WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Калининград 2006 г. 1 Студия малых литературных форм ДУНОВЕНИЕ ДЮН Редакционная коллегия: ДАЛЁКИЙ ОСТРОВ Я верю, над островом в каменной россыпи, Главный редактор Где ...»

-- [ Страница 1 ] --

ДУНОВЕНИЕ

ДЮН

Альманах

Выпуск третий

Калининград

2006 г.

1

Студия малых литературных форм

ДУНОВЕНИЕ ДЮН

Редакционная коллегия: ДАЛЁКИЙ ОСТРОВ

Я верю, над островом в каменной россыпи,

Главный редактор

Где берег угрюм и высок,

Юлия Чекмурина

Рыбачка с густыми янтарными косами Глядит и глядит на восток.

Редакторы: Ко мне, я уверен, глаза её вскинуты, Александр Андреенко И мне она, верю, подстать, Владимир Олейник Она никогда и никем не покинута, Борис Попов Но просто умеет мечтать.

А волны бегут и ложатся на берег, И плечи на ветер склоня, Она уже долго и радостно верит, Что видит и любит меня.

И я над морским замираю откосом, И сердце ликует моё, Что вижу за морем янтарные косы И жёлтые брови её...

Ю.Куранов В номере:

Ю.Куранову – Миниатюра, короткий рассказ, стихотворения в прозе Поэзия. Переводы Отзвуки Улица в небо Бережно о прошлом С улыбкой о русском… …И просто с улыбкой Сюр, гротеск Эссе, размышления

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемые читатели! Перед вами очередной альманах студии малых литературных форм «Дуновение дюн». Он посвящён семидесятипятилетию основателя студии Юрия Николаевича Куранова. Самого юбиляра уже нет рядом с нами на этой земле, но он живет в памяти его учеников, студийцев, которые никогда не смогут забыть уроки своего учителя, его мягкий голос, внимательный тёплый взгляд, слова, сказанные им перед своей кончиной о писательском труде, о студии, об альманахе.

Нам, студийцам, посчастливилось общаться с Юрием Николаевичем в течение нескольких лет. Аккуратно, раз в неделю он приезжал к нам из Светлогорска для того, чтобы провести очередное занятие. К каждому занятию он готовился основательно, сам выбирал тему, и мы с удовольствием слушали его. Слушать его можно было часами. Ведь он рассказывал такое, что нигде и никогда больше не услышишь, в том числе о личных встречах с Константином Паустовским, Булатом Окуджавой, Михаилом Шолоховым и другими известными поэтами и писателями страны. Регулярно он поручал выступать на занятиях и нам, и мы с волнением готовились, чтобы не ударить перед ним в грязь лицом.

Круг занимающихся в студии был небольшой 10-12 человек: всё начинающие литераторы. Но Юрий Николаевич терпеливо пестовал каждого из нас, находил к каждому индивидуальный подход, и мы, благодаря ему, совершенствовались в литературном творчестве, постигая тайны этого творчества из уст выдающегося мастера русского слова.

Иногда на занятиях Ю.Н.Куранов читал свои собственные произведения: прозу, стихи, сюры. Но чаще всего он читал нам произведения других мастеров, выбирая наиболее выдающиеся и поучительные из них, делая им подробный анализ. На примере подобных произведений мы точили своё собственное писательское оружие и вскоре стали радовать нашего наставника своими первыми миниатюрами, короткими рассказами. Мы читали их на студии, обсуждали, кое-что поправляли, и всё это в тёплой дружелюбной обстановке.

Во время занятий в перерывах мы пили чай. Больше всего Юрий Николаевич любил чай каркадэ, то есть чай приготовленный из суданской розы. Он восторгался и его ароматом, и цветом. К чаю мы приносили печенье, пряники, конфеты. Обстановка всегда была скромная, но задушевная, деловая.

К великому сожалению, вскоре наш учитель серьёзно заболел, временами даже терял голос, но занятия с нами он никогда не прерывал. Мы старались ему помочь чем только могли:

привозили лекарство, в холодную погоду, провожая его домой, окружали своими телами, защищая от стужи и ветра. Сделать что-то ещё для его спасения мы не смогли. Пять лет прошло после кончины Ю.Н.Куранова, но он всегда с нами, и в памяти, и в сердце, в наших помыслах и делах.

Студийцы Владимир СТЕЦЕНКО КУРАНОВ Юрий Николаевич (5.2. 1931, Ленинград) – прозаик, поэт.

Отец – живописец, заведовал в Эрмитаже Золотой кладовой и реставрационными мастерскими. Мать – искусствовед, работала и жила в Русском музее, где родился Куранов. Раннее детство прошло среди постоянно обновляющихся экспозиций, в кругу талантливых мастеров кисти и пера. Когда Куранову было 3 года, мать оставила семью.

Отца, пламенного коммуниста, вскоре арестовали, и 6-летний вундеркинд вместе с дедом, бабкой и дядей, тоже революционерами из рабочих, был отправлен в ссылку на Иртыш.

Красота сибирской земли стала глубоким жизненным впечатлением, с тех пор для писателя слились воедино любовь к искусству, городской культуре и тяга к природе, деревне, глубоким и| цельным людям.

Среднюю школу Куранов закончил в Но рильске, разыскав там отца и подрабатывая в странствиях по Сибири разрисовкой модных тогда в народе ярких клеенчатых ковриков мифологическими сюжетами. В 1950-53 учился на историческом факультете МГУ, в 1954-56 – на сценарном факультете ВГИКа. Начал печатать стихи в 1956. Дальнейшее творчество определило знакомство с К.Паустовским: «Он одним из первых учил меня ценить живое дыхание слова, пение красок, мудрую простоту повседневности под которой скрыты глубинные движения человеческого сердца»

(«Глубокий поклон»//Литературная газета. 1967. № 22) Поворотным моментом в жизни Куранова оказалась поездка в 1957 в костромские края, после которой он решил постоянно жить в деревне. Сначала костромское село Пыщуг, где обрёл друга – самобытного живописца А. Козлова, а затем и семью. Здесь был создан цикл коротких рассказов «Лето на севере» (опубликованы в 1959 в «Правде», «Литературной газете», «Новом мире»; отдельные издания – Кострома, 1961), привлекший внимание критики и читателей. Один из первых отзывов принадлежал Ю.В. Бондареву: «Куранов – писатель своеобразный тонкой чистотой красок, со своей манерой, со своей труднейшей краткостью, требующей слова алмазно отточен ного, верного и в то же время лишённого экспрессивной нарочитости. Нам дорог этот свет авторской доброты, что делает людей целомудреннее» (Бондарев Ю. Душа художника// Литературная газета 1959. 27 августа).

С 1969 Куранов живёт в селе Глубокое Псковской области. Вышедшие в 60-70-х годах книги «Белки на дороге» (М., 1962), «Увалы Пыщуганья» (Кострома, 1964), «Дни сентября» (М., 1969), «Перевала». М., 1973) закрепили за Курановым репутацию мастера короткого лирического рассказа и миниатюры, в произведениях которого не только люди, но и сама природа русского Севера живёт своей одухотворённой жизнью. Критика, усматривая в его прозе влияния и традиции И.С. Тургенева, И.А.Бунина, М.М.

Пришвина, К.Г.Паустовского, даже японской писательницы 10 века Сэй Сёнагон, отмечала своеобразие писательского мировосприятия и особый склад души Куранова, постоянно находящейся в состоянии первооткрытия, а также умение автора в пределах одной книги плавить произведения различных жанров в единое, пронизанное поэзией целое.

Увлечённая художественным даром автора, критика замалчивала острую социальную проблематику воссозданного Курановым мира повседневной жизни крестьянства. Когда в 1975 в журнале «Октябрь» и центральных газетах стали регулярно публиковать новеллы-главы документального романтического исследования Куранова «Г л уб о к о е на Г л уб о к о м » ( М., 1982), где речь шла о трагической гибели «неперспективных» деревень, мнения критики разошлись. Одни приветствовали обращение писателя к злободневной тематике и поискам социально героя, другие сетовали на снижение художественного уровня и утверждали, что «деловая проза» вне его возможностей.

Однако Куранов, обеспокоенный судьбой деревни, решил жестко подчинить творческие замыслы борьбе за её спасение. Оставив осуществление давних планов – романа о юности Пушкина и концептуально важного для него произведения из эпохи Лжедмитрия, Куранов обращается к публицистической деятельности и одновременно работает над романом «Заозерные звоны» (М., 1980), лирическим и остросюжетным. Куранов, поставив своей целью создать образ положительного героя, не идеализируя его, но суммировав в его характере лучшее, что он увидел в людях деревни. В центре романа – председатель колхоза Кадымов, осознавший, что для возрождения Нечерноземья необходимо строительство не столько экономическое, сколько духовное, нужен нравственный подвиг начать который следует с того, чтобы бескомпромиссно спрашивать с себя за каждое отклонение от принципов, которые ты как руководитель проповедуешь.

В 1982 увидело свет наиболее совершенное в художественном отношении произведение Куранова – «Озарение радугой». Эта лирическая повесть по мотивам жизни костромского художника Алексея Козлова – о тайне творчества, о взаимоотношении искусства и литературы. Композиционно она представляет собой ряд картин, вбирающих в себя множество человеческих судеб. Писатель на широком историко-культурном фоне смело сопрягает различные художественные явления и понятия, находя в слове точные соответствия живописи, архитектуре, музыке. Тема ответственности художника перед согражданами роднит повесть с «Золотой розой» Паустовского. Попытка писателя вмешаться в решение социально-экономических проблем вызвала недовольство его руководства, и в 1982 Куранову пришлось переселиться в г. Светлогорск Калининградской области. Здесь он пишет художественно-документальную повесть «Путешествие за птицей», внутренне созвучную роману «Глубокое на Глубоком» и рассказывающую о налаживании нормальной человеческой жизни в литовской деревне (опубликована частично в журнале «Октябрь»).

Вынужденное изгнание обернулось для писателя сложными духовными поисками, обращением к религии. Куранов отказывается от продолжения задуманного цикла произведений (повесть «Облачный ветер», 1969; «Порой невдалеке», неопубликованная, предварившая проблематику романа В. Белова «Всё впереди»), объединенных судьбой современного правдоискателя Кадымова, объясняя это причиной «чисто религиозной»: «Я убедился, что творчество художественное, литературное – это тупиковая дорога, дорога в никуда. Прелесть, соблазн – так это называется на богословском языке. Осознав, я не хочу дальше этим заниматься, множить правдоподобную ложь...» («...Не буду брать учительскую роль...»//Писатель и время. М., 1991).

В 1987 выходит книга новелл Куранова о христианских праведниках, о нравственности, о семье «Тепло родного очага». Под псевдонимом Георгий Гурей Куранов самиздатно в нескольких экземплярах выпускает сборники духовных стихов «Нерукотворная лампада» (1988), «Восьмистишия» (1991), «Четверостишия» (1992).

В 1996 Куранов завершает новое произведение – «Дело генерала Раевского» (М., 1997). В этом романе-диспуте он отвергает многие устоявшиеся представления не только о событиях и действующих лицах эпохи Отечественной войны 1812, но и о российской истории в целом. Книги Куранова переведены на 19 языков зарубежных стран. В 1999 им создана в Калининградской области новая организация – «Амфитеатр свободных писателей «Отрадный берег».

Сочинения: Дни сентября /Вступительная статья И. Денисовой. М., 1969; Перевала /Вступительная статья Е. Осетрова. М., 1973; Пир на заре: Миниатюры и стихотворения в прозе /Вступительная статья В. Курбатова. М., 1982; Избранное /Вступительная статья В. Стеценко. М., 1984.

Литература: Бондарев Ю. Душа художника //Литературная газета 1959. 27 августа;

Огнев А. Лирическое и социальное в рассказах Ю. Куранова //Волга. 1969. № 5; Дедков И. На теплом берегу Родины //Наш современник. 1974. № 9; Стеценко В. Служить добру и красоте //Стеценко В. Паруса жаждут ветров. М., 1992.

(Русские писатели 20 века. Энциклопедия. Биографический словарь. М., Научное издательство «Большая Российская энциклопедия». 2000 г. Стр.396Юлия ЧЕКМУРИНА

ГОРОД ПОМНИТ

Не так давно в Светлогорске на одном из домов по улице К. Маркса появилась памятная доска. Возле неё останавливаются люди, читают, иногда достают ручку, блокнот и, часто взглядывая на доску, что-то пишут.

Высокий, статный, всегда подтянутый, очень красивый человек с ясным и мудрым взглядом, -– возможно, вы встречали его на улицах Светлогорска, на Тихом озере или на берегу моря. Возможно, увидев его прогуливающимся, знавшие его люди думали: «Вот идёт писатель.

Какое красивое у него лицо! Какой удивительный взгляд! Наверное, идёт и сочиняет стихи…»

Но он просто идёт – и наслаждается этой открывающейся ему каждый день новой красотой. Он просто впитывает её, просто смотрит – и видит, слушает – и слышит, и чувствует вокруг себя и в глубине себя. А писать он будет потом, в кабинете, за письменным столом, на котором всегда лежат во множестве книги, рукописи и совсем маленькие листочки бумаги.

