WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Городские окраины Барнаул 2008 1 ББК 84 (2Рос-Рус) 6-4 К 665 Автор благодарит Александра Алексеевича Душкина, Председателя правления ДНТ “Благодатное” за помощь в ...»

-- [ Страница 1 ] --

Владимир КОРЖОВ

Городские

окраины

Барнаул 2008

1

ББК 84 (2Рос-Рус) 6-4

К 665

Автор благодарит

Александра Алексеевича Душкина,

Председателя правления ДНТ “Благодатное”

за помощь в издании этой книги.

Коржов В.М.

К 665 Городские окраины.

Барнаул: 2008. - 240 с.

С В.М. Коржов, 2008 2

РОДНАЯ СТОРОНА

Большой интерес, особенно у жителей Барнаула, вызвала книга Владимира Коржова “Повествование о городских окраинах”, изданная в 2004 году. И вот, спустя три года, новая книга – “Городские окраины”, в неё вошли упомянутое выше “Повествование…” (дополненное и переработанное автором), и его продолжение – “Жители городских окраин”.

Книга интересна обилием не выдуманных, взятых из жизни деталей, проникнута лиризмом настолько глубоко, что проза в ней нередко перемежается стихами. Владимир Коржов прошёл по грани, где проза, поэзия и краеведение дополняют друг друга, и это слияние жанров, вне всякого сомнения, является – находкой.

Писатель с предельной искренностью рассказывает о своём детстве и юности, перенося читателя в далёкие пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века. Он с болью в сердце рассказывает о своей малой родине, об улочках и переулочках, сбегающих от Ленинского проспекта к берегам Оби, о своих друзьях и соседях… Он говорит: “Мы были дети улиц, реки и Старого базара”. Если Барнаул-река, вернее Барнаулка, как её именуют горожане, была “поилицей и кормилицей” (в ней водилось много рыбы, водой из речки поливали огороды), то “главным кормильцем” оставался Старый базар. Об этом Владимир Коржов написал, не лишённые юмора стихи:

Был на базаре магазин, Где торговали только рыбой.

Там возлежал, как господин, Осётр сверкающею глыбой.

Селёдка в бочках, как народ В час пик в автобусах теснилась.

Кета с горбушею лоснилась Средь рыб различнейших пород.

Увы, тот магазин снесли.

Куда-то рыбу увезли.

Осталось лишь виденье детства… С базаром жил я по соседству.

И чем дальше идёшь по страницам книги, тем глубже погружаешься в годы детства, отрочества и юности, сопереживая автору и его героям: парню с надломленной судьбой – Витьке Чечину, артистичному пляжному воришке – Валерке Петрову, простым и бесхитростным – братьям Власкиным, драчливому голубятнику – Володе Бондаренко… Хочется вместе с героями книги пройтись вверх по Оби под быстрокрылыми парусами на самодельной яхте “Мечта” или вместе с водолазами погрузиться на речное дно… А ещё после прочтения книги возникает желание – просто прогуляться по тем улицам, на которых жил автор.

О чём бы ни говорил Владимир Коржов – ему веришь! Его слова высвечивают лучшие качества русского характера: доброту, совестливость, гостеприимство… А этих непреходящих человеческих ценностей порой так не хватает нам в суете быстротечных дней.




Закрывая последнюю страницу “Городских окраин”, написанную чистым, хорошим языком, читатели, вне всякого сомнения, почерпнут для себя много нового. Ведь с такой любовью говорить о городе и его приреченских жителях может только человек над чьей малой родиной – “…крест сияет резной…”, человек, который верит в будущее родной стороны.

Марк Юдалевич

ПОВЕСТВОВАНИЕ

О ГОРОДСКИХ ОКРАИНАХ

Барнаул начинается от речного берега, а далее уходит в степные просторы. Художественно-публицистическую повесть, состоящую из лирических очерков, я назвал “Повествование о городских окраинах”. Это мои воспоминания детства, отрочества, юности. Воспоминания о тех улицах, местах, переулках, где родились я и мои друзья детства, мои родители, родители моих друзей и знакомых, которые поделились со мной своими чувствами и мыслями. Большое спасибо им за это!

МЕЖДУ ОБЬЮ И БАРНАУЛКОЙ

Улицы моего детства и юности - Приречная, Чехова, Луговая, Мало-Тобольская, начало улиц Максима Горького и Промышленной - этаким закутком-местечком расположились между полноводной Обью и быстротечной Барнаулкой.

На улицах добротные частные дома соседствовали с жэковскими более-менее крепкими, сносными на вид домами полубарачного, а то и барачного типа, зачастую еще дореволюционной постройки. Нравы на наших улицах были патриархальными: ценились уважение к старшим, опека над младшими, зачастую не в лучшую сторону, и крылатый девиз “Один за всех – все за одного!” Поэтому в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые годы с чеховскими хулиганами (нас так называли по центральной улице) считались – кто-то уважал, а кто-то побаивался...

На Приречной улице, которая вытянутой подковой шла вдоль левого берега Барнаулки от ул. М. Горького до Ленинского проспекта, номера домов были только четными. Я с родителями жил в одноэтажном доме по адресу: Приречная, 18, на углу, на повороте улицы, в семи метрах от Барнаулки и в 500 метрах от Оби. До революции Приречная называлась 1-й Луговой, Чехова - 2-й Луговой, Максима Горького – Мостовым переулком, а Промышленная – Набережной. Дом был на двух хозяев. Одну половину, казённую, принадлежавшую ЖЭКО, занимала наша семья, её в году, (две комнаты и сени) выделили моему отцу, инвалиду Великой Отечественной войны. В другой половине – частной, жила семья моего молочного брата Славы Данкова. Почему молочного? Да потому, что мы с ним родились в одном году, и когда одна из наших мам уходила на работу, то вторая кормила грудью двоих малышей – и наоборот. Мы со Славой перестукивались через стенку, а приставив кружки к стене, – переговаривались. История нашего дома такова: его незадолго до Октябрьской революции срубили из сосновых бревен в селе Рассказихе два брата и, сплавив вниз по Оби, поставили сруб у Барнаулки. Братья сгинули во время сталинских репрессий – ни имён, ни фамилий… Я не знаю, у кого купила свою половину дома семья Данковых – то ли у одного из братьев, то ли у ЖКО. В нашей половине дома до Великой Отечественной и во время войны жил священник. Дом моего детства и юности снесли в середине восьмидесятых – во время строительства речного вокзала. На его месте разбили газон, и цветник, огороженный полуметровым бордюром из силикатного кирпича, где мы частенько сиживали с друзьями, вспоминая былые дни… В девяностые годы запустение чёрным крылом накрыло и газон и цветник. Без хозяйского пригляда погибли не то только цветы, но даже две белоствольные берёзы, посаженные нашими руками. Растут лишь неприхотливые клёны, да влаголюбивый тальник, сбегающий по бетонному ограждению к Барнаулке.





Получается, что стихи дополняют прозу, а проза переходит в стихи и повествование продолжается...

Мы со Славой по наивности считали, что священник, живший в нашем доме, в конце войны таинственно и незаметно исчезнувший, где-то зарыл клад. Мы, глупые, думали: раз священник – значит, богат. Когда копали огород, рыли погреб или траншеи под водопровод, в душе надеялись найти заветную “кубышку”.

Сознаюсь, уверовав в клад, копали в подполе, искали на чердаке.

О каждом доме на наших улицах можно поведать житейскую историю или рассказ, не буду отвлекаться, но скажу, что в соседнем доме во время его сноса на чердаке нашли таки клад, но он, увы, состоял из бумажных денег, имевших хождение во время гражданской войны на Алтае.

Зимой Барнаулка белой лентой вилась под окнами, с темными, незамерзающими пятнами полыней и промоин. Над ними в морозные дни поднимался и струился вдоль берега густой пар, оседавший курчавистым, серебристым куржаком на ветвях тальников, тополей и кленов. На ровных ледяных плесовых площадках расчищали снег, сооружали каток и катались по зеленоватому льду на коньках, прикрученных к валенкам веревками или сыромятными ремнями.

Скользили, а после заточки и резали звонкий лед лезвия “снегурочек”, “ласточек”, “дутышей”, прикрученных сыромятными ремнями к валенкам, “полуканад” и “канад” на ботинках. Речной лёд постепенно сменяли городские катки, где на смену клюшкам, вырезанным из веток черемухи и клена, пришли настоящие – для игры в хоккей с мячом и шайбой.

В то время почти не было снегоуборочных машин, а густые снегопады шли по несколько дней, ночей, а то и недель, и пешеходы, как снеговики, ходили по проезжей части дороги...

Снег за город вывозили гужевым транспортом - на розвальнях.

