2000 году, будучи в южных городах этой северной страны, я столкнулся с удивительным фактом: шведы не любят Карлсона. Он для них слишком selfish — эгоистичный, самовлюблённый, тщеславный. Большая часть тех, с кем я говорил, вовсе полагают, что он — отрицательный персонаж. Я понял, что с этим невежеством нужно бороться. Все мои аргументы, собственно, сводились к одному тезису: Карлсон помогает Малышу повзрослеть, стать лучше, научиться заботиться о других людях. Значит, как бы то ни было, он — положительный герой при всей своей упитанности. Шведам, естественно, нечем было крыть, но они продолжали качать головой и высказывать абсурдные предположения (к примеру, о том, что русский перевод слегка искажает образ самовлюблённого мальчишки с пропеллером). Может быть, краски в оригинале и погуще, но ведь весь сюжет строится на постепенной эволюции Малыша, и роль Карлсона в этом процессе исполнить некому. Он оказался единственным, кто протянул руку своему другу и потащил его через тернии к звёздам.

В своём большинстве шведы, кажется, осторожно соглашаются со мной, но не предпринимают никаких усилий по пропаганде Карлсона. Мальчуган с пропеллером остаётся на периферии внимания шведских читателей Астрид Линдгрен: его по-прежнему затмевают хулиганка Пеппи и озорник Эмиль из Лённеберги.

...На днях в Гётеборге я продолжал гнуть свою линию. В общем, ничего нового я не услышал (эгоистичный, самовлюблённый...). Но вот визит в одно присутственное место второго по значению шведского города позволил обнаружить новые аспекты этой проблемы. На встрече с депутатом Гётеборгского горсовета Т. я предложил ему, ответственному за культуру члену партии зелёных, включить в партийную программу пункт о продвижении положительного образа Карлсона в шведском обществе. «Да, да, у меня дочка тоже очень любит Карлсона, — согласился депутат, давая понять, что этот важнейший для современного мира вопрос давно уже занимает всю его семью, — но в нашей партии могут возникнуть осложнения: есть сомнения в экологичности его пропеллера...» Нет, в этой стране никогда не будет порядка.

Так вышло, что я привёз Витаутасу книжку, которую уже передал ему в прошлом году. Но Витаутас не растерялся и предложил подарить её Пранасу Моркусу, легендарному литовскому киносценаристу и правозащитнику советских времён. Мы зашли к нему — в старый дом на берегу реки Нерис. Зашли порусски, практически неожиданно. Хозяин дома был во всеоружии: на столе появился чипотль — ацтекское сорокаградусное лекарство на высушенном копчёном перце, доставленное из Мексики и собственноручно доведённое до кондиции киносценаристом. Выяснилось важнейшее обстоятельство: при приготовлении чипотля обязательно нужно добавить чеснок и укроп. Без укропа — совсем никак. Друг Томаса Венцловы, Пранас когда-то водил по Вильнюсу Иосифа Бродского. Есть его воспоминания о том, как Бродский «приметил в заросших руинах котенка, взял на руки, понес, стал гладить, невольно обнажая тоску по нежности, которой поэты, чем они больше, тем чаще обделены». Но об этом Пранас на сей раз не вспоминал. Спросил, как там бегемот Ганс из генералиссимус; рассказал уйму интересных вещей о Чеславе Милоше, о котором будет сниматься фильм по его сценарию; вспомнили движение очень левых и очень бедных еврейских интеллигентов в предвоенном Вильнюсе «Юнг-Вильнэ».

Стараниями Пранаса и других энтузиастов сегодня была открыта мемориальная доска на одном из домов в старом городе — она посвящена умершему год назад поэту Аврому Суцкеверу, пережившему и гетто, и советскую власть. Пролечились ещё и ещё, пока не закончилось чудодейственное ацтекское лекарство. У хозяина дома — прекрасный русский язык, неисчерпаемый юмор и добрая душа. Есть такие люди, мимо которых не может пройти История. Немудрено, что в своё время именно ему довелось выступать в защиту Бориса Пастернака — от имени литовской интеллигентной молодёжи. Письмо в поддержку автора «Доктора Живаго», котёнок Бродского, доска Суцкеверу — как много неожиданных предметов — одушевлённых и неодушевлённых — отмечает нашу жизнь, закрепляя чувство причастности к роду человеческому. Вступиться за обиженного, обнажить тоску по нежности, воздать должное страдавшему — иногда самое неожиданное оказывается долгожданным.

обстоятельствах у разных людей происходит по-разному. Вот сегодня на вторую пару не явился препод (преподша) — по расписанию было страноведение, но почему-то его не было. Преподавателя тоже не было ipso facto. Ну, мы, разумеется, вооружились мелом и начали учить эстонский: я, например, ставил вопрос:

(see или tema) on isa? (See или tema) on isamaa? В общем, отрывались как могли.

Дурака валяли около часа. Вдруг португалка Катя встаёт и выходит из аудитории.

Ну, мы как ни в чём не бывало, продолжаем: перешли на болгарский. Успели разучить один-два-три. Тут открывается дверь — входит португалка, а за ней — какая-то незнакомая дама. Последняя представляется преподшей (ах, у вас нет доцента сегодня? какая жалость!) — начинает мучить всех немецким. Португалка вынуждена разделить эту участь со всеми.

Как выяснилось позднее — во время разборок — португальская студентка отправилась прямиком в лекторат и спросила (внимание!), можно ли ей уйти, потому что нет преподавателя! У них в Португалии принято так: прошло 5 минут с начала пары — если преподавателя нет, идём в деканат и спрашиваем, не стоит ли он / она в пробке. Глупее португальской системы не придумать! У нас и в Иркутске ждут 15 минут и тихо исчезают, в Екатеринбурге — 30 минут. В Польше, Болгарии и Эстонии что-то среднее. Бразильцы и китайцы сегодня прогуляли пары, и этот факт подсказывает мне, что они тоже едва ли информируют деканаты о прогулах преподавателей.

Одним словом, культурная разница — для историка очевидны причины:

Португалию всё ещё гнетёт тяжёлое наследство Салазара.

Особого национализма во Львове я не заметил. Вернее, он есть, но формы его воплощения преимущественно домашние. Вечером на площади собираются бабушки и дедушки, с воодушевлением распевая национальные песни. За Украину, за её права. На стенах домов иногда встречаются надписи «Бандерштадт» — «город Бандеры». Многие львовяне говорят по-русски, постоянно извиняясь за плохой язык, — поэтому нередки случаи, когда в ответ на русскую речь можно услышать украинскую. Впрочем, всё понятно обеим сторонам, поэтому проблем коммуникации не возникает. В общем, что-то есть, но чего-то и нет, как и должно быть.

Белорусские коллеги обращаются к местным жителям на своём языке; те с улыбкой предлагают не мучиться, а переходить на «родную мову». Белорусских коллег это страшно забавляет.

Хотя я здесь третий раз, к местной армянской кухне удалось прикоснуться впервые. Впечатления самые положительные — наевшись бастурмы, почувствовал себя снова немного армянином. Вчера же пришлось стать немного евреем — довелось посетить «Золотую розу». Настоящее название ресторана — «Галицька Жидiвська кнайпа "Пiд Золотою розою"». Кнайпа находится на улице Староеврейской, в районе синагоги шестнадцатого века, разрушенной нацистами в 41-м году. Как утверждает меню, это классическая галицкая еврейская кухня — много рыбы и всё такое. В самом начале ужина принесли старинный рукомойник, чтобы омыть руки (гендерное неравенство, присущее еврейской традиции, было налицо: руки моют по старшинству сначала мужчины, потом все остальные).