«Только не выбрасывай их, пожалуйста, – говорит он жене, – это очень важные бумажки. Мне всё это нужно.»

В доме много книг, икон, картин, цветов. Светлый, уютный и добрый дом. Здесь жил русский писатель Юрий Николаевич Куранов. Здесь сейчас живёт его жена – Зоя Алексеевна Куранова.

Родился Юрий Николаевич в 1931 году в Ленинграде, в Русском музее. Отец его был заведующим реставрационными мастерскими, мать – художница, одна из любимых учениц Павла Филонова. Там же, в Русском музее, прошли детские годы будущего писателя. Но уже в 1936 году маленький Юра оказался в ссылке с родителями отца. Об этом периоде Юрий Николаевич впоследствии писал, но немного и, как всегда, сдержанно. «…Ко мне приехала тетка… За семь этих дней мы вспомнили всё, что можно было вспомнить из полувековой давности моей жизни и семи десятков её. Мы не плакали, только у моей жены иногда на глазах появлялись слезы…» Тетя Тоня рассказывала: «Некоторые составы… останавливали на глухом перегоне. Всех выгружали… загоняли в лес. И там расстреливали. Вот мы и решили тебя спасти. Позвонить матери… Нам дали пять дней на сборы. В последний день мы ждали мать.

Ты… очень плакал. Говорил, что хочешь быть с отцом. И энкэвэдешник, который командовал нашим вывозом, вдруг говорит: «Что же вы мальчика мучаете, он не хочет к матери, а вы его отдаёте». «Но ведь вы же нас расстреляете, – сказали мы, – пусть хоть мальчик жив останется».

Он помолчал тогда некоторое время и говорит: «Берите мальчика с собой. Вас не расстреляют, вы другой категории ссыльные».

Мы с тетей Тоней молча смотрели друг другу в глаза и не плакали. Мы научились плакать молча, когда слезы катятся прямо по сердцу…».

Годы юности – годы учебы во ВГИКе, в МГУ. Первые стихи, первые рассказы, первое признание. Его печатали в центральных изданиях. Ю.Н. Куранов предпочёл уединённую жизнь вдали от шумных городов, в глубине России. Он жил на хуторе среди лесов и затерявшихся в них полей и лугов Костромской земли, с 1969 г. – в Пскове, а в 1982 г. семья Курановых переехала в Светлогорск, где Юрий Николаевич прожил почти 20 лет – до 11 июня 2001.

Каждый год в этот день собираются на его могиле люди, почитающие его творчество.

«Среди самых дорогих моему сердцу ощущений я всё чаще и чаще вспоминаю одно. В шестилетнем возрасте… впервые попал я в цветущий лес. И какая-то деревенская девочка показала мне в глубине лесной ароматно расцветший цветок. Я поражён был этим цветком настолько, что мне даже не пришло в голову сорвать его. Я лишь склонился над этим цветком и долго смотрел в него, чувствуя, как он светит мне в лицо, я дышал его благоуханием. Там, среди сосен и елей, среди берёз и осин, в прохладе леса и чистоте его».

Вот этим удивительным чувством чистоты пронизаны произведения Ю. Н. Куранова – его стихи, рассказы и миниатюры, очерки и повести, роман. Они переведены на многие языки мира. Их читают в странах Европы, их знают в далёкой Америке. И они всегда находят отклик в сердцах читателей. Почему? Почему многие страницы хочется вновь и вновь перечитывать, хотя временами становится трудно дышать от хлынувшего потока счастья, и боли, и света, и любви, и изумления от необъятности этой любви? Может, потому они так волнуют нас, что обращены к душе и раскрывают такие её свойства, такие рождают мысли и чувства, о которых мы забываем в суетливой повседневности, а порой даже и не знаем, что они живут в нас?

Заставляют задуматься о главном, вызывают чувство причастности к истории и современности и чисто русское чувство особой любви и близости к природе, к родным просторам, «где бьют ключи, сочатся сквозь мхи, питают наши озёра и реки. Они светоносны. Голубое свечение изливается из земли, и словно кто-то смотрит в небеса оттуда, из ключей, неистовыми синими глазами. Как будто это души наших предков, и наших внуков, и внуков их…». И закрыв книгу, уже не можешь забыть о таинственной птице Габис, и уплывающих островах мальчика из детского дома, и о великой княгине Авдотье, о художнике А. Козлове и сердце Шопена и о том, «что такого волшебного, чистого и до боли радостного залегло для нас в этом коротком и таком объединяющем слове? Ро-ди-на!» … и о многом ещё.

Ю. Н. Куранов был человеком разносторонних интересов и знаний. История, литература, музыка, изобразительное искусство… На эти темы он мог говорить долго – увлечённо и захватывающе интересно. Он любил живопись, с удовольствием писал о ней и живописцах. С присущими ему чуткостью к нюансам и в то же время умением воспринимать явление в целостности, видеть мир художника и его произведения как некий микрокосм он мог в простых, самых обычных словах раскрыть этот удивительный, неповторимый мир. Он пишет так, словно заглянул в душу этого произведения, он просто убирает рамки, и мир, созданный на полотне, которого ты никогда не видел, или видел давно, но забыл, оказывается вокруг тебя со своим воздухом, запахами, звуками или, наоборот, чуткой тишиной и тем чувством и настроением, которое разлито в этом воздухе, или замерло в изгибе ветвей, или светится в листьях.

«Маленький трепетный цветок притаился где-то в гуще трав и, уже охваченный вечернею тьмой, трепещет перед надвигающимся мраком ночи. Всё существо его напряжено, он живёт, он лелеет в себе жизнь и за неё трепещет. В нем проснулись необычайные силы, в этом крошечном венчике лепестков, и светит сквозь сумерки – поистине неугасимый светильник. Или же это колокольчик. Он не уснул. Он весь насторожен своим тоже светящимся стеблем и наклонил своё соцветие к земле, где задумалась и не складывает свои лепестки ромашка. Колокольчик бережно, так нежно дышит на неё и что-то ей не решается сообщить. А ромашка мерцает, задумалась, ждёт. Этот… картон был назван «Ромео и Джульетта». В нём было всё, что порою случается между людьми в сумерках, когда они дорожат каждым дыханием друг друга и не решаются друг к другу прикоснуться… И в то же время Алексей Козлов никогда не очеловечивал растение, не превращал его жизнь в басню или анекдот, он в самом цветке приоткрывал бытие и заставлял его просвечивать сквозь оболочку стебля, листа, соцветия… В мире сумерек, в мире внимательного общения трав друг с другом, и в то же время с человеком, высвечивалась и чуть-чуть обнажалась с деликатностью необычайной аналогия: жизнь – всюду жизнь, и вся она держится на трепетности, на священном чувстве любви».

Ю.Н.Куранов был одарен не только талантом писателя. Немногие знают, что он был художником. Он и мир видел как поэт и художник.

Его живописные работы имеют такой же глубокий подтекст, они такие же поэтичные и тонкие, как и его рассказы и миниатюры – и по настроению, и по исполнению. В них всё просто и скромно, как в обыденной жизни, – но как всё точно, верно и глубоко, с каким пронзительным порой, с каким трепетным чувством рассказывают они каждая о своём, но все – о любви.

Силуэт церкви на фоне бледного, с нежными, почти неуловимыми переливами цвета.

Это Псков. Это Россия. Тихая. Скромная. Любимая.

Словно взявшись за руки в каком-то своём танце, разноцветные листья образовали причудливый узор. Впрочем, это похоже на окно или на раму. Шагни за неё – там другой мир, он влечёт своей таинственностью и новизной.

Осенние листья то ли падают, то ли взлетают, тихо и плавно, и кажется, видно движение воздуха вокруг них. Картина называется «Стая». Действительно, листья похожи на силуэты птиц, летящих к солнцу.

Картины не являются иллюстрациями его произведений, но почему-то иногда вспоминаются те или иные строки, образы из его миниатюр или рассказов. Осенний пейзаж с озером – быть может, это именно тот «сентябрь далекого года»? «Какие глубины синевы открывались тогда над лесами! Сколько шороха, мимолетного, чуткого, ожидало ветер под каждым кустом! Какие осторожные листья сыпались в жесткие травы!.. На смену зелени, птичьему говору незаметно приходил тихий пронзительный свет. То ли это светили сугробы листвы, то ли солнце свободней сияло сквозь поредевшие ветви. Колыхалось какое-то радостное настроение праздничной грусти».

Выставка акварелей была открыта в Органном зале. Может быть, это не случайно?

Ю.Н.Куранов любил музыку и необычайно тонко её чувствовал. В его повести «Озарение радугой» есть удивительные страницы, посвящённые музыке и даже отдельным инструментам:

там есть рожок, скрипка, флейта, орган… Повесть похожа на сюиту: в ней переплетаются мелодии и цвета, звучат радуги, в ней размышления о живописи и художниках, о музыке и композиторах, о лесах и реках, похожих на океаны, о городах и селах русских, где «…больше ни о чём ты не можешь и не смеешь думать, как только о России…». И всё это совсем не случайно в произведении, посвященном жизни, творчеству и поразительному таланту художника Алексея Козлова. Всё это как будто приоткрывает завесу над тайной творчества, вдохновения, таланта и той силы, которую имеет над нами истинное искусство. Всё это помогает глубже понять и (как это ни странно – не видя его картин) полюбить не очень известного, необычного и потрясающего художника Костромской земли, вот так неожиданно ставшего понятным и родным.

Не все акварели Ю.Н. Куранова, так же, как и не все его прозаические произведения, бывают сразу понятны до конца. В них нужно всмотреться. И прислушаться к своему сердцу.

М И Н И А Т Ю Р А, К О Р О Т К И Й Р А С С К А З,

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

Иван ТУРГЕНЕВ

СТИХИ В ПРОЗЕ

РУССКИЙ ЯЗЫК

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что свершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

Я боюсь, я избегаю фразы; но страх фразы – тоже претензия.

Так, между этими двумя иностранными словами, между претензией и фразой, так и катится и колеблется наша сложная жизнь.

ПРОСТОТА

Простота! Простота! Тебя зовут святою… Но святость – не человеческое дело.

Смирение – вот это так. Оно попирает, оно побеждает гордыню. Но не забывай: в самом чувстве победы есть уже своя гордыня.

Ты заплакал о моём горе; и я заплакал из сочувствия к твоей жалости обо мне.

Но ведь и ты заплакал о своём горе; только ты увидал его – во мне.

КАМЕНЬ

Видали ли вы старый серый камень на морском прибрежье, когда в него, в час прилива, в солнечный весёлый день, со всех сторон бьют живые волны – бьют и играют и ластятся к нему – и обливают его мшистую голову рассыпчатым жемчугом блестящей пены?

Камень остаётся тем же камнем – но по хмурой его поверхности выступают яркие цвета.

Они свидетельствуют о том далёком времени, когда только что начинал твердеть расплавленный гранит и весь горел огнистыми цветами.

Так и на моё старое сердце недавно со всех сторон нахлынули молодые женские души – и под их ласкающим прикосновением зарделось оно уже давно поблёкшими красками, следами бывалого огня!

Волны отхлынули… но краски ещё не потускнели – хоть и сушит их резкий ветер.

МОИ ДЕРЕВЬЯ

Я получил письмо от бывшего университетского товарища, богатого помещика, аристократа. Он звал меня к себе в имение.

Я знал, что он давно болен, ослеп, разбит параличом, едва ходит… Я поехал к нему.

Я застал его в одной из аллей его обширного парка. Закутанный в шубе – а дело было летом, – чахлый, скрюченный, с зелёными зонтами над глазами, он сидел в небольшой колясочке, которую сзади толкали два лакея в богатых ливреях… – Приветствую вас, промолвил он могильным голосом, – на моей наследственной земле, под сенью моих вековых деревьев!

Над его головою шатром раскинулся могучий тысячелетний дуб.

И я подумал: «О тысячелетний исполин, слышишь? Полумёртвый червяк, ползающий у корней твоих, называет тебя своим деревом!»

Но вот ветерок набежал волною и промчался лёгким шорохом по сплошной листве исполина… И мне показалось, что старый дуб отвечал добродушным и тихим смехом и на мою думу – и на похвальбу больного.

Хуан Рамон ХИМЕНЕС, мексиканский поэт, лауреат Нобелевской премии

СТИХИ В ПРОЗЕ

НЕГРИТЯНКА И РОЗА

Сонная негритянка бредёт с белой розой в руке (цветок и дремота своим магическим присутствием смягчают печальную пестроту её одеяния – розовые ажурные чулки, зелёную прозрачную блузку и шляпку из золотистой соломки с лиловыми маками) – обезоруженная дремотой девушка улыбается, а в чёрной руке белая роза.