На сани сверху устанавливался метровой, а то и полутораметровой высоты короб из досок, чтобы побольше вошло снега и он не высыпался по дороге. Снег возили мимо наших домов за устье Барнаулки и там, на полуострове Отдыха вываливали в причудливые кучи. Он там по весне потихоньку истаивал, чистый, не присыпанный солью, как в более поздние годы.

На повороте дороги мы цеплялись сзади за снежный короб и потихоньку ехали, а нам казалось – мчались, на коньках и коротких лыжах, а то и на подшитых валенках, стараясь встать на полозья, хотя встать на них было непросто – мешал короб. Топали заиндевелые лошадки. Извозчики, если злые, норовили нас огреть бичом, а добрые садили рядом с собой на розвальни и довозили до места свалки (не совсем бескорыстно – давали в руки лопаты и мы им помогали сваливать и счищать снег с саней).

Затем дружно ставили короб на место и с гиканьем, то в горку, то под горку, мигом доезжали до родных улиц.

В конце марта начале апреля во время обильного таяния снегов множество ручьев и речушек мутными потоками вливались в Барнаулку, поднимали воду, и она, бушуя, с большой скоростью текла к Оби, сметая на своем пути все с берегов. По бурной реке плыли: из леса – поваленные деревья, валежины, ветки; с Булыгинского кладбища из обвалившихся порушенных могил – оградки, кресты, гробы; с тарной базы, с улицы Правый берег пруда – бочки, ящики, бревна, плахи и дощечки; со спичечной фабрики – осиновые и березовые чурки, обрезки чурок, поленья, фанера, кора, щепа... В общем, по реке плыло все, что могло плыть, все, что она, ненасытная, сметала на своем пути.

В это время, на протяжении десяти-двенадцати дней, пока плыли дрова, мы их ловили баграми, состязаясь в ловкости и выносливости, порой с риском для жизни, часами просиживали на берегу Барнаулки. Багор (подобие гарпуна) представлял собой короткий полутораметровый хорошо оструганный сосновый или берёзовый шест, примерно такой же, как черенок лопаты, желательно без сучков. На одном конце его просверливалось отверстие, от которого шёл жёлоб, куда вставлялась и жёстко фиксировалась проволокой десятисантиметровая пика из прочной стали.

Она затачивалась под четырёхгранник до остроты змеиного жала, на гранях острия которой зубилом выбивались насечки, как на рыболовном крючке. На другом конце шеста крепился капроновый шнур длиной десять-пятнадцать метров, и вывязывалась петля для надевания на кисть руки.

Течением дрова прибивало с середины реки к заплоту. Главное было – вовремя заметить, что плывёт – доска, бочка, чурка, бревно или ящик, определить на каком расстоянии трофей будет проходить от берега и точно с силой метнуть багор, чтобы не промахнуться, а если промахнулся, быстренько при помощи шнура выбрать его из воды, и, пробежав несколько метров, повторить бросок. Попасть нужно было только в передний или задний край доски или бревна, но не дай Бог – в центр! Тогда загарпуненный предмет разворачивало не вдоль, а поперёк стремительного течения, и оно могло, если багор не выскочит, утащить добытчика в воду – и случалось, утаскивало… Однажды в пасмурный день дрова плыли плохо. По дощатому заплоту, что укреплял берег, мы прохаживались втроём: Юрка Батуев, Петька Судаков и я. Ловили баграми изредка проплывавшие клёпки от бочек и мелкие дощечки от тарных ящиков.

Попутал меня черт взять двухметровый багор без шнура у Петьки Судакова, его не бросишь в плывущий предмет, бить приходилось, наклоняясь, с руки, что весьма неудобно. Я пытался поймать им дощечку, семеня по краю заплота, и так-то неширокому, сантиметров сорок, не больше, споткнулся и кувыркнулся в воду.

Быстрое течение подхватило и понесло меня. В минуты опасности время ускоряет свой ход, мозг работает удивительно ясно и четко, анализируя ситуацию на подсознательном уровне. Пока плыл метров пять-семь, покачиваясь на волнах, я понял, что на полутораметровый заплот мне не вылезти – не даст течение, а до противоположного полого берега, в ледяной воде, в сапогах и намокшей одежде, вряд ли доплыть... На мое счастье, на небольшом повороте из воды выступала свая от старого заплота, наклоненная в сторону потока, я за нее ухватился – течение меня развернуло и прибило к заплоту, имевшему в этом месте укос, повторяющий контур берега, там была спокойная вода. Ноги коснулись Жилой дом – Чехова, 19. Сейчас Старообрядческая церковь.

дна. Пацаны уже убежали за подмогой. Два брата-уркагана Рудик и Гарик Кулаковы (раньше служили на флоте) метрах в десяти ниже по течению, в трусах и тельняшках, с веревкой в руках, изготовились нырять за мной. Я их вижу – они меня нет. Зову на помощь, стараясь перекричать шум воды, ибо сам, окоченев, в мокрой тяжелой одежде (одна фуфайка чего стоила), пальцами цепляясь за щели между досками заплота, не могу взобраться наверх. Наконец, друзья, бегавшие от пролета к пролету, увидели, где я нахожусь, и Рудик с Гариком, подхватив за руки, вытащили меня из воды. Господь помог, я даже не простыл, отделавшись тремя днями домашнего ареста… На углу Приречной стоит двухэтажный дом (Чехова, 19) из красного массивного кирпича, построенный в 1908 году. В этом купеческом доме, по словам старожилов, до революции находился публичный дом. Даже в описываемое мной время – комнатёнки были маленькими, узкими, как пеналы, по 7-10 кв. метров (внутренняя перепланировка не проводилась), в них ютились семьи из трехчетырех человек... Рядом раскинулось двухэтажное здание гостиницы “Дом крестьянина”, построенное на восемь лет ранее, в нем и до революции располагался торговый и заезжий дом. В гостинице жили не только приезжающие в город сельчане, но и командированный люд со всей необъятной страны, артисты цирка “Шапито”, например, приезжали каждое лето. Со многими из них я и мои друзья были знакомы, они нас пропускали бесплатно на цирковые представления, а мы их водили на реку и показывали заветные места, где можно было на реке хорошо отдохнуть и порыбачить.

Цирк обычно располагался у Старого базара, у Ленинского проспекта, между ул. Мало-Тобольской и Льва Толстого.

Жили в гостинице и азиаты, что бойко торговали фруктами на рынке. Что греха таить, если они вовремя не перегружали экзотические фрукты из машин на склад, оставляя их на ночь без охраны, то мы тайком, набивали полные пазухи яблоками, грушами, виноградом, и на родных огородах, восполняли недостаток витаминов в наших организмах.

Сейчас в бывшем “Доме крестьянина” (Чехова, 17) находится дневной стационар № 4 Краевого психоневрологического диспансера и кафедра психиатрии и наркологии, а в 19-м доме, где был публичный дом (о, превратности судьбы, повороты жизни!), Чехова, 17. Бывший “Дом крестьянина”.

открыта Древле-православная поморская церковь. Так и хочется вслед за телеведущим ОРТ воскликнуть: “Однако!..” Далее по нечётной стороне улицы шли два жилых дома – Чехова, 15 и 13, возведены в 1912 году. В настоящее время на их месте Барнаульский район водных путей и судоходства (Техучасток) построил новое административное здание-особняк, ибо их старое одноэтажное на улице Чехова, 5 совсем обветшало. Напротив “Дома крестьянина” стоял, украшая улицу, дом под № 14 купца Астафьева – памятник деревянного зодчества с резными узорами по карнизам, с ажурными теремками, устремленными в небо (типа ресторана “Русский чай”). Его постигла судьба многих зданий Центрального района - в конце семидесятых жилой дом раскатали на бревна. Бревна сруба пометили, и куда-то увезли. Я думал они пропали навсегда. Но в 1988 году сруб нашли и перевезли на улицу Анатолия, 102, (при ответственном секретаре краевой писательской организации Владимире Свинцове), где с тех пор здание близкое мне с детства стоит, отреставрированное и преображённое, но узнаваемое. В нём находится Дом писателей.

Жилой дом на Чехова, 14 и Дом писателя – ул. Анатолия, 102.

До революции на ул. Чехова, 14 был трактир, представляете, комплекс для увеселений – заезжий и публичный дома напротив. Гуляй, братва, от рубля и выше! И гуляли: толстосумы-купцы, чиновники, заводчане, капитаны пароходов, шкипера и иная публика...

“Гуливанили” и позднее во времена моего детства во всю ширь русской души. Летом в оградах собирались большие застолья:

родня, друзья, соседи... Столы, конечно, не ломились от яств и разнообразной выпивки – пили в основном водку, самогонку и бражку... Веселились, пели песни, играла гармошка, плясали до упаду – люди были дружны и независимы, хотя над ними висели и давили на плечи “измы” (социализм, коммунизм), но не было третьего “изма” – окаянного рыночного российского капитализма, согнувшего ныне простых людей в три погибели...