Меню в этой знаменитой на всю Галицию кнайпе не включает цены: заказывай всё, что хочешь, а потом придётся торговаться. Торги идут долго, в зависимости от степени устойчивости психики покупателей. Начинается с заоблачных цен, но чудовищными усилиями стоимость ужина можно уменьшить в два, три и даже четыре раза. Особо упирающимся «тётя Соня» присылает свою фирменную настойку, чтобы ускорить процесс расплаты. Мне лично жаль девушек, которые должны в дополнение к обычным своим заботам ещё уговаривать клиентуру разной степени подвыпитости проявить сочувствие к «тёте Соне» и её четырнадцати детям. Говорят, что теоретически можно заплатить столько, сколько хочешь (хоть три гривны — нашу десятку), но до такого никто из посетителей этого богоугодного заведения ещё не опускался.

В заключение «тётя Соня» дарит кому настойку, а кому — с повышенными интеллектуальными запросами — сборник галицких еврейских анекдотов на украинском. Мне «тётя Соня» сборник анекдотов подписала. Такими, например, потчуют гостей в «Золотой Розе»:

В советские времена Рабиновича пустили в турпоездку по странам с демократичным строем. Он шлёт домой телеграммы: "Привет из свободной Болгарии. Рабинович", "Привет из свободной Румынии. Рабинович", "Привет из свободной Венгрии. Рабинович", "Привет из Австрии. Свободный — Рабинович, как приятно вас тут встретить! Я вас узнал уже издалека.

Когда вы подошли ближе, я засомневался — мне сдалось, что это не вы, а ваш брат. Но потом я подумал: нет, не он. А теперь, вблизи, вижу, что это Еврей и поп столкнулись машинами, разбили автомобили вдребезги. Поп — Нажил одну, наживу и другую, — говорит еврей. — Давай с горя выпьем, благо, фляжка коньяка не разбилась.

— Выпью — только вот гаишника дождусь.

Рабинович пришёл в синагогу с собакой. Раввин ему говорит:

— Ребе, то не просто собака, она поёт как ангел. Я хочу, шоб вы послухали.

Собака начинает петь — дивной красоты голос. Поражённый раввин — Послухайте, Рабинович, ваша собака может быть кантором в нашей Рабинович поворачивается до собаки:

— Поняла? А ты заладила, как попугай: хочу быть зубным техником, хочу Накануне пришлось также отметить 80-летие выдающегося писателя. Он стоил обедни — в чудесном ресторане для дальнобойщиков-интеллектуалов, в десяти минутах ходьбы от летнего домика Томаса Манна на волшебном пригорке из сосен и песка, в эко-логически чистых условиях. Всего одна прогулка в литературном лесу! В Ниде улыбчивому итальянскому инженеру человеческих душ понравилось бы — и в колонии художников, и в компании собутыльников.

Чокнулись под ровный ход дождя. Пожелали здоровья остроумному бородачу.

Вопреки мнению иных лингвистов, остроумие и остров — слова одного корня:

острый ум — всегда остров. И ныне, и присно, и накануне.

Белград, как принято говорить в приличном обществе, — город контрастов.

Русский вклад в мировую культуру неоспорим и навевает мысли о национальном величии: на каждом углу от аэропорта до центра сербской столицы глаз режут гигантские рекламные билборды одной нефтяной и ещё одной газовой компании из России; сербский вклад рассыпан в цитатах из Иво Андрича по аэропорту. Мы ходили по улицам старого города и толкали друг друга в бок: Львов! Кишинёв!

Стокгольм! Киев! Вильнюс! Рига! — потом пробрались через парк и руины крепости, которая притворяется, будто помнит римских легионеров, после чего вышли через задворки стадиона «Полёт» на берег Дуная. Там нам померещилось, будто мы на берегу не великой реки, а какого-то канала в Полесском районе.

Словом, в Белграде всюду — как дома. Местами — лоск современного европейского города, местами — до боли знакомый советский лайф стайл. Родные буквы на вывесках, родные звуки в уличном гомоне, родная скверно уложенная брусчатка в скверах. Улица Французская пересекается сама с собой, на обочинах полей и на границе реки и суши попадается по-восточному разбросанный в художественном беспорядке мусор западного происхождения, преимущественно пластик. Ясное небо, безмятежно слоняющиеся по улицам туристы и рассевшиеся по крепостной стене белградцы — с виду настоящий парадиз. Парк и крепость — на вершине холма, с которого открывается вид на Дунай. Найдётся ли ещё в мире парк, где глаз постоянно бы натыкался на предупреждение: «Гулять в этом месте опасно для жизни»? В тиши часовни Святой Параскевы-Пятницы горят свечи — Белград так часто горел, что каждая свеча напоминает о том, какая опасная штука жизнь. Опасность и безмятежность — как огонь и вода — всегда соседи в этом чудесном, как принято говорить в приличном обществе, городе контрастов.

Во французских газетах, которые попадаются в разных аэропортах, меня завораживает страница с объявлениями. В Белграде перед нашим московским рейсом вылетал парижский, но ленивые пассажиры, грезившие Монмартром, оставили нетронутыми газеты на стойке — я подошёл и спросил сотрудницу, могу ли взять пару изданий. Лёгкий кивок головой — чисто по-французски — и я стал владельцем сразу двух авторитетных газет: «Фигаро» и «Ле Монд». Пролистав скучные политические новости в «Фигаро» я добрался до любимого разворота.

Вот две четы счастливых дедушек и бабушек информируют всех о рождении внучки Инес. Супружеская пара Брабантов сообщает о рождении пяти младенцев у разных своих родственников и свойственников. Мадам Шоманэ не без кокетства объявляет о рождении правнучки Камиллы. Супруги Эрто подарили родине двойню юных граждан. За двумя колонками рождений идут свадьбы:

сначала родители сообщают о бракосочетаниях детей, потом эстафетную палочку перехватывают сами молодожёны. Женитьба в «Фигаро» — Бог мой! Я ещё успею на свадьбу графа Ромена де Мод'Юи и виконтессы Мари де Сультре — безумный день состоится 9 ноября в мексиканском городке. Соболезнований — 8 колонок, что отражает в полной мере демографическую катастрофу Франции: восемь против двух. Сначала сообщается о недавно ушедших: 78 лет, 90 лет, 96 лет, Сопротивления и кавалер ордена дружбы Социалистической республики Вьетнам.

Родственники извещают о кончине Николя де Биковец, также героя войны. Все некрологи составлены в изысканных выражениях, соболезнования шлют Гонконг, Англия, США, Бельгия... Умирает в основном аристократия — от титулатуры рябит в глазах; вместе с шевалье уходит в прошлое великая старая добрая Франция.

Следующая колонка — благодарности родственников в адрес тех, кто почтил память покойных. Софи и Патрик были тронуты выражениями сочувствия по поводу кончины двух родственников. К их благодарности присоединяются их сын и вся семья. А вот мадам Жорж Кулон, похоронившая своего супруга, осталась одна: её признательность монологична, здесь все найдут слова искренней благодарности за столь же искреннее сострадание.