Как она несёт её! Словно только о том и помышляет в своем полусне, как бы получше её нести. Бессознательно её бережёт с уверенностью сомнамбулы, – нежно опекает, словно произвела её на свет в это утро, словно чувствует себя в полусне матерью этой белой цветочной души. (Время от времени её голова в дымчатых завитках, радужно воспламенённых солнцем, будто они золотые, устало склоняется на грудь или плечо, но рука, с достоинством несущая розу, не дрогнет, осенённая этим стягом весны.) Её скромное присутствие мчится тоннелем подземки, – и скрежещущая грязная и душная чернота уже не так угнетает. Люди отложили газеты, перестали кричать и жевать жвачку, – все взгляды, словно в мгновенном наваждении усталости и грусти, сходятся на белой розе, которую вздымает негритянка, словно это совесть подземки. А роза в этой внимательной тишине источает нежное благоухание и разгорается, как прекрасная и невещественная явь, которая завоевывает всё и вся, вплоть до железа, угля, газет, – всё и вся на какой-то миг пахнет белой розой, лучшей из вёсен, веками веков.

ПОКОЙ ДЕРЕВА

С той поры, как здесь утвердилась весна, каждый вечер мы приходим сюда поглядеть на одиночество этого прекрасного старого дерева. Оно живёт около первого дома на Пятой Авеню, совсем недалеко от дома, где жил Марк Твен, в этом милом месте, где не так иллюминировано, не так людно, – и вплываешь, как в тихую заводь, в синюю свежую ночь Вашингтон-Сквер, в которой, словно в озере, купаются чистые звёзды, чуть потревоженные далекими отсветами какой-нибудь унылой рекламы ("Germanian"), а ей всё равно не затмить этой ночи, древнего корабля в беспросветном море.

Апрель поцеловал дерево в каждую из его ветвей, и поцелуй разгорелся на каждом сучке напряжённым нежно-золотистым ростком. Расцветшее дерево похоже теперь на канделябр со спокойными масляными огоньками, какие освещают укромные ниши соборов, – словно бы именно они охраняют красоту этого городского убежища, сияя бесхитростным достоинством матери.

Мимо него и мимо меня, который оперся на его ствол, спешат омнибусы с влюбленными парочками на крыше, они едут с Вашингтон-Сквер на Риверсайд-Драйв, чтобы целоваться у реки, чувствуя её каждой клеточкой тела. А дереву не до них, и между ним (нами) и горьким присутствием этих красок, запахов и шумов все больше углубляется пропасть, словно дерево привыкло быть одиноким все свои дремотные зимы, безразличным к изменчивой любви и внимательным лишь к тому, что неизменно. И мой взгляд, вьющийся по его ветвям, становится его цветами и вместе с ним глядит в полночь, и я так же одинок, как это дерево, воспламенившее своё чистое масло (как моё сердце – кровь), чтобы вглядываться в невидимую вечную явь этой единственной, верховной – всегда существующей – весны.

Юрий КУРАНОВ К началу шестидесятых годов, сознательно овладевая формой короткого рассказа, я вплотную подошёл к жанру миниатюры. Этот очень сложный и редкий литературный жанр расположен на грани прозы и поэзии. Как бы мост между ними. В истории ми ровой литературы всегда было так, что за овладением жанром миниатюры литература того или иного народа делала открытия в области не только изобразительной формы, но и на пути овладения содержанием. Таковы примеры Сей-сёнагон, японской поэтес сы XI века, Шарля Бодлера — француза века прошлого, Ивана Бунина... Есть другие примеры. Но для того, чтобы литература того или иного народа восприняла эти открытия, литературная среда его должна быть на высоком уровне интеллектуального и куль турного развития. В нашей стране, в СССР, культурное развитие постоянно кастрировалось. Прозу замкнули в сейфе примитивного натурализма, допустив наличие в ней нескольких одарённых авторов, овладевших в приемлемой степени уровнем про шлых времён и не испытывающих потребностей в поисках. Раз витие же таланта такого ярчайшего прозаика, как Юрий Казаков, задохнулось в обстановке культурной и духовной безвоздушности. Василий Аксёнов вынужден был уехать. У тех, кто руководил, ру ководит и будет руководить у нас дрессировкой талантов, всегда есть выбор, чтобы противопоставить одного талантливого человека другому и одним другого задавить.

Вершиной достижения нашей прозы были Андрей Белый и Ми хаил Булгаков.

Первый до сих пор замолчан, второй случайно проскочил в печать и породил массу примитивных эпигонов, не имеющих ни культуры, ни дарования для развития процесса, начатого ими. Особняком стоит здесь такой большой мастер, как Валентин Катаев со своим «Святым колодцем» и «Травой забвения». Но он остался не понят.

Публиковать мои миниатюры я даже не пытался, понимая пол ную безнадежность моего положения. Но... В середине 70-х годов приехал ко мне из Таллинна только что вышедший из тюрьмы Тээт Каллас, очень интересный эстонский прозаик, тогда молодой.

Прибалтам разрешалось многое из того, что нам было запрещено. Он не пришёл в ужас от моих миниатюр, но перевёл некоторые из них и опубликовал в журнале «Ноорус».

Чуть позднее я поехал в Польшу и там меня пригласил к себе один из крупнейших в Европе славистов пан Северин Поллак, а позднее — перево дивший до того мои рассказы его ученик Анджей Дравич. Некоторые из этих миниатюр я знал наизусть.

Поллак и Дравич помогли молодому переводчику Адаму Поморскому опубликовать многие из этих миниатюр в авторитетнейших тогда журналах «Одра» и «Литература в мире». Позднее некоторые из этих опусов были опубликованы в двухтомной антологии советской поэзии рядом со стихами Марины Цветаевой, Есенина, Блока...

ДЕВУШКА СО СВЕЧОЙ

Девушка ставила свечу на окно и ждала сумерек. В темноте девушка окно раскрывала и сидела на лавке у подоконника.

Девушка глядела, как над речкой сгущается туман. Потом она зажигала свечу и долго смотрела на колеблемое ветром пламя. При свете свечи на брови и на ресницы девушки попеременно садилась ночная бабочка. Но девушка не мигала. Девушка пристально смотрела на пламя свечи.

Пламя отражалось и покачивалось в глубине её зрачков, задумчивых и загадочных. А девушке начинало казаться, будто она поёт бесконечную, грустную песню и пишет радостное, длинное письмо.

ДОЖДЕВАЯ РОССЫПЬ

Земля велика, но ходить по ней хочется осторожно: ведь никто не знает, какие стрелы какой новой жизни готовятся пробиться там, куда ты готовишься ступить.

Разве не этому научил меня сегодняшний дождь?

Я лежал в лесу на нежной моховой подстилке, положив затылок на мягкую, рыхлую землю между жилистыми корнями старого пня.

Внезапно в лесу почернело, ударил резкий ветер, налетела туча. Она сильно хлестнула по осинам и елям тяжёлыми теплыми каплями. Я вскочил и бросился под широкую, густо обвешанную молодыми шишками ель.

Ливень хлынул во всю силу и заполнил лес белесоватой струистой мглой. С небольшими перерывами он продолжался два часа. Под елью стало влажно, как в хорошей русской бане.

Когда гром умолк и солнце широко пробило унизанную каплями хвою, я поверил, что гроза ушла, и выбрался из-под укрытия. Первое, что меня поразило,— это маленькое углубленьице на земле от моего затылка. Оно дружно горело полдюжиной крошечных новорожденных подосинников, которые здесь называют красноголовками.

С КОВШОМ ПОУТРУ

Поутру, когда поднимется ветер, по крыше покатятся листья. Первый лист покатится с грохотом, как бричка. А потом уже другие полетят вдоль конька стаями, толпами — с шелестом.

Теперь покажется, что над избой развеваются легкие шёлковые одежды.

Я выхвачу из ведра свой большой деревянный ковш. Я выбегу с ним на крыльцо.

Воздух сделался золотым и алым, в нём кружится голова и вьётся такой шум, словно тысячи птиц пролетают. Я зачерпну из воздуха листвы, и мой деревянный ковш загудит, как бы наполненный пчёлами. Я ковш этот принесу к столу, листва, ещё не остывшая от бега, осядет, успокоится, и вся изба наполнится светом. Как это бывает, когда ударит заря. Ковш нужно подержать перед глазами, прежде чем пить из него.

Эге-ге-гей! Ты, прохожая девушка! Зайди сюда. Такое раннее утро. Плесну тебе из моего ковша, умоешься, и всё твое лицо засветится веснушками, и руки станут золотыми. С такими золотыми руками ты никогда не пропадешь.

Или ты! Э-ге-гей! Прохожий! Подойди ко мне под окно и попроси напиться. Я напою тебя из этого ковша. Пройдёт всего лишь год, и кто бы ты ни был, куда бы ты ни ушёл,— в глуши квартир или на широких крыльях океана,— вдруг заслышишь далекий голос листопада.

Ты сам вдруг зашумишь, как этот лес. В тебе запламенеют осины, зашелестят березы. И мягко будут садиться в твои ладони светящиеся листья клёнов.

Какой просторный, светлый встанет этот лес!

Иди сюда, выпей глоток из моего ковша. А если хочешь, тоже умойся.

ПОД ТЕНЬЮ ОБЛАКА

В ясный день стоит только засмотреться в небо — и увидишь все, о чем думается.

Пусть только облаком слегка затянет солнце. Тогда и лучи не слепят и ветер прохладный, а сам ты уже в дальних краях, там, где бывал, может быть, очень давно. А осиновая листва струит на ветру осторожный рокот, отдаленно напоминающий звук перекатывающихся сухих гранитных камешков.

Тень облака ушла. А осины всё наливают воздух осторожным гранитным рокотом, теряя на ветру пылающие круглые листья.

Я здесь вспоминаю о далёких краях. А там, на гигантах Тянь-Шаня или в лиловых ущельях Камчатки, я стану вспоминать об этих холмах, об их золотых перелесках. Ведь так воскрешаем мы страны прошлого в необъятных просторах нашего сердца.

Так всё шире и богаче становится Родина, так всё счастливее и больнее залегает она в сердце человека.

МОИ ДВОР

В этот день пришла свобода моему двору. Я сидел на крыльце босиком, курил и поглядывал на него. Я думал: посмотрю же я на тебя, что из тебя получится, если тебе дать свободу.

Прямо на моих глазах двор весь покрылся льдами. На льдах заискрились трещины, каждая как мякоть разломанного огурца, а в небе повис небольшой самолет. Из дровяного сарая вышел медведь, белый, подвижный, как боксёр. Он принялся смотреть вслед самолету. А потом сел и лапой поднял кусок льда и начал грызть его, как сахар. Он грыз этот сахар и глядел на меня.

Потом по двору потекла река, горячая и широкая. Она смыла медведя, льды, она всё унесла за ворота. По реке плыли индейцы на узкой лодке. Они поднимали над головами огромные кокосовые орехи и прикладывались к ним губами. Обеими руками они прижимали орехи к губам, и со стороны казалось, что индейцы дуют в какие-то странные барабаны. Может, это индейцы шингу? Потом индейцы швыряли пустые ореховые скорлупы в воду, и те плыли вниз по течению. На скорлупах вырастали паруса, поднимался ветер, и тогда скорлупы плыли по течению вверх.

Все это вызывало во мне улыбку, и мне приятно было курить и поглядывать на свой двор.

Теперь по двору пошли верблюды, а река утонула в песках. На верблюдах сидели седые чёрные бедуины. Впереди каравана скакали всадники в кольчугах и с копьями.

Они действительно бросали и ловили копьё на скаку, оглядывались и выкрикивали чтото на непонятном для меня языке. Они оглядывались туда, где на огромном бактриане покачивался шатёр. Из шатра то и дело выскальзывала довольно тонкая женская рука, которая отдергивала полу шатра, и выглядывала женская головка и кивала мне, как бы приглашая в дорогу. Вдали показались пирамиды, но солнце уже садилось, и всё погружалось во мрак.

Тогда вышел откуда-то из-за огорода маленький человечек в синем колпаке. Он сел на моё крыльцо и начал играть на дудке. Играя на дудке под звёздами, он покачивал своей длинной белой бородой и всё клонил и клонил голову одним ухом к земле. По всему двору из земли пошли выбираться и вспархи вать попугаи. Человечек спрятал дудку в карман и ушёл.

Сейчас же рассвело. И стало видно, что вокруг шумит океан, а с берега свешиваются над ним раскидистые деревья. Попугаи расселись по деревьям вдоль всего берега. Они громко кричали, а порою дрались. Им некогда было посмотреть в даль океана, где появились длинные железные корабли, поводя в воздухе орудиями, словно растопыренными пальцами. Корабли шли волчьей молчаливой походкой. Всё же попугаи заметили эскадру и разом смолкли. Они притаились в деревьях, будто их нет да и никогда не было.

Я докурил сигарету и отправился в сарай колоть дрова. Под окном тяжелела рябина, за рябиной серебрилось рябое озеро, где-то плыли на моторной лодке рыбаки. Я колол дрова и думал, что с этого дня очень полюбил я свой двор и, как всякий любящий, теперь боюсь его.