Я не могу не вспомнить наших соседей, друзей отца, в прошлом фронтовиков, родителей моих закадычных дружков. Разве забыть всегда подтянутого, в тёмно-синей форме, потомственного речника Владимира Ивановича Стоилова, и его занимательные рассказы (жаль не записывал!..) о реке и Барнаульском пароходстве. Отец Владимира Ивановича ходил ещё на судах именитой судовладельцы Евдокии Мельниковой.

Вижу, как идет с работы по улице высоченный здоровяк дядя Коля Мещеряков. Он работал в школе завхозом, а выдавал себя за преподавателя истории. Отчасти это было правдой, иногда он замещал заболевшего учителя, неплохо справляясь с обязанностями историка, действительно зная предмет весьма прилично.

Дядя Коля постоянно ходил с коричневой балеткой, в ней лежали бутылочка водки, стопка, краюха хлеба и несколько луковиц.

После работы джентльменским набором он угощал всех соседей, встречавшихся на пути: будь то мой отец, или его тезка, блатной и драчливый дядя Миша Алексеев по прозвищу Баламут, или пожарный дядя Вася Хмелевский, в подпитии кричавший на всю улицу: “У меня все есть: куры, гуси, утки, красавица дочь Надежда и умный сын Валента! (Валерка он уже не выговаривал). Я пан – и точка”. Дядя Коля не обходил стороной даже набожного, непьющего Андрея Ивановича Бондаренко, с коим можно было поговорить о Боге.

Над улицей Чехова возвышалось и возвышается, напоминая плывущий фрегат с вымпелом на мачте-башне (на вымпеле выБольница водников.

резано: 1915 год), здание Линейной больницы работников водного транспорта, построенное значительно раньше, чем указано на вымпеле, в конце XIX века. В этом особняке в те далекие годы вначале находилась гостиница “Ялта” К. А. Людькова, а затем английская торговая фирма по экспорту шерсти, сливочного масла, сыра и многих других продуктов производства нашего края. Водную больницу перевели в старинный особняк в 1928 году, а впервые она была открыта в Бобровском затоне в 1923-м и состояла из поликлиники и стационара на три койки.

Первым главным врачом больницы Водников был потомственный дворянин Николай Павлович Сокол-Черниловский, (поляк по национальности), репрессирован в 1937 году.

В том же году главным врачом назначили Семена Николаевича Демидова, впоследствии участника Великой Отечественной войны, орденоносца, Заслуженного врача РСФСР, покинул свой пост, в связи с уходом на пенсию в 1968 году, а больницу возглавил его ученик, врач-хирург, выпускник АГМИ Евгений Иванович Синкин. Кстати, Демидов был приятелем моего отца (оба фронтовики), Синкин – нашим соседом. Во время их работы больница расширилась вдвое, благодаря пристройкам, сохраняющим архитектурный ансамбль здания, реконструирована согласно современным требованиям. С 1995 года главным врачом больницы, именуемой ныне Федеральное Государственное Учреждение “Сибирский окружной медицинский центр Росздрава”, работает Светлана Яковлевна Сальникова (заслуженный врач России с 2003 г.). Хотя, в народе и обиходе больницу называют по-прежнему – больницей водников.

Пишу я эти строки о том времени, о наших улицах и думаю:

послевоенная разруха, бедность, куда ни кинь взор – кругом блатяки, шпана, почти через одного судимые, а с законом в неладах уж точно были, если не все – то многие. И, несмотря на это, а может именно поэтому, дали наши улицы достойных и уважаемых людей: журналиста и поэта Евгения Каширского, фотокорреспондента Евгения Логвинова, певицу Наталью Логвинову, футболиста-форварда Владимира Крушнякова, главного прокурора края Юрия Параскуна, главного инженера Красноярской ГРЭС Валерия Волкова, зам. председателя Центрального исполкома г. Барнаула Владимира Юхтанова, ветерана спецслужб Владимира Стремилова... Не буду продолжать список, чтобы не упрекнули в местечковости, – просто заложен в жителях Барнаула, Алтайского края, да и всей страны, положительный заряд добра, чувства долга, ответственности перед временем и пред собой.

Вплотную к водной больнице стоял хлебозавод № 3 (ныне Нирвана-клуб, индийский ресторан). В воздухе у завода витали запахи опары, масла и поджаристого хлеба. А какие вкусные булочки, расстегаи и прочую сдобу выпекали в его цехах!.. Сердобольные пышногрудые тетеньки в белых робах угощали булочками проголодавшихся пацанов поздним вечером, затемно подавая их нам с пылу с жару из рук в руки через решетчатые окна.

Напротив больницы за техучастком (ул. М. Горького, 4) находилась Барнаульская сплавная контора, расположенная в одноэтажном здании, срубленном из мореных бревен, – простояло около века, с тридцатых годов, и еще столько же простоит... В нем сейчас размещается служба охраны Управления Федерального казначейства по Алтайскому краю. На мой детский взгляд главным богатством сплавной конторы, кроме леса и филиалов в г.

Бийске и р. п. Тальменка, а также леспромхозов в селах Рассказиха и Иня, была библиотека, занимающая две большие комнаты.

Если разнообразные запахи хлебозавода действовали на желудок, вызывая аппетит, то еле уловимый, ни с чем не сравнимый дух старых бесценных книг еще довоенных изданий тревожили душу и будоражили ум... Я мог часами листать книги и перелистывать журналы, выбирая, что взять почитать сейчас, а что оставить на потом. Благо было из чего выбирать! На стеллажах, на книжных полках жили по соседству отечественные и зарубежные классики и лучшие представители приключенческой и научнофантастической литературы. Мои глаза разбегались, и дрожали руки, бравшие за корешок тома Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Стивенсона, Майна Рида, Александра Дюма, Жюля Верна, Джека Лондона, Конан Дойла, Александра Беляева, Александра Грина...

Книги уводили меня в бесконечную, светлую даль – из придуманного мира порой не хотелось возвращаться в свою реальность.

Это была моя вторая библиотека, после школьной. В них, я записался в первом классе.

Когда в 1964 году закрыли сплавную контору и библиотеку, то я сильно переживал, несмотря на то, что был записан еще в двух библиотеках, ведь эта библиотека у реки была своя, родная, а потеря близких друзей переносится вдвойне тяжелей.

ОТ БАЛИНДЕРА ДО “СПИЧКИ”

В послевоенные пятидесятые годы уже прошлого века по Оби, тогда еще полноводной, широкой-преширокой, круглое лето сплавляли лес. Катера-плотоводы неспешно, по-черепашьи, тянули на буксире сосновые, березовые и осиновые бревна, собранные в кошель, от Камышинки, Калиновки, Рассказихи, Бобровки к Барнаулу.

В районе города по берегам Оби стояло около десятка запаней, некоторые из них находились недалеко от нашего дома, и я их хорошо помню, ведь в детстве мы, приреченская ребятня, проводили на бревнах много времени. Одна из запаней находилась в тупике ковша речпорта, другая – напротив, на Оби, ниже устья Барнаулки, на том месте, где возвышается, сияя окнами-иллюминаторами центральная спасательная станция, ныне поисково-спасательный отряд “Акватория” управления по обеспечению мероприятий в области ГО ЧС и пожарной безопасности, и раскинулся Водно-моторный клуб “Нептун”. А самая большая запань подковой располагалась на Балиндере, чуть выше переулка Сплавного, за водной станцией ДСО “Труд”, в просторечии изза плавательного бассейна именуемой “купалкой”, под горой, перед краевой ВДНХ – район речного вокзала.

В ковше речпорта бревна из запани поднимали подъемными кранами, грузили на железнодорожные составы и по улице Промышленной по одноколейке везли на железнодорожную станцию, а затем транзитом в другие регионы нашей страны. На запани ниже устья Барнаулки бревна складировали на берегу в огромные штабеля, сушили, а затем увозили на лесовозах. Рабочие, стоя по колено в воде, тяжёлыми баграми подтягивали бревна к берегу. Стягивали их в пучок штук по пять-семь с двух сторон цепями.

Затем по бревенчатым сланям, полого уходящим в воду, связку бревен вытаскивали на сушу, на крупных лошадях-тяжеловозах под улюлюканье, свист и мат верховых. А дальше по другим сланям, круто уходящим вверх, не останавливаясь, с разгона, закатывали бревна в большие штабеля.

Ох уж эти запани на берегах Оби, сколько переживаний доставляли они нашим родителям! Мы день-деньской проводили у реки. Запань манила, притягивала. От нее исходило необъяснимое таинство. Бревна, местами покрытые буроватым и зеленоватым мхом, слизью, илом, вкусно пахли смолой, пузырящейся под жгучим июльским солнцем. В прогалинах-окнах между связками бревен кругами ходила вода, казалось, она дышала, постанывала и смотрела на нас, особенно по утрам, когда над Обью колыхался туман, а мы рыбачили на запани, где уловисто клевали чебак, подъязок, сорожка, язь, окунь и стерлядь...