Последняя колонка содержит слова памяти о тех, кто ушёл давно из этого бренного мира. Родные скорбят об ушедшем десять лет назад Шарле. Депутата Европарламента Франсиса Комба поминают уже тридцать лет (умер в 82-м). Ктото ушёл полгода назад, кого-то оплакивают уже девять лет. Друзья и родственники просят помянуть ушедших всех, кто их знал и любил.

Я всегда читаю от корки до корки эти разделы. Наверное, многие читатели «Фигаро» пролистывают эти страницы без интереса или разочаровываются, не находя на них знакомых. Но мне этот разворот кажется самым важным. Передо мной будто проходят жизни людей — графов и инженеров, героев и обычных людей, французов и иностранцев. Кто-то радуется, кто-то скорбит. Кто-то родился — и его или её ждёт великое будущее, а кому-то светит ужасная судьба двадцатилетнего Шарля, которого теперь только и остаётся оплакивать друзьям, родственникам и отзывчивым читателям. С кем-то мы прощаемся на восьмом десятке, а с кем-то (счастливчики?) — на девятом. Ого, есть и на десятом — вот это жизнь! Может быть, и об их рождении писали почти век назад на страницах какой-то французской газеты? Мир огромен и в то же время он ничтожно мал:

всё, что нам остаётся в нём делать, — рождаться и умирать, радоваться и скорбеть, вступать в браки и вспоминать добрым словом ушедших. Ни одного из этих людей я не знаю лично, но почему-то сообщение об утрате доставляет мне лёгкий укол грусти, а сообщение о рождении едва заметно раздвигает уголки губ.

Самым трогательным объявлением воскресного номера «Фигаро» было, пожалуй, то, в котором слово «увековечение» обрело свой подлинный смысл.

Франкфурт-на-Одере после войны был разделён на две части — на немецкой стороне реки остался город Франкфурт, а на польской — Слубице. Теперь границы фактически нет, и немцы беспрепятственно ходят по мосту на польскую сторону, а поляки — на немецкую. Бизнес есть бизнес: у немцев всё закрывается довольно рано, а на польской стороне можно и покутить, и покупки сделать даже ночью.

Нет ничего удивительного, что в Слубице можно расплачиваться в евро. Зачем-то, правда, и прямо у моста, и в центральных кварталах работают круглосуточные пункты обмена валюты. Как они выживают, не очень понятно: в магазинах и питейных заведениях также преспокойно принимают евро.

Между делом мы посетили городок Гостовице на польской стороне.

Добираться туда пришлось на пароме. Экспозиция музея в Гостовице посвящена подвигу сапёров Войска Польского, обеспечивавших форсирование Одера в 45-м.

Принимал всю группу молодой поляк. Старый книжный червь вполз в предбанник и сразу уловил запах книжки о Пауле Тиллихе, немецком религиозном философе.

В своё время я читал где-то, что он жил в Кёнигсберге. Патриотические чувства взыграли во мне моментально — я открыл форзац и узнал, что книжка стоит всего 24 злотых. Но есть ли тут что-то про Кёнигсберг? Судорожно перелистывая страницы, я зацепился взглядом за сноску, в которой слово Кёнигсберг шло в паре с ремаркой «сейчас Калининград в России».

Что такое 24 злотых для человека, приехавшего из страны нефти, газа и алмазов? Но ничего из этого списка не оказалось у меня в кармане. Памятуя об опыте франкфуртцев, я предложил музейному работнику евро. Тот с презрением покачал головой: «Здесь Польша». «В Слубице, — сказал я, — свободно принимают евро в магазинах...» — «Попробуйте-ка расплатиться злотыми во Франкфурте», — парировал польский патриот. С учётом того, что вокруг было много единиц боевой техники, я предпочёл не оспаривать этот геополитический трюизм. Я с тоской посмотрел на книгу о моём земляке, дорогом сердцу каждого калининградца христианском философе Тиллихе. Неужели мой патриотизм окажется слабее польского? Да кто я такой? Да где же моё прибалтийское мужество быть?

Рядом стояла А., внучка пастора и по совместительству участница летней школы. Проникнувшись уважением к нашим патриотическим чувствам, она распахнула кошелёк и наскребла двадцать один злотый. Я мигом проследил ход её мыслей (мы с немцами всегда понимаем друг друга с полуслова, как показал в своё время, к примеру, известный пакт) и достал пять евро. Дружба и взаимопомощь — великая вещь: маленькая незаконная валютная операция, и злотый перекочевал в карман музейного работника. Но где взять ещё три? Парень улыбнулся и махнул рукой: будет со скидкой. Чего не сделаешь для друзей! Мне досталась книжка, польскому музею — доход, а немецкой коллеге — чувство благодарности, которое обычно испытывает нормальный человек, когда ему удаётся кому-то помочь.

Не дожидаясь парома, я углубился в чтение книги. Увы, сотрясение основ не заставило себя ждать.

Текст, который я не успел прочитать до покупки, был таков: Мир Пауля Тиллиха значительно расширился благодаря обучению в гимназии Кёнигсберга в Ноймарке. Здесь важно напомнить, что многие американские биографы, надёжные в прочих отношениях, идентифицируют Кёнигсберг с Крулевцем (Кёнигсбергом в Пруссии) и описывают город Канта, делая намёки на влияние, которое якобы автор "Критики чистого разума" оказал на молоденького гимназиста. Однако Тиллих учился не в гимназии в Кёнигсберге в Восточной Пруссии, но в Ноймарке (Новой Марке)». Современное название того Кёнигсберга — Хойна, это город недалеко от Гостовице.

Подкупившая меня сноска к словам об американских биографах гласила:

«Так пишет, например, J.H. Thomas, с. 3: Его гимназическое образование было продолжено в Кёнигсберге [теперь Калининград в России]... и затем, после 1901 г., в гимназии Фридриха Вильгельма в Берлине» (Paul Tillich. Teolog pogranicza. Chojna, 2012. S. 52).

разочарование патриотизма в очарование истории.

3. In memoriam Вчерашний фильм о Жане де Флоретт с пронзительным Жераром Депардьё навеял разные воспоминания о том, какие вообще-то бывают люди. Одно из них — об отце Станисловасе Добровольскисе, католическом священнике и человеке удивительного света. Нас привёз к нему Витаутас во время турне по Литве в июне 2003 года. На носу было закрытие границы и введение виз, позади — интернациональная: кроме нас — латыши, молдаване, эстонцы. Ландшафты сменялись один за другим: вот еврейский центр в маленьком городке, вот разрушенная усадьба Столыпина, вот синагога в литовской столице... Между прочим, по пути, в разгар повседневности мы заехали к отцу Станисловасу в Паберже.

Сопровождающий нас Витаутас не знал, согласится ли хозяин встретиться с разноязыкой делегацией. Отец Станисловас согласился. Из воспоминаний о нём ясно, что он не мог не встретиться — это как сложить чашки и ложки.

...Ему только что исполнилось 85. Он уже был старше Льва Толстого, но немного на него похож — как все старцы похожи друг на друга, наверное.