А двор каждый раз, когда я выхожу на крыльцо, поглядывает на меня, и я вижу, что опять он от меня чего-то ждёт.

Марина МЕЩЕРЯКОВА (МИХАЙЛОВА)

NOCTURNE

Над гладью озера будут кружиться листья. Листья цвета багровой меди.

Всякий раз цвет воспоминаний меняется. Совсем недавно пронзительное золотое сияние А сегодня, сейчас – таинственную глубину сапфира печати царя Соломона.

Какой-нибудь осенью возьму я зонт. Пойду бродить под приморским дождем в маленьком Я услышу, как пахнет море в конце ноября. Увижу одинокие облака.

Воспоминаньем цвета сиреневого побережья той осени покроется моя печаль.

Борис ПОПОВ Много лет тому назад, тысячу лет, прошлой весной был какой-то праздник. Она проходила мимо с некой процессией и впервые за долгие годы знакомства подошла и поцеловала: праздник обязывал. Поцелуй был официальный, мимолётный, но почему-то даже в таком исполнении он принёс незабываемую удивительную сладость. И человек замер на тысячу лет, с прошлой весны, и спрятал тот поцелуй в самый дальний уголок своей души.

Правда, иногда он достаёт его оттуда и прижимает к сердцу, но потом опять возвращает на прежнее место.

ОСТОРОЖНОЕ

Двое бережно и осторожно строили дом, свой дом, и уже, было, совсем построили. Но однажды красивый с виду дом вмиг разрушился, камня на камне не осталось. Причиной стало всего лишь одно слово – слово, произнесённое сгоряча. Каким внимательным надо быть при выборе слов, когда строишь дом не на год, не на два, а на века! Ведь слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

НЕПОПРАВИМОЕ

В далёкой стране, где живут дикари, варвары, ожидающий казни стоял на коленях и молился. Рядом находился палач. Страшное орудие казни было приготовлено заранее. Один вид его приводил всех в трепет. Вскоре появился судья. Он огласил приговор, и толпа шумно поддержала его. Все взоры устремились на преступника. А тот продолжал молиться, прося прощения, то молча, то бормоча что-то себе под нос. Но люди всё равно не могли его простить, ведь он совершил непоправимое. Народ замер в ожидании, палач не спеша приготовился, взял в руки своё страшное орудие и привёл приговор в исполнение.

С той поры прошло много лет, но урок далёкой страны не прошёл даром. До сих пор я хожу по полям и не срываю цветов. Даже если они очень красивы и привлекательны. Ведь тем самым можно снова совершить непоправимое.

ЕДВА УЛОВИМОЕ

Звезды кружатся в небе в танце едва уловимом:

силы звёзд притяженья бесконечно малы, но результаты движенья астрономичны.

Жёлудь, в землю упавший, могучим дубом поднимается к солнцу в движении своём едва уловимом:

сила жёлудя мизерна, но последствия её мы наблюдаем веками.

Морщится лоб едва уловимо поэта:

новая песня волнует сердца миллионов его земляков.

Воин едва уловимо над другом упавшим роняет слезу:

Значит, скоро победа, и врага одолеет герой.

Едва уловимо волненье души моего собеседника:

Несомненно, большой разговор впереди.

Твоё и моё едва уловимое встретиться могут, и жизнь возникает новая:

появление каждой новой жизни в мире почти незаметно, но меняется облик планет, бороздят небеса корабли.

Соль мироздания – в едва уловимом. Даже в одном лишь тихом слове твоём, вздохе, взгляде, мысли мгновенной. Благой будет мысль – благим будет и мир!

Людмила ПОЛИКАРПОВА Осенняя природа так трогательно нежна! Особенно берёзки молодые, касающиеся друг друга кронами с поредевшей, желтеющей листвой, покоящейся в недвижном воздухе. А сквозь них и над ними – маленькие белые облака на светло-голубом небе.

Если отвести взгляд от жёлто-красных кустов и смотреть только на берёзы, они похожи на себя весной, только-только оживающих после зимней стужи. А как вспомнишь, что лето позади, – становится печально, и в этой печали столько нежности, и любви, и благодарности!

Слепящий лампы свет в одном из них так неприятно ярок.

Прикрыв чужие окна шторой, стремлю к луне уставший за день взгляд.

Утих сумбурных мыслей бег неровный.

Ночной порой под свет луны, застенчивый и скромный, естественно грустить. Естественно стряхнуть дневную суету.

И нетерпенье жить уходит, оставляя в глубине души тоску.

Явившись, может, потому, что свет луны волнует (так хорошо рифмуется с «целует», но хладен поцелуй безжизненной луны), тоска уж безраздельно властвует. Увы, её господство сердца не врачует.

тягучей нежностью болезненной чарует, и отзвуки блаженства грядущего таит.

Ничто извне не раздражает. Но сердце почему-то всё щемит.

Неуловимое предчувствие покой души смущает, и что-то недоступное в ночи безлунной тает.

Владимир ОЛЕЙНИК Я ел всё, что придётся, но – из того, к чему был ещё привычен.

Только всё же грёзилось или снилось, что не только хлеб – тот алмаз-зерно, спасение голодному человеку, но ещё и корешки, и ягоды, кора и почки, листья и травинки. Готов был жевать не только лепестки и цветочки, но и кожаный ремень, похожий на кожу куриной ножки… А если всё это продолжает мою жизнь, то вся та биология – на самом деле первична, а мысль об этом же и о чём-либо другом, более возвышенном, – вторична. Ведь она родилась после цветка во мне… Если рисовать лица всех своих друзей и знакомых, неизбежно вернёшься к первоначальному; всё повторится однажды, и ты начнёшь искать среди других себя!

…Мы все алмазоносны, но ближе нам всё ещё уголь!

ПЕРОЧИННЫЙ НОЖИЧЕК

Я потерял ножичек или кто-то взял в лагере. Попросил всех ребят, если найдут, вернуть, хотя бы тихо положить ко мне в тумбочку… Объяснил, что он принадлежал моему отцу ещё во время войны… Кто-то вернул, тихо. Я поблагодарил всех.

НЕИСТОВЫЙ ХУДОЖНИК

Он выпытывал ответы у посетителя со страстью, со смаком, почти с издёвкой, ставил собеседника то «головой вниз», то вдруг «обезоруживал» и сразу «наступал на пятки», и не дав опомниться – «погонял своих лошадей» далее и далее, убыстряя темп и оставляя за собой Сплошные Клубы дыма: при каждом щелканье кнутом, каждом гиканье и посвисте, превращая такую свою езду во вздымание поля с земли, прямо в небо, не замечая моих испуганных глаз, молящих «не разбиться бы!», вытаскивая из посетителя новые и новые подробности для того, чтоб наконец-то увидеть глубоко в себе тот портрет, который я и посетитель увидим через какое-то время на станке художника. Я - немного раньше: мы с художником живем в каморках под сценой старого концертного дома, еще при немцах выстроенного – добротного и вместительного… Сначала я вдруг обращу внимание на новый лист ватмана от Лайма. Если взять такой в руки и выронить, то от удара в стол ребром будет словно выстрел. Если натянуть на огромный станок, словно работает за ним художник-великан, станет громким как барабан, потому что, закрепленный влажным, он, высохнув, растянет сам себя как струна, зазвенит под сухими пальцами своего хозяина да под грифелями работающих по нему карандашей… Художник резко рисует. Вначале какие-то точки, соединяет их линиями, намечает какие-то невидимые места для новых точек и линий, чтобы через несколько дней я мог вдруг обнаружить или подобие астрологической схемы, или паутинную сеть его логических штрихов будущего портрета… Он неистово ругается всякий раз, если я спрашиваю его: то ЭТО почему, то ТО зачем!

Я тут же умолкаю, боясь, что он выгонит меня из своей удивительной каморки-студии, где есть все, вплоть до порванного холста или ватмана с какими-то рисунками, а за полками, в пыльном углу, полно поломанных кистей!.. При этом он никогда не забывал по своему восточному обычаю поставить греться кипяток для чая, и мог продолжать ругаться, обращаясь то к своему дикому голубоглазому коту Симону, то ко мне, то ещё к кому-то.

Согревается чай – и он сует «пьялку» прямо в руки. Иногда, пропахший тушью, грунтом и маслом, садится около с другой «пьялкой» в руке. И мы могли долго молча допивать дымящийся ароматным листом напиток, словно так получая его силу, совершенно необходимую, чтобы перекинуться хоть парой слов.

В другой раз я застаю его в куревном дыму, за высоким стульчиком на курьих трехножках, перед станком. Краски – на огромном круглом столе, своей округлостью призывающего к умиротворению. Краски – вперемешку с «пьялками», консервными крышками-пепельницами, стаканами из пластмассовых бутылей с серо-буро-малиновой водой под мытье кистей… Как из всего этого может что-то рождаться? И при том он ногой отпихивает кота, спустив ногу, как малыш со взрослого велосипеда, толкает свою трехножку, чтобы в следующий момент точно поставить где-то один мазок или опять и опять резким движением задать фон другой какой-то точке «под микроскопом», видимой только ему… Лишь Симон мог такое терпеть, так как улицу презирал, лишь – крыши… …В одно из прекрасных утр я слышу через стену отчаянную брань двух голосов.

Перепалку устроил конечно он, устроил из-за несогласия с задатком, слишком длинным уже сроком заказа или из-за вопросов: «почему» да «зачем». Посетители приходили часто вот так рано, требовали что-то своё, будя всех троих – его, меня и кота… Начиналась драка словами, потому что «художник всегда прав», и «он не выносит критики», и если заказчику не нравится, то пусть катится, а портрет он загонит на вернисаже «за втридорога»! И без всяких там изменений!

Вечером он остывал… Хотя два-три подобных портрета я видел среди тех холстов.

Они были прекрасны! Их, конечно, могли и не купить, хотя бы потому, что они были откровенно «чьи-то портреты»… но свои сомнения я хранил от него, боясь что он запустит в меня огромным копьём… с кисточкой из колонка или белки и выбьет мне глаз, и - уши еще как завянут!

Да, портреты его я всегда бы называл шедеврами. Он их любил. Иногда я ловил себя на мысли, что он и ругался-то, может, цену набивая, чтобы, как все отцы, любя свое детище, тайно «прикарманить», оставить при себе для далеких, более понятливых потомков… Он был прав, неистовый художник. Он видел будущим. И не понимал, что мы просто не можем видеть, как он…...Выпадают разные неясные фотографии...Чей-то выроненный, потерянный альбом...

Но вот чья-то спина... снег? или пух разодранной подушки? Вспоминаются слова о птице Габис... её перья – страдания людей, которые она держит на собственном хилом тельце - лишь бы они не попадали простым людям. Перья иногда освещены холодным солнцем, и тогда они сияют, обретают все цвета радуги и люди тянутся за ними, приобрести себе немного счастья…...Мороз уже стал затягивать стекло другой фотографии. На ней полосы. Кто и как их изменит, чтобы они стали хотя бы простым морозным рисунком. Рисунок бы напоминал тёплый дом, и сладкий чай, и добрые звуки и лица...

...Вспомнилось лицо за стеклом такси. Это женщина-таксист, на своём автомобиле, она уезжала каждый день, раньше меня, и приезжала раньше. Её "цветное пёрышко" было похоже и на дом, и на обеденный стол. Будто бы однажды что-то произошло вокруг неё в мире и она оказалась на сиденье шофёра...

...Потерянное пёрышко... Оно ярко сверкает на солнце, продолжая вбирать в себя его цвета, становится кусочком янтаря, выплывает нам навстречу с пенистой волной. Кто-то его всегда поднимает, поворачиваясь к морю, благодарит его или молится. Мне видна только его спина. А глаза... – помнились еще издавна.

Геннадий МОНОГАЕВ

ДОЛЖОК

Есть на юге Казахстана город Джамбул. Это мой родной город. Я прожил в нём до сорока двух лет. Сейчас мне пятьдесят два. Вот уже десять лет я живу в Калининграде.

Я хотел бы рассказать об одном случае из моей жизни, в котором удивительным образом соприкоснулись оба этих города.

Году в 1990 тёплым осенним вечером я возвращался с работы домой на своей «Ниве».

Была суббота. Я ехал по родному городу и думал о том, что сейчас приеду домой, истоплю баньку, напарюсь, а потом устроюсь с пивом у телевизора. Дома меня ждали жена и четырёхлетний сынишка. А ещё они ждали завтрашнего дня, потому что по воскресеньям мы, как правило, выезжали на природу. Подумав об этом, я посмотрел на стрелку бензобака.

«Маловато, – мелькнуло в голове, – надо бы залить». Я решил проехать по улице, где на одном из перекрестков обычно стоял частный бензовоз или, как его все называли, «корова».