Когда нам было по пятнадцать-семнадцать лет, и мы уже ходили на танцы и дружили с девочками, все равно, как в детстве, забредали на запань в ковше. Иногда перед посещением кинотеатра, за час-полтора до киносеанса, в чистой одежде, в белых рубашках, в хорошо отглаженных узких брюках, в остроносых туфлях, и, бесшабашные, повинуясь какому-то наитию, порыву, без причин начинали гонять друг друга по бревнам до тех пор, пока кто-нибудь не падал в воду. Бежать нужно было быстро, стремительно перескакивая с бревна на бревно, слегка касаясь незакрепленных хлыстов ногами, бежать так, чтобы бревно не успевало под весом человека уйти под воду, ступать так, чтобы не поскользнуться. От одного увязанного плотика до другого расстояние составляло до десяти метров. Упавший в воду в мокрой одежде преследовал остальных, уже забыв об осторожности, пока и они не принимали водную купель. Потом мы выжимали и сушили одежду, горевали о пропавших билетах в кино и выясняли, кто первый затеял глупую игру.

Ловкость, приобретенная во время опасных игр, однажды пригодилась мне, когда семилетняя девочка упала в прогалину между бревен, а поблизости, кроме меня и девчонки чуть постарше, то ли сестры, то ли подружки тонущей, никого не было. Девочка растерялась, руками хваталась за мелкие, не скрепленные в плотик бревна, они скользили, переворачивались, расходились в стороны. До нее от берега было метров пятнадцать. Я схватил валявшуюся поблизости палку и помчался к тонущей, сокращая расстояние, по шатким, несвязанным бревнам, стараясь не оступиться и не провалиться. Добежав до девочки, я распластался на бревнах, подал бедолажке палку, она в нее вцепилась мертвой хваткой, и я, чертыхаясь, вытащил пострадавшую на прочные, связанные между собой бревна. Мало-помалу девчонки оправились от испуга, я их отругал от души, и мы разошлись левыми бортами, как катера на реке, каждый в свою сторону.

Итак, я уже упоминал выше, что на Балиндере находилась самая большая запань, из которой бревна поднимали на берег электрическими лебедками (раньше паровыми одноцилиндровыми машинами) и на лентах транспортеров. На берегу стояли два цеха, сколоченные из горбылистых плах, с крышей, покрытой толью, и пилорама, где бревна пилили на брусья и доски. Весь берег был усыпан опилками, корой, обрезками досок, щепой. Вспоминаешь прошлое – и рождаются стихи.

От Балиндера до спичфабрики по улице Большой Олонской была проложена узкоколейка. По ней шустро бегал, громыхая на стыках рельс, маленький паровозик “Кукушка”, похожий на Конька-Горбунка, на его лбу горела бронзовая звезда, и бронзой сверкали поручни на кабине машиниста. Паровозик издавал звонкие прерывистые гудки: “Ку-ку, ку-ку...” Он выбрасывал из ноздрей струйки белого пара и, как большой, сноровисто тянул за собой от четырех до шести платформ, груженных пиломатериалами и бревнами.

Для нас, пацанов, было большой удачей уцепиться и влезть на последнюю платформу, когда на ней не было рабочего, который бы нас непременно прогнал, и с ветерком доехать до спичечной фабрики, созданной в 1941 году в цехах лесопильного завода.

Мимо проплывали жилые деревянные одноэтажные и двухэтажные дома. У переулка Базарного, на углу, а иногда и у Водной больницы, стоял местный дурачок Проня, его грудь, от плеч до пояса, как чешуя брони, украшали медали и всевозможные значки. Проня часами находился у колонки и всем желающим наливал в ведра воду, пока его от колонки не уводили родственники, он заискивающе смотрел в глаза, мычал что-то слюнявым ртом, протягивал худую, как у ребенка, руку и просил за работу значок, покачивая головой. Если ему давали новый значок, то от радости его морщинистое лицо расплывалось в улыбке, он хлопал себя ладонями по бедрам и приплясывал. Безобидный Проня беззаботно смеялся и махал нам вслед рукой.

И в противоположность доброму Проне бродил по нашим улицам и Старому базару злой дурак Федя по кличке Финский Нож – здоровый мужик в кирзовых сапогах, черном плаще, с хмурым затравленным взглядом и с большущими оттопыренными губами. Пацаны постарше, скорые на ногу, брали грех на душу и порой дразнили его: “Телячьи губы – финский нож, телячьи губы – рублик хошь!..” Федя свирепел, хватал с земли камень и бежал вдогонку за ними, но стоило им остановиться и показать лезвие ножа, как он начинал трястись, хныкать и плакать... Говорят, да он и сам в минуты просветления рассказывал, как бандиты на его глазах, когда он был маленький, зарезали родителей. Если Федю не обижали, то и он никого не трогал. Однажды Федя подошел сзади, напугав нас, погладил по голове и пошел своей дорогой...

где стояло украшенное куполами здание Государственного архива Алтайского края, до 30-х годов - Знаменская церковь, заложенная на месте деревянной в башенка. В этом доме, памятнике деревянного зодчества, до революции находилась гостиница “Империал”, Гостиница “Империал”.

а в гражданскую войну штаб красного командира Мамонтова. Словно злой рок постиг реставрированные в 90-е годы гостиницу “Империал” (cм. здесь фото) и стоящее по соседству трехэтажное кирпичное здание, где в 50-е годы размещалась совпартшкола. Гостиница “Империал” сгорела 5 декабря 1997 года, а здание по адресу: Малая Олонская, 21 (налоговая инспекция Центрального района) в результате взрыва в котельной загорелось 27 ноября 2002 года и частично выгорело до третьего этажа, до крыши...

Напротив – от приземистого дома из красного кирпича, магазина по продаже керосина, – змеился длинный хвост очереди.

Очередь была отнюдь не за керосином. Керосина хватало. Очередь стояла за денатуратом, синюхой, синьком, за “коньяком лорда – две кости и морда”, – так мужики метко и уважительно звали денатурат за крепость, забористость, дешевизну. На этикетке бутылки, почти как на пиратском “Веселом Роджере”, красовался череп с двумя скрещенными костями, а под ними вилась надпись: “Яд – пить нельзя!” Но всё равно пили много!

Через Барнаулку был переброшен железный пешеходный мост с деревянным настилом, за ним раскинулся Старый рынок (Центральный) с косыми ларьками, с корпусами, выкрашенными в зеленый цвет, с рядами дощатых прилавков.

Паровозик катил дальше. По левую сторону от колеи на пересечении улицы Мамонтова и извилистой, круто уходящей в гору улицы Гуляева (дореволюционное название улиц – Ивановский лог и Подгорная) взору открывалось в обрамлении кленового сквера бревенчатое двухэтажное здание начальной школы № 5 – в ней я учился...

Первый день занятий. Знакомство со школой, как мне его забыть?! Почему-то ни отец, ни мать не могли проводить меня в школу. С букетом цветов пошел я один, перешел мостик на Старом базаре через Барнаулку, Мало Олонскую улицу, а ноги тяжелеют, наливаются свинцовой тяжестью, дошел до Большой Олонской, а дальше все, не могу – не идут ноги... Детей провожают родители, ведут веселых за руку в школу, а я иду один – брошенка, да и только! Встал у здания архива, бывшей церкви, и горько-горько плачу навзрыд. Подходит ко мне женщина с двумя мальчиками, как позже выяснилось, мама моих одноклассников Миши и Володи Бояркиных, и спрашивает: “Ты почто плачешь, заблудился что ли?” - Нет! - отвечаю я, – дорогу знаю, обидно, что меня не провожают родители...

- Ничего, не расстраивайся, ты будешь моим третьим сыночком, пошли с нами, – улыбнулась она и взяла меня за руку...

В ограде школы на втором этаже бревенчатого дома, в маленькой квартирке, сверкающей чистотой, жила моя первая учительница Ксения Ивановна Лучшева, уже в то время седая пожилая женщина. В Первую мировую войну она восемнадцатилетней девушкой приехала со Ставрополья в Барнаул. Ох, гоняла и шпыняла она нас, нерадивых, за провинности и шалости; била линейкой по рукам, могла сухонькой ручкой, согнутым указательным пальцем, так долбануть по голове, что звенело в ушах. Ксения Ивановна была очень нервной, но отходчивой, будучи одинокой, она по очереди приводила четверых-пятерых мальчишек и девчонок из нашего класса в свою светелку и проводила с ними дополнительные занятия. Еще любила она ходить по домам, интересуясь, в каких условиях живут ее подопечные, посудачить с родителями за чашкой чая.