Большой седовласый благообразный старик — он сразу перешёл на русский, знакомый всей группе великий и могучий язык. О чём говорил, как отвечал на вопросы — память неизбежно стирает детали, оставляя место целостному образу.

Помню, что он усмехнулся: мол, переживаю восьмую оккупацию; начал загибать пальцы: немецкая, польская, советская, опять немецкая, опять советская...

«Сейчас, — подытожил он, — самая страшная — американская оккупация. Для меня, — говорит, — Буш хуже Сталина». Почему? «При Сталине литовцам удалось сохранить свою национальную культуру, а при американцах — конец ей». Отец Станисловас был подчёркнуто благожелателен к православию: ему нравилось, что в православии сохранился дух древности — в языке, в обрядах, в иконах; «мы, на Западе, утрачиваем его», объяснил он — и запел. Noblesse oblige.

В советские годы у отца Станисловаса, прошедшего суровую лагерную школу, скрывались диссиденты всех мастей. Не только из Литвы, но и из прочих партайгеноссе очень не нравился священник, который по всей Литве собирал кресты, ключи, церковную утварь — создавал свой маленький музей. Вернее, не свой музей, а музей христианства на литовской земле. После 1991 года он опять не пришёлся по нраву — теперь уже следующему поколению партайгеноссе: на сей раз они были недовольны тем, что он публично защищал коммунистов от люстрации. Снова непонят, снова неотмирен, снова слегка чудаковат.

Он провёл для нас совсем маленькую экскурсию, улыбнулся, пожелал нам чего-то светлого. Сейчас, оглядываясь, я думаю: о чём говорили? Надо было спросить о чём-то действительно важном, о чём-то спасительном. Но, наверное, так и должно было быть: живой образ отца Станисловаса убедительнее каких бы то ни было слов. Так понимаешь, что Личность может воплотить Истину, и слова — нет.

Сегодня четыре года, как он умер. Стали ли мы лучше за это время?..

«Вспомним ещё, — говорит в своей проповеди 1944 года отец Станисловас, — кто смотрит через чёрные очки, тот видит только тьму. Станем сами светлее — светлее станет и мир...»

Мир изменился, это правда. Сегодня вспомнилось вдруг, как в 89—90 годах мы стояли в очереди за газетами. Поколению Интернета, конечно, не понять такой способ времяпровождения. Мы стояли за дефицитными газетами — по понедельникам привозили «Собеседник», по пятницам — «Неделю». В среду и четверг перепадали «Литературная газета» и «Литературная Россия» — за ними охотников было меньше, да и привозили два-три экземпляра. А вот «Собеседник»

и «Неделя» интересовали слишком многих. Подвозили с десяток штук, пару-тройку откладывала себе киоскёрша, остальное выбрасывалось тем, кто успевал выстроиться в очередь перед окошком.

Происходило это так. Около часа мы собирались вокруг киоска «Союзпечать»

напротив будущего «Янтарного сказа»; киоск и сейчас стоит на остановке, хотя он здорово изменился. Стояли и ждали привоза. Обычно газеты доставлял белый пикап, мы уже знали его в лицо и напряжённо всматривались в линию горизонта — в начало улицы Космонавта Леонова. Точного времени привоза не было — могли привезти и в час, и в два, и в три. Очень редко могли до часа или после трёх, но всегда это был обеденный привоз (ежедневные газеты доставляли с утра — к открытию киоска или чуть позже). Было несколько раз и так, что в обед долгожданный пикап не приезжал — тогда мы расходились, но знали, что газету доставят утром. «Собеседник» — во вторник, а «Неделю» — в субботу, если не в понедельник.

Таким образом, мы проводили в очереди несколько часов в неделю. Я шёл из школы после первой смены — и присоединялся к честной компании. Ах, какие у нас были разговоры! На самые жгучие темы современности. Конечно, большинство в компании было настроено просоветски — я бы сказал даже, что среди нас квалифицированное большинство имели сталинисты. Неудивительно:

почти все, исключая меня, были работающими пенсионерами. Странно другое:

почему все с таким азартом поджидали прессу, которая как правило публиковала разоблачительные статьи? Сталину доставалось и в «Неделе», и в «Собеседнике».

Всё же ждали, брали, читали, спорили.

Степан Григорьевич, сторож треста зелёного хозяйства. Он работал прямо напротив киоска, на другой остановке, поэтому приходил первым, иногда отлучался попить чайку. Курил, по-моему, дешёвые сигареты, но газеты покупал исправно. Нина Николаевна, невысокая старушка, регулярно приезжала трамваем с кладбища, где подвизалась дворничихой. Владимир Иванович — высокий седовласый пенсионер в футболке. Разговаривал громко, спорил горячо.

Иногда мы занимали очередь друг для друга, по-свойски.

Кем мы были друг другу? Было ли это дружбой — при разнице в возрасте где-то в полвека? Немцы придумали для определения этого типа отношений слово Lebensabschnitt-Freunde — друзья по отрезку жизни. Все мои Freunde уже ушли из «Союзпечати», не с кем переговорить на жгучие темы с тем же азартом... Ушли, не забрав с собой всю эту макулатуру из киоска. Но когда я иногда ввязываюсь с горячностью в споры, это как будто говорят во мне мои незабываемые Lebensabschnitt-Freunde Владимир Иваныч, Нина Николавна, Степан Григорьич, за жаром спора не забывающие c хитрым прищуром вглядываться в линию горизонта имени Космонавта Леонова.

Один раз, один только раз в жизни довелось соприкоснуться с подлинной гениальностью. Какой громадной, какой мощной она казалась, несмотря на то, что гений только заканчивал школу. Наша ходячая Вавилонская башня! Тебе были знакомы разные иноземные наречия — живые, мёртвые, никогда не жившие на этой земле... Твоей собеседницей на мрачном небе была луна, и никто не удивлялся этому. Конечно, с кем ещё можно поговорить по душам, когда такая душа?.. А как легко было заметить эту гениальность. Иной раз нужно время, чтобы распознать умного человека и удивиться: вот каков он! Зачастую красивости прикрывают пошлость и пустоту. Чтобы увидеть гения, не нужно обладать особым зрением, он весь — на глазах. Ему не нужна новогодняя мишура, чтобы творить чудеса. Ему не нужно топливо, чтобы полететь. У собеседника звёзд и луны всё есть.

Но какой же хрупкой оказалась эта гениальность. Как быстро она ушла из ничтожного мира. Какой подлой оказалась морская стихия. И никогда, никогда не смириться с этой несправедливостью. И никогда никакой пафос, никакие слёзы, никакие красивые и печальные слова не смогут выразить чувство этой утраты.

Вадим был гениально одарён. Без преувеличения. И в конце двадцатого века десятиклассник, свободно владеющий латынью, выглядел необычно; сегодня, в эпоху господства онлайн-переводчиков, умение писать и говорить на мёртвых языках показалось бы вовсе чем-то фантастическим. Четырнадцать лет назад в тот страшный день, когда бесстрастные балтийские волны заставили его заплатить долг вычитанию, он делился планами: собирался заняться вплотную языком древних пруссов — к тому лету древнегреческий ему уже был хорошо знаком, зачаровывавший его готский обещал блестящие перспективы. Ему было жаль всех растворившихся в реке времени — германцев, балтов, гуннов...