Это было не по пути к дому, но всё же ближе, чем до любой заправки на окраине города. К тому же в последнее время в городе постоянно ощущался дефицит бензина, и многие заправки частенько украшали надписи «бензина нет». Подъехав к нужному перекрестку, я не увидел там бензовоза: видимо, расхватали весь бензин на выходные и хозяин «коровы» уже сидел дома и подбивал барыши. Я остановился, раздумывая, где ещё можно заправиться. Шансов прокатать оставшийся в баке бензин было гораздо больше, чем его найти, и я решил ехать домой.

Город погружался в субботнюю вечернюю жизнь. Машин на улицах становилось всё меньше, и только такси сновали без устали, развозя людей по гостям да ресторанам. Свернув на улицу, ведущую в сторону дома, и проехав немного, я увидел у обочины «Жигули». Рядом стоял парень с ведёрком в руке. Завидев меня, он приподнял ведёрко и покачал им. Я понял и остановился.

– Не выручите? – подойдя, с ходу начал он. – Думал, «корова» здесь, дотянул сюда на последних каплях – и на тебе. Мне б до дома доехать, а?

Дом его, как выяснилось, был в тридцати километрах от города, так что бензина ему надо было литров пять. Из бака «Нивы» взять шлангом бензин не просто, а поскольку в моём случае его там было всего ничего, пришлось изрядно повозиться.

«Ну что ж, поездка на природу завтра отменяется, – думал я, ожидая, когда он зальёт бензин и вернёт мне мою воронку. – А жаль, погодка стоит чудная!»

– Спасибо большое, – сказал парень, возвращая мне воронку. – Сколько с меня?

– Нисколько. Просто когда такого же встретишь – не проезжай мимо, поделись. И ему скажи, чтобы так же делал. Глядишь, и покатится этот должок по свету.

С тех прошло семь лет. Я забыл об этом в общем-то незначительном эпизоде. Уже два года как я перебрался жить в Калининград, а точнее – в пригород. Кстати, переезжал я сюда с женой и сыном на той же «Ниве».

Как-то вечером, в конце марта, ехал я домой. Погодка была что надо – ветер со снегом!

В «Ниве» было тепло, урчала печка, негромко играл радиоприемник! Я уже ехал за городом, по трассе, как вдруг машина дернулась. Раз, другой, и тут же заглох мотор.

Я понял, что кончился бензин, и, накатом съехав на обочину, остановился. Включив аварийную сигнализацию, я стал соображать, что делать. «С канистрой возвращаться на заправку в город пешком? Нет, машину оставлять на трассе вечером рискованно». Решил попытать счастья на дороге. Я стоял под снегом, на ветру, держа в руке, как сигнал бедствия, пустую канистру. Мимо проезжали машины, в их тёплых салонах сидели люди, и им, наверное, не было никакого дела до моего пустого бака. Я уже порядком промок и замёрз, как вдруг какая-то машина остановилась, чуть не доезжая до меня. Из неё вышел мужчина, быстро подошёл ко мне и спросил:

– Шланг есть? – и, не дожидаясь ответа, добавил: – Давай в темпе, а то мы опаздываем!

Минут через пять я уже держал в руке канистру, в которой успокаивающе плескалось несколько литров спасительного бензина.

– Спасибо. Столько хватит? – спросил я, протягивая мужчине деньги.

– Не надо, – ответил он, направляясь к своей машине, – только, если встретишь такого же – не проезжай мимо, – и, уже садясь в машину, добавил: – И скажи тому, чтобы сделал так же!

Меня как током ударило! Я вспомнил тот случай! «Господи, – подумал я, – неужели?!»

Хлопнула дверца. Машина рванула, быстро удаляясь, а я стоял с канистрой в руке и чему-то улыбался.

Александр АНДРЕЕНКО

ГРОЗА НА СЕДЬМОМ НЕБЕ

После прогулки по смотровой площадке Башни запоминаешь мельчайшие подробности.

Причём не столько обстановки, сколько собственных ощущений. Высота обзора – более трёхсот метров. Как принято говорить, над уровнем моря. Хоть и далековато до моря-то. Ну не считать же таковым водохранилище! Облака – под ногами. Тучи – тоже. Но про тучи потом.

Весьма впечатляет милая деталька: выходя из лифта, едва не наступаешь на иллюминаторы в полу – такие прозрачные, что вроде бы и нету их. Видны легковушки у подножия – с десяток на ладошке разместится. На «провальное» место не вдруг отваживаешься ступить. Но любопытство – великая вещь. Сперва носочком деликатно постукиваешь, вроде первый ледок пробуешь. Потом, смелея, давишь основательнее. Наконец, вконец наглеешь и помещаешься туда всей тяжестью. Наглеешь-то наглеешь, но в груди так все и заходится: «А вдруг?!»* Сердце где-то в горле, как с горы на санках, хоть и стоишь неподвижно. Чуть спустя я видел ну очень солидных мужей, несколько подпрыгивающих. Насколько же богаче будут сенсорные воспоминания у них!

Когда вышагал два круга, началась гроза. Не зря же я про тучи говорил. Под ногами – дождь и молнии. Молнии и дождь. Грома не слышно. Из-за этого гроза неполноценная.

Игрушечная какая-то. А эмоции – сильные и незабываемые. Как если бы к тучам подошвами притянуло, а разряды и струи в обратную сторону идут. При этом тихо так, что глохнешь.

Сумрак то сгустится, то рассеется. Тогда Москва то вплотную подступит, то отпрыгнет при вспышке до горизонта. И резкость изображения меняется. Словно проявляющуюся фотографию наблюдаешь. Кстати, некстати ли вспомнилось, что потолок «кукурузника» не выше 250 метров. Выходит, сейчас он рокотал бы где-то под ногами.

Поезда электричек и метро смотрятся механическими блестящими змейками. Забавнее всего, что все их движения кажутся осмысленными.

На разных уровнях вращаются бронзовый, серебряный и золотой ресторанные залы.

Как не посидеть в каждом! Отсюда всё так непривычно, что даже знакомые и весьма крупные сооружения определяешь не сразу. Например, с павильонами и скульптурами ВДНХ некоторое просветление наступило лишь на третьем витке. По времени это больше трёх часов.

Уходить и хотелось: устал, проголодался, и не хотелось: когда-то вновь сюда попадёшь? Если попадёшь. Как при подъёме в лифте, так и при спуске, сильно давит в уши: за 10–12 секунд «проглатываются» 300 метров.

Уже в Калининграде догоняет страшная весть о трагедии на уникальной башне. Задним числом чувствую себя неуютно, вспоминая, что со взрывом на «Пушкинской» разминулся на полчаса, а через неделю после моего визита в Коломенский заповедник там повыворачивало (с корнем) деревья. Притягиваю, что ли, я несчастья? Ещё и коллеги поддевают: «В Баренцевом море, часом, не побывали?» Там-то я точно не был. А вот грозу на седьмом небе запомню надолго.

*) Это «вдруг» в «Ночном дозоре» и случилось.

Адель КИСЕЛЁВА

ДЕВЯТЫЙ ВАЛ

Летний день в небольшом курортном городке. Море, солнце, ветер… Волны с кружевными белыми гребнями яростно штурмуют берег. Никогда не устаю любоваться ими, когда они такие неистовые. Захотелось проверить, правда ли, что так называемый девятый вал самый мощный. Но то ли я выбрала для отсчета не ту волну, то ли это утверждение неверно, но девятая волна не была такой впечатляющей, как у Айвазовского.

Я долго стояла на берегу и старалась найти закономерность в бегущих волнах. Вдруг услышала позади: «Любуетесь панорамой?». Я не отнесла эту фразу к себе и продолжала смотреть на море. Мужчина остановился рядом и заглянул мне в лицо. Посмотрев в его сторону, я встретилась взглядом с весёлыми, слегка выцветшими голубыми глазами на загорелом лице.

Странное дело, взгляд этот показался мне знакомым. Стала припоминать: при каких же обстоятельствах мы встречались? Ощущение уверенности в этом было полным. Но пока копалась в лабиринтах памяти, мужчина представился: «Вадим. Из Москвы, приехал сюда отдыхать». Сразу вспомнилась очень давняя встреча, ещё до студенческих лет. Юношу звали Вадимом. У него были выразительные голубые глаза, а сам он напоминал скалу – такой силой веяло от его фигуры. Он был студентом Московского инженерно-физического института.

Ассоциация с той далекой встречей возникла, скорее всего, из-за имени. Мне тогда оно показалось очень мужским, звучало как-то по-особому твёрдо. Впоследствии этим именем я назвала своего сына.

И вот ещё один Вадим – на склоне лет. И почему мне так приятно произносить это имя?

И так легко и уютно быть рядом с ним… Я спросила, нравится ли ему его имя. Он ответил сразу, не задумываясь, что чертовски к нему привык. А я продолжала: знает ли он, что означает Вадим в переводе с древнерусского?

Оказалось, что не интересовался. Мы немного поговорили об именах, о погоде и как-то незаметно отправились бродить по самой кромке прибоя. Вадиму очень понравилось, что у него оказался тёзка в лице моего сына. А ещё он совершенно открыто заявил, что надеется на продолжение знакомства и его продолжительность. Мы гуляли до самого заката. В этот вечер он был необыкновенным: облака отливали золотыми и огненно-оранжевыми красками, море сияло перламутром. Когда солнце утонуло в волнах, отсветы заката ещё долго полыхали, окрашивая в необычайные тона горизонт. Пора было расставаться с Вадимом, но делать этого не хотелось.

Я заговорила об этом первая. Вадим возразил, что ещё не вечер и можно ещё где-то посидеть, попить кофейку, послушать музыку. Мы выбрали столик в самом людном кафе нашего городка. Его руки часто брали мою. Было очень тепло от этого его прикосновения.

Мы пили шампанское, он читал экспромты на тему только что отпылавшего заката. И это было великолепно, но мне было грустно. Предстояло расставание… Он проводил меня, а на следующий день мы гуляли по улицам областного центра, я показывала ему наши музеи, парки. Вечер провели в ресторане. Звучали испанские мелодии, и мне казалось, что мы давно знакомы, близки и совсем, совсем молоды. О времени забыли.

Домой возвращались далеко за полночь. Дорога пролетела, как одно мгновенье. Мы как сумасшедшие целовались на заднем сиденье такси. Вернулись полузабытые ощущения юности:

сердце билось в бешеном темпе, не хватало дыхания, горячие волны разливались по всем клеточкам тела. Мы парили, растворялись в этой волшебной ночи и, казалось, не ехали, а летели на совершенно немыслимых могучих крыльях.

Неужели возможны такие порывы, такие ощущения? Я не верила себе. Но, наверное, так и приходит счастье. Оно ворвалось ко мне со всей страстью молодости, оно смело все условности, все комплексы, все «ах, что будут говорить?!». Для меня существовал только он, мой Вадим! Несбывшаяся мечта юности обрела реальность. Не хотелось думать о близкой разлуке. Это был только курортный роман, к чему я относилась скептически. Но вот настал этот день. Он всё же настал.

Я не хотела провожать его, не хотела идти на последнюю встречу – и не пошла. Я сидела у себя. В окнах догорал закат. Я не плакала, я ни о чём не думала, я ничего не хотела представлять. Все померкло. Как жить дальше? Для чего? Зачем?.. Одно согревало душу: это было! Часы шли, я продолжала сидеть неподвижно в тёмной комнате. Мне не хотелось света.

Но вдруг звонок в дверь. «Кто же это может быть в такой час?» – с раздражением подумала я и пошла открывать.

На пороге стоял Вадим с чемоданом. Не сказал, а выдохнул: «Я к тебе. Навсегда. Не прогонишь?»

ЛУЧШЕ ГОР – ТОЛЬКО ГОРНЫЕ ЛЫЖИ

Моя подруга несколько лет подряд уговаривала меня поехать с ней в горы отдыхать.

Она фанат горнолыжного спорта, и, как только наступает зима, вся уже в предвкушении окунуться в зимнюю сказку, ощутить захватывающий дух полёт на горных лыжах с высоченного склона. Это предел её мечтаний… И вот свершилось. Уговорила. Недолгие, но тщательные сборы – и мы в горах.

Действительность превзошла все ожидания. Мы оказались в царстве зимнего волшебства!

Белого снега я здесь не увидела. Он был разноцветным. С приближением сумерек тени от гор ложились на него густой синей гуашью. А по утрам в лучах солнца оттенки нежно-розового с сиреневыми и оранжевыми бликами потрясают, возвращают в детство. На душе легко, и ощущение счастья захлестывает. Кажется, возможно всё, любое чудо.

Потихонечку я освоилась с обстановкой, привыкла к какому-то небывалому, молодому удальству, бесшабашности, растворёнными повсюду.

К горным лыжам я, конечно, отношения не имела. Весь мой горнолыжный опыт ограничивался воспоминаниями детства. Мой дед подарил мне – девятилетней девчонке – лыжи. Они были для взрослых: длинные и тяжёлые. Но радости моей не было предела. Я очень скоро убедилась в их преимуществе над лыжами детскими, которые были у друзей. Мои были очень устойчивые, и я вскоре полюбила спускаться на них с окрестных «лысых гор».