Совсем старенькая, с лицом, изрезанным паутиной морщин и морщинок, с трясущимися руками, Ксения Ивановна до 1980 года около кинотеатра “Россия» торговала в киоске “Союзпечать”. Подойдешь иногда к ней, накупив побольше газет и журналов, и долго-долго стоишь, вспоминая первые дни и годы учебы. Ксения Ивановна в возрасте 88 лет умерла на улице около своего киоска...

Кстати, в начальной школе № 5, в двадцатые годы, учились не у кого-либо, а именно у Ксении Ивановны, известные писатели Марк Юдалевич и Пётр Бородкин. Жили они неподалёку. Марк Юдалевич на Большой Олонской, а Пётр Бородкин на Малой Змиевской улице.

Будто проклятие легло на улицы у начала горы, составляющих ядро дореволюционного Барнаула, даже в пятидесятые-шестидесятые годы к ним не приживались новые названия. К улице Мамонтова привыкли, Подгорной почти не звали, а вот улицу Гуляева по старинке именовали Ивановским логом, улицу Ф. Колядо – Косым взвозом, улицу Гвардейскую – Малой Змиевской, а улицу Аванесова – Большой Змиевской...

Зимой с макушки горы, по крутому и длинному Ивановскому логу, мы на санках, самокатах, а отчаюги – на лыжах, мчались во всю Ивановскую, снег и ветер выхлёстывал нам глаза. Неслись мимо заиндевелого сквера до улицы Большой Олонской, еле успевая затормозить, чтобы не врезаться в заборы и здание архива.

Воспоминания и одноколейка ведут дальше... Вот виднеется за зеленым забором крутая деревянная лестница с бесчисленным количеством ступенек, ведущая на краевую ВДНХ. Перед забором, перед будочкой кассы, стоит красивый дом с узорьем по дереву – аптека № 3. В этом доме в середине XIX века проездом останавливался и жил великий русский писатель Ф. М. Достоевский.

На выставку мы пробирались со стороны Ивановского лога, через хитрую лазейку в заборе, или со стороны Оби. О, как я любил с высоты птичьего полета смотреть на желтую ленту Барнаулки, на родные улицы: Приречную, Чехова, Луговую… На Водную больницу, на Дом крестьянина, на свой дом с голубыми ставнями, выглядевший, пожалуй, чуть побольше спичечного коробка.

После второго посещения Барнаула Никитой Сергеевичем Хрущевым в 1961 году убрали полотно узкоколейки, заасфальтировали окрестные улицы, мощенные булыжником, деревянную лестницу на ВДНХ заменили – новой железобетонной, канул в лету Балиндер...

А в восьмидесятые годы при строительстве речного вокзала и моста через Обь укоротили Большую Олонскую, Малую Олонскую, Мамонтова; стесали Косой взвоз, Малую и Большую Змиевские улицы. Снесли мой дом на Приречной...

Но пока жив я и живы мои друзья, нас сквозь пространство и время мчит на последней платформе паровозик “Кукушка”, мчит от Балиндера до “спички” по улицам – спутникам моего босоногого детства.

ОТ ЭЛЕВАТОРА ДО УСТЬЯ

Своенравная Барнаулка обладала капризным характером, и при впадении в величавую Обь, она то подмывала, то заносила песком правый, а чаще всего левый берег, перемещая вместе с водой большие массы песка, которые за устьем образовывали на Оби мели, косы и осередки...

Еще до революции, в 1909 году, производились работы по углублению и расчистке дна Оби у пристаней по левому берегу.

Работали землечерпалки “Сибирская У-1” и “Сибирская У-2”.

В тридцатые годы напротив улиц Пушкина, Гоголя, Короленко, Никитина, напротив элеватора, построенного в 1938 году (на месте раструсной мукомольной мельницы и лесопильного завода братьев Козловых), вырос остров. Как растут острова? Да очень просто! Вовремя не убрали, не размыли песчаную отмель осередЗемлечерпальная машина “Землесос-717”.

ка, на него попали ветки и семена тальников, тополей и других деревьев - и образовался остров. Он год за годом мужал, прирастал с приверха* и с ухвостья** песком, илом – становился все больше и больше, деревья росли, как в сказке, не по дням, а по часам.

В начале пятидесятых открыли городской пляж на острове, и назвали его остров Отдыха. А уж коли Барнаульское пароходство, и пристань находились на углу улиц Пушкина и Промышленной (дореволюционное название – Набережная), было принято решение соорудить гавань речпорта и технического участка речных путей. Земснаряды намыли на левом берегу дамбу, а остров Отдыха превратился в полуостров.

Будучи пацаном восьми-десяти лет, я помню, как во второй половине пятидесятых укрепляли и расширяли дамбу, чтобы она противостояла наводнениям и течению бурной Барнаулки. Техника отсутствовала. Гравий и гранитный булыжник возили на лошадях и ссыпали на фашины, связанные из тальника.

Время шло. И к середине шестидесятых это уже была улица Берег Дамбы, где располагались жилые дома мастерские техучастка, лодочный причал № 1, сейчас Водно-моторный клуб “Нептун”.

* Приверх – верхняя по течению часть острова.

** Ухвостье – нижняя по течению часть острова.

В тупике ковша речпорта находился грузовой участок. От него проложили по Промышленной улице одноколейку, и по ней во времена моего детства и юности в сторону железнодорожной станции паровозы вели составы с бревнами, пиломатериалом, углем, песком, щебенкой, перегруженными с барж, да мало ли с чем, всего не перечислишь – ведь до перестройки водный транспорт считался самым дешевым в стране.

В пятидесятые годы за забором грузового участка, на углу Чехова и Промышленной, стояли огромные цистерны с патокой. За мизерную цену (а иногда нам, пацанам, бесплатно), наливали ее в бидоны, темную, густую, пахучую, напоминавшую мед. И мы, кряхтя от натуги, тащили бидоны домой. Патока шла в хозяйстве на приготовление пирожков, булочек...

В солнечные дни в конце августа начале сентября привозили и увозили, разгружали и загружали на баржи и в вагоны большие полосатые арбузы. О, какое это было радостное время! Мы отирались рядом, и рабочие давали нам обломки арбузов. Я с закадычными дружСтарая электростанция в Барнауле.

Музей истории литературы, культуры и искусства Алтая.

ками сидел в зарослях полыни и пыльной бузины вдоль забора у железнодорожного полотна. Мы лакомились, уплетая за обе щеки красную сахарную мякоть, руки и щеки перепачканы соком вперемешку с пылью, а черные скользкие семечки только успевали падать на наши рубашки и землю. В течение дня наедались не единожды, в полном, а не переносном смысле до самого отвала так, что к вечеру, уставшие, еле приползали домой. А подростками пятнадцати-семнадцати лет мы уже подрабатывали на разгрузке арбузов.

Летом вся окрестная ребятня купалась и загорала на песчаных кучах в ковше речпорта. Ныряли в непроточную, грязноватую, с маслянистыми разводьями воду с барж и плавучих кранов, хотя такое ныряние представляло серьезную опасность, ведь дно ковша было сплошь усеяно обломками металла, а потом, благо – рядом, шли “отмываться” на Обь. Верхом смелости считалось войти в высоченную трубу из красного кирпича, выложенную в г. (здание электростанции), и подняться по ее черному зеву, по шатающимся от старости скобам до самого конца, до среза. Не буду скрывать, я не был сорвиголовой и выше пятнадцатой скобы не поднимался. Страшновато! Боялся.

Напротив проходной речпорта и трубы за забором в тенистом парке стоит старинный особняк (ул. Льва Толстого, 2) – памятник архитектуры первой половины Х1Х века. С начала ХХ века здесь размещалось Барнаульское общественное собрание, а с по 1992 г. – краевой народный суд, а с 1993 года в здании находится Государственный музей истории литературы, искусства и культуры Алтая. Зимой в просторном парке среди кустов акаций мы ставили клетки и ловили в них певунов-щеглов, красногрудых снегирей, юрких серых и малиновых чеч, хохлатых свиристелей.

Они прилетали из-за Оби поближе к теплу и жилью, поближе к людям. Птицы, покачиваясь на ветках деревьев, теребили неопавшие гроздья рябин и клевали плоды ранеток.

Обязательно раз в неделю я шел с отцом в баню, что напротив элеватора. Костыли отца, инвалида войны, постукивали по мостовой, а я норовил пройти по рельсе, стараясь не оступиться, сохранить равновесие, не упасть с полосы стали. За улицей Льва Толстого, по правую сторону, за рыбцехом, с горы спускались к воде издали похожие на большие норы избушки-развалюшки: они стояли вплотную одна к другой и шли косой полосой в оползневой зоне до элеватора. Люди жили в них в тесноте, в постоянном риске для жизни... Но что поделать? После войны жилья не хватало!