Одарённости и щедрости хватило бы на многих. Он смотрел в прошлое со смелостью и сочувствием. Спешил, понимая, что познание гибельно, но ни на минуту в буквальном смысле не отказывался от своего призвания.

Собеседник средневековых статуй и античных поэтов, он не стеснялся разговаривать с луной по вечерам на берегу залива. Чем отвечала ему грустная спутница нашей планеты? Какие слова на каком языке шепнул он в последний момент укрывающей его коварной волне? Высказанное осталось навсегда неизвестным, а невысказанное прибывает с каждым годом. Тридцать один год исполнился бы ему в это лето. С его дарованием уже можно было войти в Академию наук. Или наоборот — никуда не входить, запросто наслаждаясь привилегией посланника древних в нашем фельетонном времени.

Рядом с его могилой — две берёзы. Они сплелись у самого подножия, ограждая тенью буйную растительность от слишком быстрого роста. Корни этих берёз под землёй ползут к нему, дерзко переходя чужие рубежи и пробиваясь сквозь бетон. С той же дерзостью его живой интерес к древним культурам, к умершим языкам, к безымянным народам пробивался вопреки всему в то странное время, когда завоёвывали место под солнцем повседневные местечковые заботы, пустословие, дешёвая самореклама. Любовь к слову в самом чистом, самом возвышенном своём смысле воплотилась в его страстном гении.

Предчувствие, запечатлённое в слове, — мог ли он оставить более жуткое завещание?

Единственный путь обновления, говорит Вадик, — обернуться назад, в те века, когда времени ещё не было, хоть возвращение это и гибельно для человеческой мысли, осмелившейся на познание: море, движимое любовью, поглощает её.

Слишком быстро, слишком рано, слишком круто обернулся ты назад, и тяжкий грохот моря заглушил слова на неведомом языке. И теперь в этом тихом месте лишь чёрная плита, отражающая при солнечном свете цветы и кроны деревьев, остаётся немым свидетелем воспоминаний, которые всегда будут пропитаны горечью. Всех собеседников-то — пролетающие высоко в небе птицы, блуждающий среди надгробий пёс, деловито снующие по плитке в твоём последнем приюте муравьи. Стихия победила культуру. Только почему-то к этой мысли так и не получилось привыкнуть.

«В начале третьей строфы, — пишет Вадик в своей школьной работе о раздумьям: “И море, и Гомер — всё движется любовью”. “Море” и “Гомер” — анаграмма, сходство звучания и написания символизирует равновеликость стихии и культуры. У обеих один двигатель — любовь. Лирический герой стремится мыслью ещё дальше в прошлое, во времена, когда не было культуры, силы, противостоящей стихии и уравнивающей её (“Гомер молчит”).

Весь космос под властью моря (“лишь море чёрное”), густого, чёрного, неслиянного с небом. Но и им повелевает любовь, море “подходит к изголовью” со страстью, та же страсть даёт ему некое подобие сознания: море не просто шумит, но “витийствует”. Любовь так же всесильна и губительна, как и во времена Гомера. Она есть одно из свойств Хаоса — первоматерии мира, свойство притяжения.

Стихотворение Мандельштама, в отличие от текста Гомера, строфично.

Строфика связана с фабулой — размышлением, направленным в “прошлое”. В первой строфе лирический герой живёт ещё в своей современности, лишь начинает задумываться о ”детстве Европы”. О кораблях Ахайи говорится в прошедшем времени. Во II строфе оно изменяется на настоящее. Лирический герой — современник Троянской войны. Третья строфа посвящена эпохе владычества стихий, в ней также использовано настоящее время. Итак, перед нами современность, время заката Микен и Хаос. Первая строфа (за счёт разности времён) звучит резким диссонансом по отношению к двум другим.

Люди Микенской Греции помнили, что есть начало мира, люди современности забыли об этом. Единственный путь обновления — обернуться назад, в те века, когда времени ещё не было, хоть возвращение это и гибельно для человеческой мысли, осмелившейся на познание; море, движимое любовью, поглощает её» (Стрюк В.В. Гомеровские реминисценции в стихотворении О.Э.

Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» // Культурный слой.

Калининград, 2001. Вып. 2. С. 122—123).

4. За книгами Новое приобретение у таллин(н)ского букиниста — переписка Гёте и его австрийских корреспондентов. Прекрасный в своём одиночестве первый том 1902 года издания. Готический шрифт и засушенный между страницами цветок.

Кто и когда купил (купила) его впервые? Было ли прочитано хотя бы одно из писем великого немца графу Меттерниху или австрийской императрице? Что значил для него (или неё) этот похороненный среди эпистолярных шедевров цветок? Засушен он был некогда в силу наслаждения запахом или сочувствия ко всему тленному, ненасытного желания остановить прекрасное мгновение?..

Возможно, именно по поводу этого томика, извлечённого мною из пыльного шкафа эстонского букиниста, поют садовники в «Фаусте»:

Во всяком случае книги действительно имеют свою судьбу. Когда мы читаем книгу, вступаем в диалог с её автором, делимся книгой с другими, — задумываемся ли мы над тем, что всё, буквально всё в этом мире имеет значение?

И засушенный меж строчек цветок, и небрежная подпись владельца на форзаце, и витиеватый экслибрис на титульном листе, и каждая готическая буква — прочитанная нами многократно или никогда не прочитанная вследствие немоты неразрезанных страниц.

Новое приобретение в букинистике: «Сен-симонизм в общественной мысли 19 века» Г.С. Кучеренко, 1975 года. Около 200 рублей, приобретена по Интернету через Сергея Сергеевича. На форзаце обнаружился автограф автора — Дорогому Виктору Ивановичу Рутенбургу с глубоким уважением и искренней симпатией. Г.

Кучеренко. Рутенбург — известный ленинградский историк, автор книг по истории Италии, умер двадцать лет назад. Видимо, родственники наконец приступили к реализации залежавшихся капиталов.

Подумал: хорошо было бы, если бы интернет-магазины в своей рекламе, описывая состояние книги («сохранность — хорошая», так было написано в этом случае), воспроизводили автографы. Тогда бы автограф стал на законных основаниях наконец частью текста книги.

А может быть, так даже интереснее — каждый раз открываешь форзац с замиранием сердца: кто там ещё оставил свою библиотеку в мире дольнем?

Первым делом в маленьком бельгийском городке Лёвене я направился, разумеется, на поиски букиниста. Удача не заставила себя долго ждать:

магазинчик оказался прямо напротив местного университетского ведомства международных связей. Я побродил вдоль стеллажей со старыми книжками.

Букинист, как мне казалось, читает своё и не обращает на меня ни малейшего внимания. Мне довелось полистать разные книжки по самым разным темам.