«Лысыми» их прозвали за то, что на их склонах не было ни одного деревца – так они были круты, хотя кругом был лес. Считалось особым шиком скатиться с них и не упасть.

Ах, как было страшно лететь вниз. Скорость была просто сверхъестественной.

Поначалу я закрывала глаза, чтобы преодолеть страх. Но потом он исчез, а ощущение блаженства, замирания сердца нравилось всё больше и больше.

Спускаться с «лысых гор» осмеливались не все. Многие просто наблюдали за смельчаками. Когда мой дедушка узнал, что я хожу кататься на «лысые горы», он отобрал у меня лыжи на целый месяц. И вот однажды я решила спуститься с гор на лыжах подруги. Лыжи были совсем другие, непривычно легкие и, как я их потом назвала, вертлявые.

Я упала, дыхание прервалось, от боли я потеряла сознание. Очнулась я через мгновение, но мне показалось, что прошла целая вечность. Дышать было больно, но я всё же дышала.

С того времени я больше никогда не спускалась с крутых гор, но лыжи продолжала любить и ходила на большие расстояния, участвовала в студенческих соревнованиях. Но как только встречался склон, я замирала и не могла сделать вниз ни шагу.

В один из дней отдыха моя приятельница предложила мне посмотреть на её трассу. Мы поднялись на фуникулёре. Подруга выглядела настоящей горнолыжницей в великолепном розовом костюме с белой пушистой меховой отделкой. Я похвалила её экипировку.

Вид с высоты был завораживающий. Снег сверкал и переливался на солнце. Деревья в густой бахроме инея напоминали ослепительных принцесс в одеждах, затканных серебром.

Пока я любовалась всей этой красотой, моя подруга быстро встала на лыжи, и, когда я посмотрела на трассу, то увидела маленький розовый шарик, вихрем летящий вниз по склону.

Я села на снег и закрыла глаза. Мне стало страшно. Так я просидела, пока не услышала рядом голос подруги. Я сказала, что не могу смотреть на это без содрогания, и уехала на базу.

За обедом подруга иронизировала по поводу моей чрезмерной чувствительности и так меня допекла своими насмешками, что на следующий день я решила всё же встать на горные лыжи, конечно, не без помощи инструктора. Он – немолодой, но ладно скроенный мужчина – толково, по-деловому объяснил, что такое горные лыжи, какое наслаждение владеть ими и какой это великолепный спорт и отдых. После небольшого тренировочного круга под наблюдением инструктора я более-менее поняла, как правильно двигаться на лыжах. Очень довольная собой, я вернулась в гостиницу. Подруге ничего не сказала: решила сделать ей сюрприз. Когда убедилась, что могу сносно двигаться на горных лыжах, отправилась на самый пологий склон. А моя подруга, как обычно, осваивала в это время свои сложные и высотные трассы. Так что мы друг другу не мешали.

Я встала на лыжи и осторожно стала спускаться. Склон был очень пологий, но я заметила, что скорость нарастала. Вдруг меня кто-то крепко обхватил за плечи, и мы помчались. Я не успела ничего сказать. Мне в ухо прошептали: «Не бойтесь, здесь не опасно».

Такая беспардонность мне не понравилась. Посмотрев вниз, я увидела впереди поворот на совсем другой склон. Во что бы то ни стало я решила остановиться и попробовала упасть. Не получилось. Мне сказали, чтобы не расслаблялась, и мы продолжали мчаться – уже по другому склону. Мой страх вдруг прошёл. Вспомнилось, как лихо я каталась в детстве с мальчишками в связке по четыре человека. Правда, эти спуски были очень и очень пологими. Даже если связка рассыпалась и кто-то падал, всем было весело. Я решила держаться достойно. Когда мы остановились, мой дерзкий спутник посмотрел на меня с такой обезоруживающей улыбкой, что мой гнев улетучился. Он объяснил, что наблюдал за мной и удивлялся моим детским санным развлечениям. А когда встретил на склоне, решил помочь преодолеть страх, почувствовать прелесть горных лыж. Его звали Андреем, он стал моим инструктором до конца отпуска.

Благодаря его смелому вмешательству в мои тренировки, горные лыжи стали моей любовью, моей болезнью, моим блаженством.

Андрей стал для меня другом на долгие годы, волшебником, открывшим мне ещё одну великолепную грань жизни.

А у горнолыжного спорта появилась ещё одна фанатка.

Анатолий МАРТЫНОВ

ТИШИНА И РАСКРЫТАЯ КНИГА

В Светлогорск меня пригласили друзья из клуба любителей поэзии. Было это несколько лет назад. Тогда в этом курортном городе, в Дом творчества проходили так называемые встречи с интересными людьми: поэтами, писателями, певцами, музыкантами... Встречи эти носили название “У камина”, хотя камина, как такового не было.

В тот день своё слово молвил Сэм Симкин, довольно известный в области поэт. Мы стояли в холле, где на стеллажах кого-то выставили. Мелькнула мысль: «Очередное дежурное мероприятие работников местного учреждения культуры”. Александр на какое-то время отошёл от меня, взял со стеллажа книгу и стал её перелистывать. Я открыл блокнот со стихами и бегло, но придирчиво просмотрел их. Скоро мне предстоит прочитать свои творения студийцам. Быстро отобрал четыре из них, в пятом засомневался. Даже мысль уколола: “А вдруг не поймут?” – Муки творчества? – услышал вдруг рядом незнакомый голос. Слегка повернув голову, увидел немолодого симпатичного мужчину среднего роста. Одет просто: чёрные, хорошо отглаженные брюки, коричневый свитер. Мужчина улыбался. Его улыбка вызывала симпатию и располагала к разговору.

– Сомневаюсь вот в одном стихотворении... Читать, не читать?..

– А-а, вы студиец, – догадался мужчина.

Кивком головы я подтвердил его догадку.

– А мне можно прочитать Ваше стихотворение? – мужчина смотрел на меня выжидающе и с любопытством.

– Да у меня почерк, понимаете, – промямлил я.

– Что, совсем плохой? Ну, тогда сами прочитайте. Я пойму.

Глаза незнакомца как будто повелевали. И я решился. Каким-то не своим, деревянным голосом прочитал ему стихотворение. Казалось, он долго молчал. И вдруг – улыбка. Мужчина улыбнулся так хорошо, как могут улыбаться лишь светлые люди. Не губами, не глазами, а – сердцем.

– Вы плохо читаете стихи, отвратительно, – сказал он, – а вот пишете...

Пауза небольшая, а напряжение во мне – в тысячу вольт!

– Хорошо пишете, даровито, – он протянул мне руку, – так что читайте смело. Успехов Вам.

Я с лёгким чувством пожал руку мужчины, и он ушёл.

И только скрип входной двери подтвердил, что разговор с незнакомцем – не выдумка.

– А ты, оказывается, знаком с большими людьми, – сказал Александр. Он подошёл незаметно. Я даже вздрогнул от неожиданности.

– С какими ещё большими людьми? – недоуменно переспросил я.

– Ну, ты, старик, даёшь! – Александр потащил меня к выставочному стеллажу, снял с него книгу. – Взгляни.

С обложки книги на меня смотрел человек, с которым я только что разговаривал.

Тёмноволосый, симпатичный. Умные глаза слегка прищурены. Он улыбался той самой улыбкой. Не губами, не глазами – сердцем.

Вечер. Я один в доме. Со мною лишь тишина мансарды и раскрытая книга Юрия Николаевича Куранова “Дело генерала Раевского”.

Я – ветер. Ветер осени. Ветер октября. Я слуга этого золотобородого пришельца.

Впрочем, ему только кажется, что я слуга.

Я – ветер. Недаром у людей есть такая поговорка: “Вольный как ветер”. Вот сейчас захочу и оборву все листья с клена. Они так близко – яркие, весёлые. А этот... Ишь ты! На кого он так уставился? Котёнок! Надо же, с листом играет. Смешной. Ну, дуну, взлохмачу, размету всю эту красоту. Котёнок убежит. И этот любопытный жёлтый с медным отливом лист будет плавать в чёрной луже. А жаль!

Ветер вздохнул. Немного поиграл с листом и котёнком, у которого коготки оказались очень острыми. И ему показалось, что они даже его поцарапали. Ветер взъерошил дымчатую шёрстку котёнка и почти бесшумно взлетел. Он полетел домой – к морю.

Господи, как болит голова! Принял таблетку темпалгина – не помогло. В последнее время такое бывает со мной всё чаще. Афган! Последствие контузии. А работать нужно. Завтра санэпидстанция будет проверять готовность помещений лицея к новому учебному году.

Рабочие столы я уже протёр, подмёл выложенные керамической плиткой полы и даже успел протереть их влажной тряпкой. А это добрые 80 квадратных метров с установленными на них станками и оборудованием для обработки янтаря. Я вылил мутную воду в раковину, отжал тряпку и присел передохнуть на ступеньку алюминиевой лестницы. Верхняя часть лестницы упиралась в край слухового окна. Окно было открыто, создавалось впечатление, что лестница упиралась не в край окна, а в небо.

Небо, так зачастую бывает в пору ранней осени, отливало мягкой элегической голубизной. На нём как приклеенное висело белопенное облако, укрывшее солнце. Я засмотрелся на облако. Оно меня немного отвлекло. Даже голова стала меньше болеть. А может, начало сказываться действие таблетки?

Я просидел так минут пять-семь и уже, было, хотел продолжить работу, как вдруг по ушам ударил знакомый голос. Голос? Гром среди ясного неба.

– Так вот, значит, как мы работаем!

Я вздрогнул и от неожиданности едва не свалился со ступеньки. В дверном проёме во всей своей красе и мощи застыла начальница лицея. Излишняя полнота нисколько не портила её, делала облик внушительным, заслуживающим доверия.

Лёгкое кремовое платье колыхалось на ней, как колокол во время боя. Это был явный признак тяжёлого настроения начальницы.

– Так вот, значит, как мы работаем! – повторила она. – А дома ты вкалываешь от души, каждую пылинку сдуваешь.

В ответ я пытался сказать, что уборка почти завершена, и, если бы не головная боль...

В её глазах вспыхнул никого не щадящий голубой огонь:

– Голова у него!.. Пустяки какие! Да у меня вся душа изболелась. Одна о лицее думаю.

Полчаса тебе на всё про всё даю.

Сильный стук дверью – и проём опустел.

Я хотел встать и закончить работу, но мое хотение так и заглохло в зародыше. Я продолжал сидеть в той же оцепенелой позе. Казалось, из меня ушли все мысли, кроме одной, воплотившейся в двух коротких словах: “Пустяки какие!” Евгений ЛУШЕВ

ЮЖАНКА

В сочинском санатории вспомнил о заказе – привезти маленькую пальму. Около спуска от жилых корпусов к морю по лестнице, а в ней больше 600 ступенек, видно много пальмочек, растущих из упавших с деревьев семян. Все они были красивы. Я выбрал одну из них.

Стройная, с ровными, правильной формы листочками, умытыми недавним дождиком, она привлекла внимание какой-то детской непосредственностью. Большинство её сверстниц всем своим видом показывало нежелание путешествовать на север, от тёплого моря к морю прохладному. Некоторые открыто не возражали, но, взглянув на взрослых, под которыми росли, смущенно отворачивались. Мол, разговор окончен, хотим остаться дома.

Моя избранница росла несколько вдалеке от других, у самой лестницы. Сильный порыв ветра, видимо, подхватил семечко в момент падения с материнского ствола. Чем-то она отличалась от ровесниц. Может быть, большей независимостью и решительностью. Поехать со мной она согласилась сразу, узнав, что жить будет в тёплой комнате, а ухаживать за ней будут дети: мальчик и девочка. Я предложил ей в дороге разместиться в половинке пластиковой бутылки. Она посмотрела на сосуд и не возразила.

Суковатой палкой, заменившей лопатку, я начал выкапывать красавицу бережно, чтобы не повредить корешки. По лестнице непрерывно сновали отдыхающие: вверх-вниз, вверх-вниз.

Рядом через каждые двадцать минут одновременно начинали движение по рельсам два фуникулера: один – вниз, другой – вверх. Многие отдыхающие игнорировали их, по нескольку раз в день одолевая более тысячи ступенек.

Пожилой мужчина, идущий по лестнице, спросил меня:

– Чем занимаетесь? Клад нашли?

Объяснил ему, что поручено привезти домой пальму.

– Зачем везти с собой? Это же большой труд и масса неудобств. Воспользуйтесь моим опытом. Посмотрите, – он показал на пальму. Концы длинных, широких изогнутых листьев её опускались почти до середины ствола, образуя большой шатёр. Ближе к вершине его свисала вниз похожая на виноградную огромная гроздь зелёных семян. – Нарвите их. – Он показал на семена. – Дома посадите в землю. У вас без хлопот вырастет пальма, похожая на эту.

– Заманчиво, – подумал я, поблагодарив за совет.