Деревянный пассажирский вокзал, справа - контора пристани, слева – за лестницей ресторан “Волна”.

“Копай-город” полностью снесли только к концу шестидесятых-началу семидесятых годов, когда на Черемушках понастроили “хрущевок”.

Между улицами Ползунова и Пушкина от Управления речного порта сбегала вниз к барнаульской пристани широкая деревянная лестница. Пристань – массивный деревянный двухэтажный дебаркадер: на втором этаже находились небольшая гостиница, радиорубка, на первом – кассы, зал ожидания, буфет... На носу, корме и бортах дебаркадера возвышались чугунные кнехты с толстыми пеньковыми канатами, по всему периметру, словно груши, свисали мягкие кранцы, а на леерах висели спасательные круги.

В семь лет мне выпало серьезное испытание – первое расставание с родителями и домом. Отцу с мамой дали на меня путевку в пионерский лагерь под Бердском в Новосибирской области.

Я не хотел ехать. Ведь я был домашним ребенком, не посещал детский сад, да и в школу в первый класс мне предстояло пойти только в сентябре. Стою я с группой других ребятишек, все старше меня на год, а то и два, на верхней палубе огромного, возвышающегося над пристанью парохода “Новосибирск” венгерской постройки, одной рукой держусь за леер, другой – за руку воспитательницы. Теплый июльский ветерок шевелит мои волосы, предательские слезинки выступают на глазах, грустная мелодия “Уральской рябинушки” звучит из репродуктора и плывет над водой. Пароход, шлепая плицами, отходит от причала, набирает скорость. Отец с мамой почему-то стоят не на пристани, а на высоком берегу и, удаляясь, машут на прощание рукой...

...Мне - семнадцать. Я иду привычным маршрутом от морской школы ДОСААФ, от элеватора по рельсу. Я так наторел ходить по ним, что могу, не оступившись, почти с закрытыми глазами, прошагать до улицы Льва Толстого, но я останавливаюсь на углу улиц Никитина и Промышленной и подхожу к подвесному мосту через ковш, который построили в 1957-1958 годах, вскоре после трагедии взбудоражившей город Дело было примерно так, как рассказывал об этом случае бывший старший инспектор судоходной инспекции, ныне покойный, Геннадий Александрович Людиновский.

Пассажирский паром, буксируемый двумя маленькими катерами-плотоводами под бортом (команда катера – один водительмоторист), перевозил отдыхающих на городской пляж, на Обь, на ту сторону ковша. Паром перед воскресным днем поставили на прикол, потому что один катер сломался, и на пляж в жаркий июльский день можно было попасть лишь в обход, пешком по Промышленной через дамбу, а это ни много ни мало полчаса ходу, в то время как берег полуострова находился рядом и так зазывно манил зеленой прохладой.

На причале среди отдыхающих находился крупный чин, кажется, начальник городского УВД, который заставил слабохарактерного водителя-моториста буксировать перегруженный паром одним катером. На середине ковша то ли из-за порыва сильного ветра, то ли из-за перегрузки паром стало наваливать на один борт – началась паника. Водитель-моторист испугался, что паром накроет катер, “отвалил” от него, и паром перевернулся – в воде оказалось более трехсот человек: дети, женщины, пожилые люди... Вроде бы и берег рядом, ширина ковша в то время была метров двести пятьдесят, но испуганные люди в воде цеплялись друг за друга, цеплялись за подошедшие на помощь лодки, переворачивали их, многие доплыли до берега, но около ста человек утонули. В течение нескольких дней водолазы поднимали трупы со дна... Паромную переправу закрыли и по ленинградскому проекту построили подвесной пешеходный мост через ковш на четырех опорах. И стали горожане в шутку говорить: “Барнаул не СанФранциско, не Неаполь, а уж точно Барнеаполь”.

Я стою у моста, у обрыва – на смотровой площадке, слева монотонно гудит элеватор, вторую очередь которого достроили в году. К нему, а точнее, к причалу, к приемнику зерна, где в несколько “пыжей” (рядов) стоят баржи с зерном, с горы спускается пологая лента дороги, посыпанная щебенкой.

Ох уж эти баржи и темная вода ковша с проплешинами желтой шелухи от зерен пшеницы, плавающей на ее поверхности! Как знать – может быть, на белом свете не было бы ни мамы, ни меня, если бы Барнаульский мелькомбинат. 1980-е годы.

маму вовремя не спасли, вытащив из-под баржи. Она в войну и после войны работала на элеваторе приемосдатчицей и в сентябре, за три месяца до моего рождения, оступившись, упала в воду.

И, видно, мне не было уготовано судьбой утонуть в тупике ковша, когда восьмилетним пацаном поплыл за выскользнувшей из рук волейбольной камерой, еще плохо умея плавать.

Камеру все дальше и дальше по воде уносил ветер, а я плыл за ней, но в какой-то миг понял, что мне ее не догнать, что уже далеко удалился от берега. Я повернул назад, выбиваясь из сил плыл, сделал несколько глотков воды, пока наконец не коснулся коленками дна и, выползая на берег, чуть не потерял сознание от усталости. На берегу отдыхали люди, но я никого не позвал на помощь, когда плыл, инстинктивно или по Божьему помыслу поступая правильно, рассчитывая лишь на свои силы...

Справа на крутом берегу, на горе, недалеко от полотна железной дороги, стоит за штакетным забором насыпная избушка – здание городской спасательной станции. А от нее вниз к небольшому причалу идут ступеньки крутой лестницы, по которой кумир окрестной пацанвы силач Вена КочетГородская спасательная станция постройкиконца двадцатых годов.

ков поднимал по ста ступенькам вверх лодку “Казанку” весом 150 килограммов или нес в руках, словно гантели, два подвесных мотора.

А на той стороне, на полуострове, видны дощатые эллинги морской школы, где хранятся шестивесельные ялы, на них ходили и на веслах, и под парусом. Около эллингов на золотистом песке лежат, издали похожие на больших черных тюленей, перевернутые вверх килем баркасы и шлюпки. Дальше по берегу разбросаны полузасыпанные песком корпуса массивных деревянных барж довоенной постройки - они стоят на вечном приколе на тяжелых адмиралтейских якорях с обрывками толстых цепей, валяющихся неподалеку.

Я не знал, что в 1966 году устроюсь на работу матросом на спасательную станцию, и что закроют через четыре года подвесной мост любимое место отдыха молодежи: выпускники школ Центрального района после традиционных ночных прогулок по Ленинскому проспекту рассвет встречали на берегу Оби, у моста, на мосту и за мостом...

Я подхожу к кленовому скверу, где стоит памятник Владимиру Ильичу Ленину и высится двухэтажное деревянное здание ресторана “Волна”.

Ресторан на окраинной улице.

Ленин бронзовый руку взметнул.

Солнце жмурится. Небо хмурится.

Радиола. Поёт Вертинский… Говорит мне сосед-инвалид, Что под Пинском, а может, под Минском, Разменял я по жизни полтинник,

МЕЖДУ БАЛИНДЕРОМ И УСТЬЕМ

Чуть выше устья Барнаулки, которая, впадая в Обь, крутила мутные круги водоворотов, располагалась Барнаульская судостроительная верфь – переулок Сплавной, 2. На верфи строили баржи для перевозки зерна, песка, гравия, а их корпуса, еще полностью не закрытые металлическими листами, стояли на стапелях и вечерами, казалось, вслушивались в тревожную тишину реки.

Я в детстве любил сидеть на берегу Оби ниже судоверфи и часами смотреть на проходящие мимо колесные пароходы, белоснежные теплоходы, вереницу плотов, неуклюжие, низкосидящие на воде “самоходки” и юркие катера.

Мое сердце сжималось от боли, когда позднее эти суда, уже списанные, ржавели на берегу в ожидании переплавки на металлолом. Я дал себе слово, что должен обязательно написать об этом. И после смерти Василия Макаровича Шукшина вылилось стихотворение, посвящённое его памяти, нашедшее отклик у читателей...

Возвращается рейсом обратным Впоследствии я вновь обратился к этой теме. Восемнадцатого июля 2000 года, в преддверии Шукшинских чтений, газета “Вечерний Барнаул” опубликовала мой очерк о славной и трагической судьбе теплохода “Василий Шукшин” (“ВТ-61”), ходившего от Барнаула до Бийска и на задворках бийского речпорта завершившего свой путь...

Прошло два месяца после публикации и 18 сентября редакция газеты «Вечерний Барнаул» передала в комитет по культуре и туризму администрации Алтайского края на имя его председателя А. И. Ломакина обращение, подписанное главным редактоТеплоход “Вт-61” (“Василий Шукшин”). 1972 г.