Между прочим, заметил, что в ассортименте представлено многообразие русских философов — Владимир Соловьёв на разных языках, Флоренский, Булгаков, несколько изданий Бердяева... Думаю, что я не особенно большой интерес проявлял к этим изданиям, однако на выходе — прощаясь — я снискал несколько вопросов от букиниста. Седовласый, в годах и в очках продавец задал мне вопрос в лоб: «Вы русский?» — Как обычно это происходило с доктором Ватсоном, я не мог сообразить, по каким признакам букинисту удалось безошибочно определить мою национальную принадлежность. «Да...» — признался я. «Русский католик или русский православный?» — следующим вопросом собеседник поставил меня в тупик, потому что — как в своё время Карлсон во время знаменитого допроса фрёкен Бок — исключал иные варианты. «Скорее православный», — произнёс я свой символ веры. «Тогда мои поздравления в связи с вашим новым Патриархом», — резюмировал продавец. «Спасибо, — поблагодарил смущённый покупатель, — он, кстати, раньше отвечал за Калининград, так что... земляк». «Ага, — не растерялся букинист, отвешивая следующую порцию своих познаний о мире за пределами магазина старых книг, — Калининград! Кёнигсберг. Как, в вашем городе чтут имя великого Канта?» — «Разумеется, — вежливо поклонился я, — даже университет назвали несколько лет назад его именем». — «А вы здесь в Проницательность, кажется, начала отказывать моему визави. Я начал объяснять свою историю, и он, успокоившись, пожелал приятного времяпребывания.

Напоследок показал книгу о нашем Кафедральном соборе, изданную несколько лет букинистический магазин.

Феноменальное познание: пропедевтика и критика В Вильнюсе на этой неделе был жаркий вторник, но от духоты удалось укрыться в прохладе книжных стеллажей. Это букинистический магазин между арт-салоном и антикварной лавкой в старом городе. Оттуда я ещё ни разу не ушёл без покупки. Во-первых, к этому всегда располагают цены; во-вторых — ассортимент; в-третьих, навязчивая страсть к приобретательству. В обратном порядке эти факторы можно тоже расположить не без резона.

На сей раз приобретением было «Феноменологическое познание» Карена Свасьяна. Издание АН Армении, 1987 год. Сдано в набор на Рождество, подписано в печать в годовщину штурма Кёнигсберга.

Читал в гостинице на ночь и обнаружил нечто. Специфика профессии предопределяет манеру чтения и — в некотором смысле — то содержание, которое мы вычитываем в книге. Философ, возьми он книгу Свасьяна, будет, надо полагать, читать в первую очередь то, о чём эта книга. Вычитывать содержание — пропедевтика и критика феноменологического познания. А примись за чтение этой чёрной, как дыра, книжки специалист в области полиграфии? Ему-то, конечно, в глаза будут лезть переплёт, шрифты, поля и пустоты. До содержания он, возможно, не доберётся вовсе. А филолог с корректорской жилкой? Он будет сперва подмечать ошибки и опечатки («балласт» с одной буквой «л» трижды на одной странице армянского издания!), а если он окажется достаточно гуманным, то заострит внимание на стилистических находках блистательного автора.

Как книга (должна быть) прочитана историком? При каждой ссылке, при всякой цитате, при любом упоминании имени собственного я отсылал себя к году издания: напечатано в 87-м, значит писалось в 86-м и раньше. Ещё в силе 6-я статья Конституции, ещё под запретом «Архипелаг ГУЛАГ», ещё далеко до первого съезда народных депутатов… И Армения, где напечатана книга, и Литва, где она куплена, и Россия, где живёт её опоздавший читатель, — в составе одного государства, в котором на многорублёвой купюре номинал описан на 15 языках союзных республик.

И я спотыкался каждый раз, когда Свасьян упоминал кого-то, кто был, по моему мнению, персоной нон грата для советского читателя двадцать лет назад.

На 14-й странице цитирует дореволюционное издание Шпета; на 21-й — Андрея Белого; на 25-й — англоязычное издание Юнга, на 30-й — Кассирера, на 34-й — о.

Павла Флоренского, на 43-й — Шпенглера, на 96-й Борхеса, а на 97-й — Ханну Арендт… Слова Флоренского названы «выразительными», работа Шпета — «интересной», а тезис Вл. Соловьёва — «блестящим». Историк видит не текст в первую голову, а обстоятельства производства текста. Он видит пыльные спецхраны, в которые нехотя спускались библиотекари за никем давно не заказываемыми богословскими сочинениями Флоренского; он видит обложившегося словарями автора: Юнг читается по-английски, Гуссерль — понемецки, Декарт — по-французски. Редактор издательства В.А. Галоян подстраховался четырьмя рецензиями докторов наук и одной — кандидата.

Учёный совет Института философии и права АН Армении, наверное, заседал и обсуждал книгу, рекомендованную к печати. Флоренский? Шпет? Мерло-Понти?

Ещё десять лет назад невозможно было представить себе книгу по философии познания, в которой на Маркса и Энгельса по одной ссылке на брата, а Ленин и очередной генсек не упомянуты вовсе ни разу. Но ведь перестройка, но ведь новое мышление, но ведь три тысячи экземпляров тиража, отпечатанных в эчмиадзинской типографии… И феноменологическое познание оборачивается на глазах историка феноменальным — феноменальным познанием контекста через текст, текста через контекст, времени через улику, а улики — только спустя некоторое время.

Варшава. Сегодня зашли в ресторан — книжный магазин. Там прекрасный выбор разнообразной гуманитарной литературы; выпили по чашке кофе. Хозяйка книжного отсека ресторации была чрезвычайно любезна: включила для меня все лампы и открыла все шкафы. Пришлось изучить ассортимент. Уйти без покупки было нельзя — приобрёл альбом Матейки за 10 злотых.

Хозяйка услышала русскую речь и так расчувствовалась, что заговорила порусски и стала с ещё большим энтузиазмом предлагать книжки. Из вежливости стали разглядывать, вдруг — чу! — польский перевод двух романов Гайто Газданова (пожалуй, лучших его романов — «Вечер у Клэр» и «Призрак Александра Вольфа»). «Давай подарим Кшиштофу?» — посоветовался я с Юлей. — «Давай», — поддержала она. — «Это вам подарок», — сообщила распорядительница магазина.

Цена книги, отпечатанная на обложке, — 35 злотых.

Вот и пойми этот польский бизнес. Как они ухитряются при этом держать баснословно низкие цены?.. Возможно, прав один мудрец: всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет.

Голландская приятельница спросила, что я нахожу советского в размеренной югославской жизни. Действительно, советского бросается в глаза много. В некоторых местах — до боли знакомые интерьеры, стены, лестницы, мебель...

Терминалами в столице Сербии не пользуются — здесь клиент подходит к киоску, называет киоскёру свой номер, платит, ждёт, пока пройдёт платёж. И всё это — без спешки, без суеты, без конфликтов с вырастающей за твоей спиной очередью — как и положено тем, кто живёт под ласковым солнцем Юго-Восточной Европы.

Все эти примеры моей голландской приятельнице не показались убедительными. «Так что же, что же советского в югославской жизни?» — добивалась она. Пришлось опять прибегнуть к примеру из книжного.

Накануне вечером мы бежали по центральной пешеходной улице в сторону кинозала, где обещали фильм Александра Сокурова «Нам нужно счастье». Счастье нам не было нужно — оно уже тут: в Белграде книжные магазины работают до 20, а большая часть — до 22 часов. Одна беда, что преимущественно литература на сербском. Кто тут всё это читает? И вот в самом конце улицы мы наткнулись на магазинчик с какой-то литературой научного и образовательного характера.