Уложив выкопанную красавицу вместе с землей и травой в приготовленную посуду, я направился к высокой пальме, грозди семян которой были крупнее, чем у соседних. Встав на бортик лестницы, я с трудом дотянулся до высоко висевших семян. Не успев сорвать ни одного, услышал со стороны лестницы:

– Чем вы там занимаетесь, молодой человек?

Обернувшись, увидел идущего ко мне русого бородача. Объяснил ему, что обещал привезти домой пальму. Выкопал одну, но мне посоветовали без хлопот в дороге привезти эти зелёные семена.

– Оставьте их висеть и зреть. Спуститесь на землю. Вот вам добрый совет. Видите, под стволом на земле много потемневших крупных продолговатых зёрен? Это давно опавшие семена. Оболочка их разрушена, почти вся сгнила. Их-то и надо брать. Они быстро взойдут.

Только поместите в землю сердечком вверх. А у зелёных оболочка толстая и твёрдая, потому их всходов придётся ждать долго.

Я поблагодарил за совет и стал собирать семена с тёмной оболочкой. Не успел заполнить и треть пластикового пакетика, как вновь услышал обращённый ко мне вопрос:

– Что вы ищете на земле? Потеряли что-нибудь?

– Нет. Собираю семена.

Обернулся. На меня с интересом смотрела молодая, симпатичная блондинка. Я рассказал ей о поручении и о полученных советах. Она весело рассмеялась и произнесла:

– Напрасный труд. Здесь отдыхайте и ни о чём другом не думайте. Приедете домой – купите финики. Плоды съешьте, а косточки посадите в горшочек с землёй. Вырастут красивые пальмы. А сейчас – к морю. К морю пойдёмте.

Я поблагодарил её. Она улыбнулась, помахала рукой и стала быстро спускаться. Я ринулся вслед, но сразу опомнился и вернулся. Наполнил пакетик семенами. Отнёс его и пальмочку на лоджию моей комнаты. Поставил их в затенённый угол, а сам заторопился к морю… Прошло несколько лет. Южанка чувствует себя прекрасно, хорошо растёт, радуя детей и взрослых. У моих знакомых из семян с тёмной оболочкой ростки проклюнулись, взошли, листочки распускаются. Теперь при встречах только и разговоров, что о развитии юных пальмочек. При этом лица светлеют. Какая-то детская улыбка озаряет их. О маленьком, недавно начавшем тянуться к небу и солнцу растеньице, они увлеченно рассказывают по нескольку минут… Я слушаю, радуюсь вместе с ними и тоже улыбаюсь. Растите, малыши! На радость людям!

ЧТО ТЫ СМОТРИШЬ?

Сын утром собрался на работу и одетый ждал в прихожей жену. Отец, выйдя из комнаты, поздоровался и смотрит на сына.

Отец не успел ответить. Память высветила картину молодости. Он задавал тот же вопрос тёще, когда та смотрела на него, уходящего на службу:

Она, бывало, улыбнётся смущённо, промолчит или скажет:

И лишь сегодня понял, что тёще, как и ему теперь, не хватало общения с дочерью и зятем. Они, молодые, утром уходили, а возвратившись вечером, были заняты собой и детьми.

Уделить время постаревшим родителям, поговорить с ними частенько забывали. Так было с ним. Видимо, так теперь с сыном.

В АВТОБУСЕ

Автобус переполнен. Многие пассажиры стоят. Освобождающиеся места мгновенно занимают молодые люди: они заметно проворнее. Кондуктор натолкнулась в проходе на невысокого, сухощавого, прилично одетого пожилого человека и спросила:

– Почему, дедуля, стоите?

– Молодые ещё не все сели, – ответил тот слабым с хрипотцой голосом.

Но услышали, видимо, все. В салоне сразу стало тихо, как будто шум, говор выключили. Двое парней и девушка, сидящие около деда, встали и направились к выходу.

ЛИСТОПАД

Иду по аллее старого парка. На уровне глаз – стволы деревьев. Кроны – выше.

Солнечно, тепло, тихо. Вдруг… Не услышал, не увидел – почувствовал: что-то произошло!

Поднял голову. Впереди медленно падали листья. Посмотрел в стороны, назад – всюду одно и то же. Зыбкий, с солнечными блестками нижний край листопада был ещё высоко. Казалось, вокруг меня неторопливо опускается театральный занавес, сотканный из сотен, тысяч, миллионов разноцветных листьев. Вот он неслышно коснулся земли и мягко, удобно лёг на неё, образуя красочный ковёр, становящийся всё пышнее… Я уже внутри многоцветного шатра, пронизанного лучами солнца. Воздух в нём высвечен солнечными бликами, которые мелькают на опадающих листьях. Они не спеша плавали в воздухе, постепенно опускаясь.

В окраске листьев – ничего тёмного. Только яркие, весёлые, праздничные цвета.

Некоторые слегка притушены. Жёлтые, с красноватым оттенком, как у апельсина; блестящежёлтые, как покрытые золотом; жёлто-белые, как жемчужные; прозрачно-жёлтые, напоминающие янтарь, иные сохранили зелёный цвет в основании листа, а середина и особенно вершина выглядят окрашенными охрой. Все вместе они создавали удивительную по красоте, невиданную мной ранее гамму красок.

Листья напоминали порой миниатюрные лодочки. Они качались, как на волнах. Другие планировали, часто меняя направление. Третьи в движении были похожи на качели. Некоторые медленно вращались. Листья будто играли, участвуя в весёлом воздушном хороводе.

В какой-то момент послышались звуки, напоминающие звон маленьких хрустальных колокольчиков. Это разговаривали листья, покидая высоту.

Я стоял, заворожённый феерией красок и движений. Какая сценография! Какая грация!

Какие краски! Переполненный новым для меня ощущением абсолютного счастья, я улыбался.

Приоткрылось ещё одно проявление красоты природы.

С пригорка за пределами парка увидел, как лёгкое дуновение колыхнуло кроны высоких деревьев. Листья посыпались вновь. Спасибо природе за красоту, за минуты нежданного счастья.

ГОЛУБОЕ НЕБО

Солнце, одолев зенит, покатилось вниз. Зной отступал. Они были вдвоём на пустынном, песчаном берегу океана. Ни людей, ни птиц. Тишина. Океан отдыхал. Его тихое, ритмичное дыхание успокаивало, убаюкивало. Набегала длинная, почти беззвучная приливная волна – вдох. Медленно отступала она с лёгким шорохом песка – выдох. И снова неторопливый вдох, выдох.

Они, кажется, обо всём переговорили, всё выяснили. Но ручей разговора не иссякал. Поток подхватывал новый камешек и катил его, пока не укладывал в ямку, тут же увлекая другой… – Серёженька, взгляни. Как красивы облака на фоне голубого неба! Не туда, ты вверх, на небо посмотри.

– Ты смешной. Небо над нами.

– Поленька, всё видимое над землей пространство и есть небо. Хочешь правдивую сказку о нём?

– Я готова слушать тебя, умный мой, хоть до вечера. Когда ты рассказываешь, становишься другим: взрослее, серьёзнее. И я думаю: вот таким он будет лет через несколько.

Но будет ли тогда любить меня? – Сергей наклонился, поцеловал её в правую щечку, шутливо чмокнул в кончик носа и заверил:

– Всегда. Слушай. Откуда возникло это белоснежное облачко, слегка затенённое снизу?

Из охлаждённого водяного пара. И осадки из него.

– Серёженька, я же это в школе учила.

– А голубой цвет неба из-за озона, озонового слоя на высоте 20 – 25 километров.

Космонавты рассказывают, что наша планета из космоса выглядит голубоватой красавицей.

– Значит за голубизну неба надо благодарить озон?

– И не только за это. Он задерживает часть ультрафиолетовой радиации солнца. Этим сохраняет жизнь на земле. Он же не дает охладиться земле, поглощая её инфракрасное излучение.

– Спасибо озону. Но мне хочется, чтобы было просто голубое небо. Не надо про озон.

Небо всегда было голубым. И пусть всегда будет. И при наших детях. Как это прекрасно.

Голубое небо! – Она умоляюще посмотрела на Сергея. Словно от него зависело, каким быть небу. Сергей недоумевал:

– Что с ней? – Он долго успокаивал, отвлекал её. Она говорила с ним, отвечала на его ласки. Но оставалась задумчивой, несколько отчужденной. Сергей не находил повода для этого.

Но постепенно у него появилось ощущение важности происходившего, какой-то тревоги. Будто от решения этого зависит многое в их будущей жизни… Тёплые лучи утреннего солнца разбудили Сергея. Пели откуда-то появившиеся птицы.

Воздух был прозрачен и чист: стали отчетливо видны даже мелкие расщелины на склоне далекой горы. Он наклонился к Поле и прикоснулся губами к её лицу. Открыв глаза, она негромко, почти шепотом спросила:

– Голубое, голубое! – прошептал Сергей. Глаза её засияли. Лицо озарила улыбка. Она обвила его шею руками… Над ними простирался купол голубого, безоблачного неба.

Юлия ЧЕКМУРИНА

НЕ У КАЖДОГО ЖЕНА МАРЬЯ, А КОМУ БОГ ПОСЛАЛ

Плакать, жалеть себя и детей, перебирать воспоминания Мария запретила себе сразу, или почти сразу после несчастья – внезапного и оттого ещё более страшного и непереносимого. Не было больше ни родных, ни дома, ни сада с любимым маминым кустом сирени – не было ничего. И они пошли: от деревни к деревне в поисках крова, работы, милости – горького своего счастья, уповая на Господа и на добрых людей. Она уже научилась не опуская глаз говорить эту фразу: «Погорельцы мы. Помогите ради Христа...». Люди помогали. Кто чем.

Жаркая летняя пора отошла. Истаяла и тихая осень. И стало ещё тяжелей и тоскливей, когда зарядили дожди, размочившие, расслякотившие дороги, когда задули сильные ветры и потянули за собой вереницу холодных, жестоких для бездомных дней. В конце осени им неожиданно повезло. Их взяли в семью – на время, пока не поднимется занемогшая хозяйка.

Мария бралась за любую работу: дома, в поле, в хлеву. Но через несколько дней, когда больной стало лучше и когда добрая бабушка Марфа начала латать большую старую сумку с двумя ручками-петлями, чтобы удобно было носить за спиной, Мария поняла, что пора уходить.

Надвигалась зима. Снега ещё не было, но с каждым днём становилось холодней, и всё тревожней с каждым днём становилось в душе Марии. Бабушка Марфа подарила ей на прощанье старенькую, но ещё крепкую шаль, заштопанную всего в двух-трёх местах, и тёплые носки детям. «Так вот что она вязала! – подумала Мария, и глазам её стало горячо от подступивших слёз. – И ей ведь несладко в жизни было, но как же, как это у неё на всех любви хватает?! И почему так добры старые люди?».

Дорога теперь не отпускала Марию надолго. Обойдя все ближайшие деревни, она отважилась идти в дальние. Конечно, и там, разорённые гражданской войной, люди жили бедно, но заходить ещё и ещё раз в одни и те же дома Марии было уже невмоготу. Случалось, им попадались попутчики, случалось, их даже подвозили, но чаще они шли одни. Анютку Мария обычно несла на руках или на плечах, а Лёньке, старшему, больше приходилось идти самому.

Переходы становились всё тяжелее, а неприкаянное их одиночество – всё более безнадёжным.

Она не плакала, гнала невесёлые думы и берегла и лелеяла в сердце всё ещё теплящийся огонёк надежды: «Вот побьют всех бандитов, вернётся Гриша, и всё будет как прежде. Вернулся бы, а там уж...»

Но однажды жестокое отчаяние помутило её разум. В пути их застигла буря, и пришлось пережидать её в стогу сена. Утром второго дня в котомке лежали два сухаря, ломоть хлеба и одна сморщенная печёная картофелина. Мария разломила ]хлеб пополам и одну часть убрала.

Остальное поделила между детьми. Она смотрела, как они едят, и со страхом думала о том, что, если не утихнет ветер и им придётся провести здесь ещё день, у детей не будет сил идти дальше.

Но после полудня ветер стал ослабевать, и Мария решила идти. Укутав Лёньку по самые глаза в подаренную бабой Марфой шаль, Мария взяла на руки дочку и шагнула в замёрзшее, такое унылое, такое бесконечное поле. За ним будет река, а там – меньше дня пути до большого села.

Если идти ходко.

Они шли медленно. То, что осталось от обуви, уже не спасало её израненных ног ни от холода, ни от острых, закаменевших на холоде комьев земли. Но мучительней всего была тревога за детей. Они стали тихими, безразлично-покорными, с печальными, почти неземными глазами. «Они не выдержат! Они не вынесут!» – иногда с ужасом думала она, но тут же гнала эти мысли, не позволяя им завладеть сердцем. Она бы отдала им всё, отдала бы свою силу и выносливость, если бы знала, как это сделать.