ром газеты членом Союза журналистов России Е. В. Скрипиным и редактором, издателем книжной серии “Август” членом Союза писателей Россиии В. Е. Тихоновым с предложением рассмотреть вопрос о возможности присвоения одному из пассажирских теплоходов барнаульского речного флота имени Василия Макаровича Шукшина. В начале 2002 года обращение, а точнее проект, достойный увековечить имя Шукшина подписали более десяти творческих Союзов и общественных организаций. Свою подпись поставили: ответственный секретарь Алтайской краевой организации Союза писателей России В. Б. Свинцов; председатель Правления Алтайского отделения Союза театральных деятелей России Д. Г. Паротиков; Председатель Правления Союза журналистов Алтайского края В. Д. Денисов; председатель Правления Алтайского отделения Союза художников России В. Ф. Прохода и другие.

Но со стороны Владимира Никитича Кабанова, директора Барнаульского речпорта, 14 февраля 2002 года последовал вежливый отказ: “Нет достойного теплохода, которому можно было бы присвоить имя такого Человека!” Наконец, разумное решение было принято – и накануне Дня города 2002 года, правда, не пассажирскому теплоходу, как хотелось, а буксиру-гиганту РТ-723 присвоили имя Василия Шукшина. Но в связи с реорганизацией Западно-Сибирского речного пароходства, ровно через месяц – в октябре 2002 года – часть грузовых судов Барнаульского речного порта ушла в Новосибирск. Покинул родные воды и работяга-буксировщик “Василий Шукшин”… Такие вот – “печки-лавочки”!..

…Пора вернуться в детство, на берега Оби, где не только в созерцании проходило время. Начитавшись приключенческих романов, посмотрев фильмы “Александр Невский”, “Илья Муромец”, “Крестоносцы”, мы, пацаны, возомнив себя богатырями и рыцарями, ладили из металлических обручей от бочек сабли и мечи, а из крышек от бочек – щиты. Сходились на пустыре за домом и отчаянно рубились, пока не уставали и не отсыхали от ударов руки, бились, вспоминая увиденные в кино и придумывая новые приемы фехтования. Особенно интересными были сражения в сумерках, когда при сшибке металла о металл в разные стороны летели огненные звездочки искр.

Мой отец работал сторожем на судоверфи, и сварщики, не забывшие своего детства, сварганили мне два замечательных меча: один с прямой, а другой с извилистой гардой, с удобными рукоятями и отцентрированными клинками. По прошествии многих лет я, вспоминая те потешные бои, думаю: ведь Бог миловал нас – уж очень мечи и сабли напоминали настоящие, были довольно увесистые и острые, как никто не травмировался – уму непостижимо.

Мы гнули из веток черемухи и клена тугие луки, натягивали звонкую капроновую тетиву, строгали стрелы, снаряжая их скрученными в трубку на конус наконечниками из жести консервных банок, острыми, как пчелиное жало. Дальность полета стрел достигала ста метров. С десяти шагов стрела со чмоканьем входила в доски забора Бурвода на Приречной улице так, что ее с трудом удавалось вытащить двумя руками.

Мастерили мы и “поджиги”, самодельные пистолеты-самопалы, благо начинка для зарядов – селитра – находилась недалеко, на спичфабрике. Однажды я с дружком Петькой Судаковым выловил в Барнаулке багром бочку, на дне которой налипло несколько килограммов селитры, после сушки на крыше сарая, чуть не закончившейся пожаром (вовремя заметили возгорание), ее осРечной вокзал.

татков хватило на множество зарядов. Зачастую во время испытаний “поджиги” разрывались в руках, но, кроме порезов, вывихов, ожогов, серьезных увечий не было. Еще мы закладывали в бутылки карбид, заливали водой, и они взрывались, как боевые гранаты, осколки стекла разлетались в стороны, срезая зеленую траву и листву на деревьях.

За забором Бурвода, нашего полигона, между двумя рядами развесистых кленов сочились водой три скважины (вода вкусная – артезианская!) и гудела электроподстанция. Территория не охранялась, но никто не посягал на скважины и провода из алюминия, на кабель, свисающий со столбов, а свинец всегда был в цене – и в то, и в нынешнее время. Если бы этот объект Бурвода переместить в наши дни, то от него – любимого места наших мальчишеских игр – в считанные часы остались бы, как говорится в сказке, рожки да ножки, а может быть, и их не осталось. Сейчас, когда всё, что плохо, да и хорошо, лежит, воруют вчистую.

Выше судостроительной верфи, ее в 1960-1961 годах перевели в рабочий поселок Затон, раскинулась водная станция ДСО “Труд” - Переулок Сплавной,1. Судоверфь и водная станция находились на том месте, где до революции стояла пристань Евдокии Мельниковой, основавшей свое пароходство в 1893 году. В настоящее время это район речного вокзала.

В ограде станции располагались административное здание и два сухих эллинга, в которых хранились спортивные байдарки, каноэ и шлюпки, выдаваемые напрокат. А на Оби, прижимаемый к берегу сильным привальным течением, белел плашкоутами из хорошо обструганных досок открытый двадцати пятиметровый плавательный бассейн. Центральный плашкоут, он же разминочная площадка, 30х30 метров, два продольных по два метра и задний поперечный держались на плаву, в пятидесятые годы на запечатанных бочках, а в шестидесятые – на понтонах. С берега бассейн крепился тросами к вкопанным в грунт мощным бревнам, с воды - на заведенных вверх по течению тяжелых якорях.

Ванна бассейна имела четыре плавательные дорожки, поворотные щиты и стартовые тумбочки. Одно время над бассейном возвышалась вышка для ныряния, но потом ее убрали во избежание несчастных случаев, да и занимала она много места, мешая проведению тренировок и соревнований по плаванию.

Один раз несчастный случай произошел на наших глазах. Пьяный мужик в кальсонах под одобрительные возгласы не менее пьяных друзей встал на край плашкоута, решив нырять против течения, скорость которого составляла 5-6 км/час, и оно, стремительное, затягивало под центральный плашкоут даже бревна и коряги. Мы его стали отговаривать: “Мужик, не вздумай нырять, затянет под плашкоут течением, как щепку, и придет тебе верный конец... Послушай, не ныряй!” Куда там – не хочет слушать!

- Ништяк, пацаны, отстаньте!.. Я старый моряк, сейчас вынырну вон у тех барж, что стоят выше по течению, – бахвалился мужик, а дружки подбадривали его... В конце концов, не драться же с ними!

Нырнул он, и я почувствовал несколько характерных ударов под досками плашкоута, а друзья балдеют, смеются: “Молодец, Гришка, долго под водой находится, донырнул уже до барж и пузо на песке греет”...

Отодвинули через двое суток катером плашкоут, водолаз ведь в коряжник под плашкоут не пойдет, и вместе с досками, бревнами и прочим хламом всплыло тело упрямого Гришки.

На водной станции работали, секция гребли на байдарках и каноэ и секция плавания. Плаванием и греблей я занимался некоторое время. Плавал неплохо. Приходилось и подколымливать (шучу, конечно, просто мы за бутылочку красненькой помогали сдавать зачеты по плаванию абитуриентам и студентам первого курса с кафедры физвоспитания БГПИ и других вузов и техникумов). Первые двадцать пять метров они проплывали сами, а остальные семьдесят пять – кто-то из нас, вблизи от финиша уходя под воду, под боковые плашкоуты, студентам оставалось лишь проплыть метров пять и завершить дистанцию. Трюк с подставой проделывали обычно на первой и четвертой дорожках.

Когда был мал и глуп, но уже умел плавать, то любил, подсмеиваясь, наблюдать за солдатами из военного городка, их приводили в бассейн сдавать норматив ГТО. Здоровенные парни в синих сатиновых трусах, поигрывая мускулами, выполняя приказ, прыгали в воду. Старшине наплевать, что бедолаги еле держались на воде, а то и вовсе не умели плавать, и “по-собачьи”, пыхтя, придерживаясь за плашкоут бассейна, за разделительную дорожку, за спасательный круг, и за минут десять, вместо положенных по нормативу двух-трех, преодолевали жалкие сто метров...

Водная станция – “купалка”, как ее звали все окрестные жители, была для нас вторым домом. Господи, что там “купалка”!.. По сути, таковыми являлись и берега Оби.

Переплывать Обь, а точнее – Солдатовскую протоку, от Балиндера, от “купалки” приреченские пацаны начинали с 13- лет. Расстояние в этом месте на реке составляло чуть больше километра, для пловцов, наматывающих за тренировку по пять-семь километров – сущая ерунда. Главное – преодолеть страх и переплыть Обь хотя бы раз, естественно, соблюдая доступные меры предосторожности, ведь умение плавать остается умением, а река – рекой, и шуток она не любит.