Полная солянка, но с академическим привкусом. Я в силу нехватки времени обратился к девушке сразу: что у вас тут есть о Павиче? (По одному делу мне была необходима книга именно о Павиче, хотя обычно продавцы норовят толкнуть чтото из Павича.) «О ком? — переспросила девица, — о Павловиче?» На моей душе заскреблись кошками подозрения о всесилии одной калининградской книготорговой сети, славящейся профессионализмом своих сотрудников. «Нет, — с терпением сокуровских героев-курдов ответил я, — о Милораде Павиче, знаменитом (здесь мне особенно хорошо удался сарказм!) сербском писателе».

Девица нервно дёрнула плечом, взяла радиотелефон и кому-то позвонила.

Сербская речь её, видимо, была разборчивой для собеседника (не для меня!), поскольку через минуту в магазине появился молодой парень. «Что нужно?» — так понял я его вопрос. — «Мне о Павиче что-нибудь. Не Павича, а о Павиче». Парень деловито кивнул головой, перехватил у коллеги трубку и позвонил следующему по цепочке. Дверь открылась — не прошло и минуты! — и в дверь вошла уже благопристойного вида дама, бальзаковский возраст которой вполне отвечал духу этого богоугодного заведения. «Вам что?» — почувствовалось, что теперь появился профессионал. — «Мне, — устал я объяснять одно и то же, — что-то о Павиче». — «Нет! — мотнула головой к моему облегчению, ибо мне уже не нужно было никаких книг, дама. — О Павиче у нас ни-че-го нет». Вся троица заулыбалась и одновременно сочувственно закивала головами. Поблагодарив, я направился к выходу и... в стоявшем непосредственно у дверей крутящемся стеллаже обнаружил одетый в синее конкорданс к «Хазарскому словарю». «Так вот же у вас о Павиче!..» — в сердцах крикнул я тройственному союзу книгопродавцев. Дама флегматично пожала плечами. Молодёжь, по-моему, меня не поняла.

Когда я пересказал своей голландской приятельнице этот случай, она тоже закивала головой: да, в Сербии так много ещё советского! Впрочем, я полагаю, это не так уж плохо.



Pages:   || 2 |
 
Похожие работы:

«Серия: ад-да’уату-ссаляфия часть 1 УЧЕНЫЕ и их положение в Исламе Первое издание Подготовлено редакцией сайта Содержание ВСТУПЛЕНИЕ О ВЕЛИЧИИ И ДОСТОИНСТВАХ ЗНАНИЯ И УЧЕНЫХ О достоинствах знания Знание прежде слов и деяний О достоинствах ученых и требующих знание О том, какое важное место в Исламе занимают ученые Истинное знание – это ученые Истинные ученые начинают с самого главного Ученые – это те, кто помогает правильно понимать религию Аль-Джама’а – это ученые, следующие по пути праведных...»

«Приготовление пищи и книга рецептов Введение Уважаемый потребитель, Приготовление вкусных и изысканных блюд требует длительной подготовки. Здесь необходимы нарезанные овощи, там дольки фруктов, ровные ломтики или тонко нарезанная соломка или куски, поделенные на 4 или 8 частей, и, наконец, тертый сыр или шоколад. Это не только занимает много времени, но еще и требует множество вспомогательных кухонных средств: ножи, миски, разделочные доски, терки различных форм и размеров, а также другие...»

«СОДЕРЖАНИЕ Стр. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1. 3 1.1 Нормативные документы для разработки ООП по направле- 4 нию подготовки 1.2 Общая характеристика ООП 5 1.3 Миссия, цели задачи ООП ВПО 6 1.4 Требования к абитуриенту 7 ХАРАКТЕРИСТИКА ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВЫПУСКНИКА ПО НАПРАВЛЕНИЮ ПОДГОТОВКИ 2.1. Область профессиональной деятельности выпускника 8 2.2. Объекты профессиональной деятельности выпускника 2.3. Виды профессиональной деятельности выпускника 2.4. Задачи профессиональной деятельности...»

«СОДЕРЖАНИЕ 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 4 1.1. Основная образовательная программа (ООП) магистра- 4 туры (магистерская программа) 1.2. Нормативные документы для разработки магистерской 4 программы 1.3. Общая характеристика магистерской программы 5 1.3. Цели и задачи ООП ВПО 7 1.3.1. Цель магистерской программы 7 1.3.2. Срок освоения магистерской программы 2 года. 7 1.3.3. Трудоемкость магистерской программы 120 ЗЕТ 1.4 Требования к уровню подготовки, необходимому для 7 освоения магистерской программы 2....»

«Стефани Майер Сумерки Сумерки: Издательство АСТ, Издательство Астрель; Москва; 2006 ISBN 5-17-035043-0, 5-271-13245-5 Аннотация Вампирский роман, первое издание которого только в США разошлось рекордным тиражом в 100 000 экземпляров! Книга, которая стала культовой для молодежи не только англоязычных стран, но и Франции, Испании, Скандинавии, Японии и Китая. Литературный дебют, который критики сравнивают с Интервью с вампиром Энн Райс и Теми, кто охотится в ночи Барбары Хэмбли. Влюбиться в...»

«Антропогенные изменения ландшафтов Сары-Челекского заповедника. Дубанаев А. Н. Душехватов С.В Сары-Челекский государственный биосферный заповедник. Для выяснения степени антропогенных изменений ландшафтов зон наибольшего антропогенного прессинга и тенденций изменений ландшафтов заповедника, были проведены анализы карт, составленных Казахским филиалом ВИСХАГИ для территории заповедника по материалам аэрофотосъемки. Были проанализированы: ландшафтная карта современных антропогенных изменений,...»

«САХАЛИНСКАЯ ОБЛАСТНАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ОТДЕЛ ОРГАНИЗАЦИИ МЕТОДИЧЕСКОЙ И НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ Выпуск № 1 (11) Южно-Сахалинск 2009 Редактор-составитель Т. М. Ефременко Авторы статей: В. Г. Борисова, Л. Ф. Совбан, Г. В. Шапошникова Редакторы: В. А. Малышева, В. В. Мельникова Корректор Н. А. Латышева Тех. редактор Т. М. Ефременко Компьютерная верстка Т. М. Ефременко Печатается по решению редакционного совета Тираж 30 экз. © САХАЛИНСКАЯ ОБЛАСТНАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ...»

«ИССЛЕДОВАНИЕ ГЕОЛОГИЧЕСКИХ СТРУКТУР И ПРОЦЕССОВ ПРИ ПОМОЩИ МАТЕМАТИЧЕСКИХ, ГЕОФИЗИЧЕСКИХ, СПУТНИКОВЫХ И ДРУГИХ МЕТОДОВ Современные проблемы и перСпективы геоморфологичеСкого анализа Цмр Галанин А.А.1, Гарцман Б.И.2 1Северо-восточный научно-исследовательский институт ДВО РАН, г. Магадан 2Тихоокеанский институт географии ДВО РАН, г. Владивосток Картографические и морфометрические методы геоморфологии всегда являлись мощным инструментом для решения различных задач геологии, неотектоники, прогноза...»