Наконец показался берег реки, поросший ивняком. «Там и отдохнём, – подумала Мария. –Уже немного осталось». И вот тут, когда усадила детей, укрыв их от ветра, когда отдала им оставшийся хлеб, сказав: «Ешьте помаленьку, не торопитесь», когда, не в силах смотреть на еду, шагнула к реке, вот тут-то и накрыло её бешеное, дикое отчаяние. Налетело внезапно, свело судорогами всё внутри и горячим туманом разлилось в голове… Она разбила ногой ещё не крепкий лёд. Кончить разом! Миг – и конец всему! Лунка становилась больше, нога скользнула в обжигающую воду, в лицо полетели брызги. «Что это я, что это?! А ребята?!» Мария застонала и повернулась к берегу. «Господи, прости! Господи, помилуй!» – прижимая руки к груди, с запоздалым страхом шептала на ходу Мария. И вдруг она резко остановилась, покачнулась и упала на колени. Перед глазами поплыли цветные пятна, закружились, замелькали яркими звёздами в стремительном водовороте.

– Мама! – окликнула Анюта.

Мария не услышала. Она стала одной из звёзд, мчащихся по спирали огромной воронки в чёрно-лиловую бездну. Ушли мысли, ушла боль из измученного тела... вот только этот свет...

такой плотный и душный, что трудно дышать...

– Мама! – закричал Ленька, и подбежал, и стал тормошить мать, испугавшись её остановившихся глаз. – Ты что, мама, ты что?



Pages:   || 2 | 3 | 4 |


Похожие работы:

«ВЕДОМОСТИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА ТАТАРСТАНА №6 июнь (I часть) 2013 ОФИЦИАЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН Казань 2013 1 ВЕДОМОСТИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА ТАТАРСТАНА: Официальное издание Государственного Совета Республики Татарстан Формат 60х841/16. Тираж 95 экз. © Государственный Совет Республики Татарстан, 2013 г. 2 Содержание I ЗАКОНЫ РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН 856. Закон Республики Татарстан Об исполнении бюджета Республики Татарстан за 2012 год I ЗАКОНЫ РЕСПУБЛИКИ...»

«Новая Женевская учебная БИБЛИЯ Синодальный перевод Hnssler-Verlag 1998 г. Новаґ Женевскаґ учебнаґ Библиґ New Geneva Study Bible™ Copyright © 1995 by Foundation for Reformation Английское издание под общей редакцией Р. Ґ. Спраула Русское издание под общей редакцией Цорна В. А. Переводчики: Александров А. П., Ґарельский Д. А., Ґиселев А. М., Майданович Е. Л., Медвидь Р., Сергеев В. С. Редакторы: Аликова Е. В., Власенко В. И., Дорофеева Л. В., Ґарманов Е. А., Новомирова В. В., Попова Т. Д.,...»

«Приложение 1 к приказу №22/2 от 05.04.2013г. Обеспечение образовательного процесса учебной и учебно-методической литературой по заявленны м к лицензированию образовательны м программам. № Уровень, ступень Автор, название, место издания, Колич Число п/п образования, вид издательство, год издания ество обучающи образовательной учебной и учебно-методической экзем хся, программы (основная/ литературы. пляро воспитанн дополнительная), в иков, направление подготовки, одновреме специальность,...»

«Пауло Коэльо Книга воина света Пролог Ученик не бывает выше своего учителя; но, и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его. Лука, VI:40 - К востоку от деревни, на берегу моря стоит исполинский храм с множеством колоколов, - промолвила женщина. Мальчик заметил, что она облачена в необычные одежды, а на голове у нее покрывало. Он никогда не встречал ее прежде. - Видишь? - продолжала она. - Ты пойдешь туда и расскажешь обо всем, что найдешь там. Мальчик, очарованный ее красотой,...»

«Александр Владимирович Мазин Язычник Язычник: АСТ, Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2008 ISBN 978-5-17-055152-1, 978-5-9725-1412-0 Аннотация Кто он, внебрачный сын великого Святослава, язычник-братоубийца, силой захвативший великокняжий престол? Кто он, Владимир Красное Солнышко, положивший начало страшным княжьим усобицам, муж многих жен, правивший Русью долгих тридцать семь лет? Кто он, равный апостолам креститель Руси святой князь Владимир, заложивший фундамент будущей великой державы?...»

«Издание Челябинской региональной общественной организации В защиту озера Увильды 22 февраля 2012 № 3 (79) www.uvildinka74.ru С днем защитника Отечества! Гражданская защита - стр.2 Рыболовный съезд – стр.3 23 февраля мы традиционно празднуем День После распада СССР Встреча в Карабаше – стр.3 защитника Отечества, один из важнейших празд- праздник не исчез, и его Телепрограмма 27 февраля - 4 марта - стр. ников в календаре россиян. по-прежнему отмечают не только в России, но и в При- Лунный...»

«Я силы беру у Вогульской земли. Как дуб начинается с жёлудя, река — с родника, так человек — с любви к месту, где посчастливилось родиться, где мы впервые вкусили сладость бытия Д. А. Красноперов Вступление Издание книги осуществлено при финансировании ООО Еврохим — Усольский калийный комбинат, Генерального директора ООО КПП Эверест Баринова Первые люди появились здесь еще во времена палеоВ.М., Ошиткова В.Н. лита — в каменный век. Река давала рыбу и была отличВыражаем благодарность всем...»

«В течение первых трех лет жизни у ребенка самый высокий потенциал к обучению. Поэтому не ждите. Версия для пап ! * Масару Ибука После трех уже поздно Каждая мама желает видеть своего ребенка смышленым и творческим, открытым и уверенным в себе. Но, к сожалению, не каждая знает, как поспособствовать бережному развитию интеллекта своего малыша. Книга Масару Ибуки После трех уже поздно рассказывает о необходимости и важности раннего развития детей. Ведь первые три года жизни — неповторимый период в...»

«УТВЕРЖДЕН ЖТЯИ.00035-01 90 01 ЖТЯИ.00035-01 90 01-ЛУ Общее описание ЖТЯИ.00035-01 90 01. КриптоПро УЦ. Общее описание. АННОТАЦИЯ Настоящий документ содержит описание программно-аппаратного комплекса Удостоверяющий Центр КриптоПро УЦ (ПАК КриптоПро УЦ), обеспечивающего реализацию целевых функций удостоверяющего центра как организации. Приведено назначение, характеристики, структура и функции компонентов подсистемы, а также сведения о принципах построения и функционирования ПАК КриптоПро УЦ на...»

«№ 16 декабрь 2011 Корпоративное издание ООО Пермская финансово-производственная группа Уважаемые коллеги, работники ПФПГ Холдинга! Завершается 2011 год, насыщенный очень важными событиями и для Пермского края, и для страны в целом. Мы хорошо потрудились в уходящем году, и, как всегда, перед нами стоит много новых важных и сложных задач. И при этом я имею все основания быть уверенным в успехе нашего общего дела! От всей души поздравляю Вас с наступающим Новым годом и светлым праздником Рождества...»

«В. М. МАНЬКО, Д. А. ДЕВРИШОВ ВЕТЕРИНАРНАЯ ИММУНОЛОГИЯ Фундаментальные основы Учебник Рекомендовано Учебно-методическим объединением (УМО) высших учебных заведений Российской Федерации по образованию в области зоотехнии и ветеринарии Издательство Агровет Москва 2011 УДК 612.083 (075.8) ББК 28.074я73 К55 Рецензенты: Федоров Юрий Николаевич, доктор биол. наук, профессор, член-корр. РАСХН, зам. директора ВНИТИБП. Макаров Владимир Владимирович, доктор биол. наук, профессор, зав. кафедрой...»

«ФГБОУ ВПО Самарская ГСХА Положение о деятельности Издание 2013-10 СМК 04-20-2013 Лист 1 из 20 УТВЕРЖДАЮ Ректор академии _А.М. Петров _201_ г. ПРАВИЛА ВНУТРЕННЕГО РАСПОРЯДКА В СТУДЕНЧЕСКОМ ОБЩЕЖИТИИ (рассмотрено на заседании Ученого совета академии – протокол № от _20года) Учт.экз.№ Кинель 2013 ФГБОУ ВПО Самарская ГСХА Положение о деятельности Издание 2013- СМК 04-20- Лист 2 из Содержание 1 Назначение.. 2 Область применения.. 3 Нормативные ссылки.. 4 Обозначения и сокращения.. 5 Организация...»

«цевала на столе в купальнике. На шею я повязала платочек с надписью мир на разных языках: я привезла его из Москвы. После вечера, естественно, разразился скандал, состоялось заседание обкома, где студентов ругали за тему вечера и пошлые танцы на столе. Впрочем. никто, по-моему не пострадал. А некоторые молодые преподаватели и аспиранты стали поглядывать на нас с интересом. Вообще-то удивительное место — Ленинградский университет. Как будто там стены хранят некий вольнолюбивый дух! [Там же]...»

«СКОРБЬ И ЦЕРКОВЬ. ЧАК СМИТ Испытает ли Церковь великую скорбь последних времен? Содержание Вступление Две скорби Семьдесят седьмин Восхищение Церкви Книга Откровение Удерживающая сила Трубы Первое воскресение Бодрствуйте и будьте готовы Время конца Подготовка. Ибо тогда будет великая скорбь, который не было от начала мира доныне, и не будет (Матфея 24:21), Сказал Иисус в ответ на вопрос: Какой признак Твоего пришествия и кончины века? Вступление Можете ли вы представить себе...»

«БИБЛИОТЕКА JAUNA KRTBA Всё про PVN 2014 Всё про НДС 2014 НОВЫЙ ЗАКОН НОВЫЕ ПРАВИЛА НОВАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ НОВЫЙ ПОРЯДОК PVN 2014 WWW.PVN.LV Всё о НДС 2014 www.pvn.lv Перед вами второе издание книги “Всё о НДС 2014” в серии Библиотека NEXIA INTERNATIONAL. В книге вы найдете аналитический обзор нововведений в законе о НДС. Этому посвящен первый раздел книги. Во втором разделе книги приводится текст закона НДС, с включенными комментариями, уточнениями и текстом правил КМ № 40 о применении норм закона, а...»

«Российская академия наук Паразитологическое общество при Российской академии наук Зоологический институт Российской академии наук Санкт-Петербургский Научный центр Российской академии наук Санкт-Петербургский Государственный университет Российский Фонд фундаментальных исследований Федеральное агентство по науке и инновациям РФ Материалы IV Всероссийского Съезда Паразитологического общества при Российской академии наук ПАРАЗИТОЛОГИЯ В XXI ВЕКЕ – ПРОБЛЕМЫ, МЕТОДЫ, РЕШЕНИЯ  Том 1...»

«2 СОДЕРЖАНИЕ ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1. 1.1. Определение 1.2. Нормативные документы для разработки ООП 1.3. Общая характеристика вузовской основной образовательной программы. 5 1.3.1. Миссия, цели и задачи ООП ВПО 1.3.2. Срок освоения ООП ВПО 1.3.3. Трудоемкость ООП ВПО 1.4. Требования к абитуриенту ХАРАКТЕРИСТИКА ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ 2. ВЫПУСКНИКА ВУЗА 2.1. Область профессиональной деятельности выпускника 2.2. Объекты профессиональной деятельности выпускника 2.3. Виды и задачи...»

«Периодическая отчетность Пособие 1 для управляющих объектами СОДЕРЖАНИЕ Платформа периодической отчетности Первый цикл периодической отчетности Ожидаемые результаты Вопросник по составлению периодического отчета Функции и сферы ответственности Раздел I Раздел II Процедура заполнения вопросника Доступ к вопроснику Язык Элементы интерфейса онлайнового вопросника Начальная страница Страница отчета Структура Раздела II Важные моменты, которые следует учесть Сохранение информации Серийные объекты...»

«Антология советской фантастики //Молодая гвардия, Москва, 1968 FB2: Talisto, 07.12.2008, version 1.0 UUID: 2249C5-830E-5543-9986-1E5A-6745-554E8F PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Дмитрий Биленкин Илья Варшавский Ариадна Громова Север Гансовский Анатолий Днепров Лазарь Лагин Генрих Альтов Кирилл Булычев Владимир Григорьев Антология советской фантастики - (Библиотека современной фантастики #15) Библиотека современной фантастики. Том 15. Содержание: СКРЕЩИВАЯ ШПАГИ Илья Варшавский. Тревожных...»

«СтАринные и редкие книги, грАвюры, фотогрАфии Аукцион № 23 (72) 17 Апреля 2014 на обложке: библиотека джорджа Пибоди (США). Библиотека Джорджа Пибоди расположена в одном из кампусов университета Джонса Хопкинса в Балтиморе, штат Мэриленд (США). Задуманная как храм книги, библиотека выполнена в неогреческом стиле по проекту архитектора Эдмунда Линда на средства мецената Джорджа Пибоди. Она была открыта для всех желающих в 1878 г. Ее фонды насчитывают более 300 тысяч книг XVIII – XX вв., а также...»














 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.