«САНИТАРНЫЕ НОРМЫ, ПРАВИЛА И ГИГИЕНИЧЕСКИЕ НОРМАТИВЫ РЕСПУБЛИКИ УЗБЕКИСТАН ГИГИЕНИЧЕСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ К СРОКАМ ГОДНОСТИ И УСЛОВИЯМ ХРАНЕНИЯ ПИЩЕВЫХ ПРОДУКТОВ СанПиН РУз № Издание официальное Ташкент-2009 2 САНИТАРНЫЕ НОРМЫ, ПРАВИЛА И ГИГИЕНИЧЕСКИЕ НОРМАТИВЫ РЕСПУБЛИКИ УЗБЕКИСТАН УТВЕРЖДАЮ Главный Государственный санитарный врач РУз, Б.И.НИЯЗМАТОВ 2009 г. ГИГИЕНИЧЕСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ К СРОКАМ ГОДНОСТИ И УСЛОВИЯМ ХРАНЕНИЯ ПИЩЕВЫХ ПРОДУКТОВ СанПиН РУз № Издание официальное Ташкент- Составители: Шарипова...»

«CEDAW/C/CHN/5-6 ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ Конвенция о ликвидации Distr.: General всех форм дискриминации 10 June 2004 в отношении женщин Russian Original: Chinese Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин Рассмотрение докладов, представленных государствамиучастниками в соответствии со статьей 18 Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин Объединенные пятый и шестой периодические доклады государств-участников Китай* В соответствии с пунктом 1 статьи 18...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Амурский государственный университет Кафедра медико-социальной работы УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ДИСЦИПЛИНЫ Технология социальной работы Основной образовательной программы по специальности – 040101.65 и направлению подготовки – 040100.62 Социальная работа Благовещенск 2012 1 УМКД разработали канд. соц. наук, доцент Ситниковой В.В. и...»

«СОДЕРЖАНИЕ 3 1. Текстовая часть раздела Технологические решения 27 2. Графическая часть раздела Технологические решения 42 Словарь Рекомендуемая литература 44 Помощь 46 Помощь 2 Содержание Лекция 2. Конструктивные решения л Текстовая часть раздела 1. Технологические решения а) сведения о производственной программе и номенклатуре продукции, характеристику принятой технологической схемы производства в целом и характеристику отдельных параметров технологического процесса, требования к организации...»

«Российский фонд фундаментальных исследований Российский гуманитарный научный фонд Администрация Тверской области Тверская областная организация общества Знание России ТРУДЫ ТВЕРСКИХ РЕГИОНАЛЬНЫХ КОНКУРСОВ НАУЧНЫХ ПРОЕКТОВ 2010 Г. В ОБЛАСТИ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ И ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ WORKS REGIONAL CONTEST SCIENTIFIC PROJECT IN THE FIELD OF FUNDAMENTAL AND HUMANITARIAN STUDIES Тверь 2010 1 Российский фонд фундаментальных исследований Российский гуманитарный научный фонд Администрация Тверской...»

«модный город в модном формате иркутск октябрь 2013 22 бьютитайны Марики, Сати пальто Казановой и оВерсайз, Ирины Дубцовой красное И серое, фактуры особого назначения Путешествие: Волшебное ожерелье ИндИИ на РазогРеве горячие скрабы для тела и маски для век Романтика newlook 18+ рекламное издание shop&go C Содержание Fashion 14 тренд. Свежим взглядом: ретро-шик на новый лад 16 тренд. Включить радугу: яркие цвета на страже мужского стиля 18 акцент. Тяжелый металл: цепи, заклепки и прочий металл в...»

«МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГУ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР ДЕРМАТОВЕНЕРОЛОГИИ СТАНДАРТНЫЕ ОПЕРАЦИОННЫЕ ПРОЦЕДУРЫ ПО ПРОВЕДЕНИЮ ВИДОВОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ ВОЗБУДИТЕЛЯ ГОНОРЕИ Сборник стандартных операционных процедур (СОП № 003 / 04 ГОН, СОП № 004 / 04 ГОН, СОП № 005 / 04 ГОН) Москва, 2008 г. МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГУ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР ДЕРМАТОВЕНЕРОЛОГИИ _ СТАНДАРТНЫЕ ОПЕРАЦИОННЫЕ ПРОЦЕДУРЫ...»

«Орловская областная публичная библиотека им. И. А. Бунина ОРЛОВСКАЯ КНИГА – 2003 КАТАЛОГ Выпуск 5 Подписано в печать 17.05.2004 г. Формат 60 х 84 1/16. Бумага офсетная. Усл. печ. л. 3. Тираж 300 экз. Отпечатано в ООО Издательский Дом ОРЛИК Издательский Дом ОРЛИК 302030, г. Орел, ул. Пушкина, 20а. Орел, Тел./факс: (0862) 76 17 15, тел.: (0862) 43 18 44. СОДЕРЖАНИЕ: Участникам, организаторам и гостям пятого областного праздника Орловская книга – 2003 ПЕЧАТЬ. БИБЛИОТЕЧНОЕ ДЕЛО. НАУКА. Приветствую...»

«ВІСНИК ДОНЕЦЬКОГО НАЦІОНАЛЬНОГО УНІВЕРСИТЕТУ, Сер. А: Природничі науки, 2013, № 1 УДК 007:535.317 ОПТИЧЕСКИЕ ИНФОРМАЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМ ФОРМИРОВАНИЯ ИЗОБРАЖЕНИЙ У.Г. Богомаз, Т.В. Белик, В.В. Данилов В публикации предложено описание спектров оптических систем (по аналогии с электрическими системами) в комплексной форме, математическое описание передаточных функций (пространственная импульсная, пространственная переходная, оптическая или эквивалентная ей совокупность функции...»

«1 2 3 4 Гильдегард Шнайдер Навстречу Жениху 5 6 Хочу выразить благодарность Фреду Томасу, который вдохновил меня на написание этой книги. Благодарю также Ингу Штимминг и Николь Полман, которые с большой любовью и усердием редактировали мою рукопись 7 8 Приготовься, дочь Моя, вставай, время пришло! Ты будешь ходить по горам и видеть вершины, О которых ты сегодня еще ничего не знаешь. Ты будешь бегать по высотам, Связанная с Господом узами любви Его. Пожелала ли ты любви Господа Ты получишь ее....»

«Публикации – StoreData. Март – Октябрь 2010 г. Издание Дата Публикация URL Публикации о планируемом открытии StoreData (Пресс-информация 17.03.10) Byte 18.03.10 http://www.byte 17.03.2010 (Bytemag.ru) Публикаци Компания Научный инновационный центр и mag.ru/articles/ яв detail.php?ID=1 Московский Internet Exchange (MSK-IX) планируют открытие нового центра обработки и хранения данных разделе 6382 Вирутали StoreData в Центральном административном округе Москвы (Нижегородская ул., 32). Дата-центр...»

«АуКЦион № 16 (58) 23 Апреля 2013 СТАринные и редКие Книги, КАрТы, грАВюры Старинные и редкие книги, карты, гравюры Аукцион № 16 (58) 23 апреля 2013 года в 18.00 Аукцион состоится по адресу: Центральный дом художника (ЦДХ) Москва, ул. Крымский Вал, д. 10 Предаукционная выставка С 16 апреля по 22 апреля в офисе аукционного дома Кабинетъ в Центральном доме художника (ЦДХ) по адресу: Москва, ул. Крымский Вал, д. 10, зал №1 Ежедневно с 11.00 до 19.00 Заявки на участие в аукционе, телефонные и...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.