Порою так заштормит под внезапным порывом ветра, вздымая высокие, с барашками пены волны, что только держись!.. Я и мои друзья наторели плавать на волнах, волны обычно поднимались при сильном устойчивом северо-восточном ветре – “низовке”, увеличиваясь до двух метров, если мимо проходил похожий на утюг тяжелый буксир “РБТ-14”, до двух метров. Крутая волна от теплохода переворачивала неосторожные лодки. Со всего размаха разбившись о глинистый берег, волна, яростная, вновь и вновь накатывала на него и долго долго шумела, пока не успокаивалась. Мы не пропускали могучие волны от буксира и других судов, а гурьбой ныряли в них и плыли, покачиваясь на “валиках”, так мы ласково величали волны, вниз по течению –от “купалки” до устья Барнаулки.

Обычно заплыв через Обь совершали вчетвером-вшестером, реже втроем и почти никогда вдвоем. Если заплыв начинали от водной станции, то первые двести метров плыли быстрым кролем, как при плавании на время, а затем переходили на накатистый спокойный брасс, чередуя его с кролем, чтобы течение не пронесло мимо ухвостья острова. Ибо за островом Солдатовская протока соединялась с основным руслом реки, и расстояние увеличивалось еще на один километр.

Когда приходилось кого-то “натаскивать” и он переплывал Обь в первый раз, заплыв происходил выше по течению, от Балиндера, плыли более медленно, имея в запасе сотню-другую метров.

Мы отдыхали и загорали на острове, валяясь на кристально чистом песке, купаясь в небольших озерах с прозрачной, почти горячей водой, с ног до головы вымазавшись в коричневой глине, считая ее целебной, не зная в то время, что целебная синяя глина находится под горой на нашем берегу.

Обратно плыли с приверха острова Помазкин, причем плыть назад значительного легче. Мелководная коса выдавалась к сереБуксир с баржей.

дине Оби, и по ней по колено и по пояс в воде мы удалялись далеко от берега. Плыли, чтобы на фарватере не было теплохода с составом из барж, уж больно рискованно пересекать курс железным громадинам, с таким расчетом, чтобы выйти из воды ниже “купалки”, перед устьем Барнаулки.

В 15-16 лет иногда два раза за день переплывали Обь: один - до обеда, другой – после. Был ли риск? Конечно. Однажды, когда находились на острове, неожиданно испортилась погода, налетел ветер, заштормило, а плыть надо... Все бы ничего, но с нами был, покойный ныне, дружок Саша Рахимов, впервые переплывший Обь. Ближе к нашему берегу он стал выбиваться из сил, испугался, и мы поочередно, плывя с двух сторон от него, подбадривали его, а Саша, положив нам руки на плечи, отдыхал, работая только ногами. Слава Богу, доплыли!

Мы любили нырять на шестиметровую глубину с последнего плашкоута бассейна между третьей и четвертой тумбочкой, иногда соревнуясь, кто больше достанет со дна обломков кирпичей, покоившихся на илистом, с песчаными проплешинами грунте.

Помню, я нырнул за четвертой тумбочкой, с угла плашкоута, иду в глубину, по давлению воды чувствую, что дно должно быть рядом, развожу руки в стороны для очередного гребка – и они, о, чертовщина, упираются не то в кирпичную, не то в каменную стену. Я разворачиваюсь – ноги тоже упираются в стену, скользкую и холодную. Небольшой страх испытываю, но не испуг, скорее оторопь, недоумение. Выныриваю, думаю, наверное, угодил в колодец и рассказываю о происшедшем со мной пацанам. Они не берут меня на смех. Верят рассказанному. И советуют: пойдем, мол, сходим к администратору Евдокии Акимовне Синкиной, расспросим ее, авось она знает, в чем дело.

Евдокия Акимовна, выслушав наш взволнованный рассказ, отвечает:

- Ничего удивительного нет. Раньше на месте бассейна была пристань, и ты, Володя, наткнулся на стену склада или пирса.

-...Но ведь мы три дня назад ныряли на этом же месте, доходили до дна, и не было никаких стен! Не пришли ли они к нам из другого измерения?

- Река, мальчишки, живет своей жизнью. Не мне вам объяснять, что она то прибывает, то убывает... Вчера дно замыло, а сегодня придонным течением размыло... Прошу, воздержитесь, и не ныряйте несколько дней!

Когда мы возобновили ныряние, то никаких стен не могли обнаружить. Этот случай не давал мне покоя, я многим взрослым рассказывал о нем, и они отвечали, что натыкались во время ныряния на обломки кирпичной кладки.

Много лет утекло. Часто во сне, а точнее – в полусне, я уже не летаю, как в детстве и юности, а плыву через Обь, плыву вместе с ушедшими из жизни и живыми друзьями... Но почему так предательски тянет судорогой ноги, выношу руки из воды для гребка, а они немеют, не слушаются, висят, словно плети, холодом тянет из глубины, плещет в лицо неугомонная волна...

Я говорю, а может, шепчу друзьям: доплывем, обязательно доплывем до родного заветного берега!

ОТ УСТЬЯ ДО СТАРОГО БАЗАРА

Весной Барнаулка после ледохода шумела мутной водой, крутила водовороты, высокие волны, набегая волна за волной, отталкивались от неровностей дна, сталкивались гривастыми лбами друг с другом и, охая, оседали, чтобы вновь через несколько метров повторить схватку.

Барнаулка для нас, приреченских жителей, была кормилицей и поилицей. По весне помогала дровами, плывущими по стремительной воде. Их мы ловили баграми (все меньше денег уходило на покупку), во время и после ледохода на Оби - рыбалкой-наметкой, во время подъема и спада коренной воды, когда Барнаулка, подпираемая полноводной Обью, плавно текла и доходила, а порой и заливала наши огороды, – рыбалкой на удочки. Жарким летом мелководная, она быстро-быстро бежала, посверкивая желтовато-коричневатой водой под жгучими лучами солнца, до того чистой, что в пятидесятые годы в ней водились во множестве вьюны, маленькие, юркие, необыкновенно живучие рыбки - любители чистой проточной воды.

Стоишь по щиколотку на песчаном дне по косе или перекату на середине Барнаулки, а прожорливые вьюны подходят шустрой стайкой и щекочут, покусывают ступни ног и пятки, тычутся в пальцы.

Захватываешь их из-под ноги ладонью, сложенной совочком, вместе с частицами золотистого песка со слюдяными блестками и опускаешь в стеклянную литровую банку, привязанную веревочкой под каемку у горловины, что свисает с шеи на грудь, ведь приходится орудовать двумя руками; затем идешь на берега Оби, на устье или на запани, или в протоках за рекой ловишь на вьюна-живца крупных щук, окуней, а по осени больших налимов.

В 1958 году во время высокого паводка появилось в Барнаулке много гальяна. Мы, ребятня, ловили его ситами для просеивания муки, плывущими со спичфабрики, там их изготовляли, по ленте транспортера из цеха в склад перегружали на другой берег, они падали в воду и плыли мимо Старого базара к нашим домам.

Подводишь сито, погруженное на полметра в воду, к деревянному заплоту, укрепляющему берег, поднимаешь у бревна-сваи над водой, а на дне прыгает, трепещется с десяток желтых гальяСтарый базар. Начало ХХ века.

нов. Я рыбешек высыпал в ведро, стоявшее на берегу, относил его домой и отпускал гальянов в деревянные бочки для дождевой воды, своеобразные аквариумы, где они (я их подкармливал хлебом) жили почти целое лето и шли на приготовление котлет. На удочки прожорливые гальяны клевали со страшной силой по берегам Барнаулки, от устья до Старого Базара. Ловились на огрызки червя, заглатывая иногда даже голый крючок.

Водопроводов в домах не было, колонки находились далеко, и огороды поливали водой из Барнаулки.

Вне всякого сомнения, главный кормилец – Старый базар в далекие пятидесятые-шестидесятые годы находился на том же месте, что и в конце XIX – начале XX века, и сейчас Центральный рынок расположен между улицей Мало-Тобольской и Барнаулкой. Первое упоминание о рынке относится к 1847 году.

Территорию базара от улицы отделяла узкая аллея из трех рядов кленов, хотя, по сути, магазины на Мало-Тобольской являлись неотъемлемой частью его, ведь до революции старые здания из красного кирпича принадлежали купцу Сухову и Лалетину, равно как и часть рынка с торговыми корпусами. Угловой гастроном № смотрел одной половиной окон на трамвайное кольцо, городской парк культуры и отдыха (парк Центрального района), другой - на рынок. Далее шли магазины “Ткани”, “Обувь”, “Хлеб”, “Молоко”. А за общественными туалетами, скрытыми в кленовом палисаднике, стоял магазин “Хозяйственный” (современный “1000 мелочей”). На втором этаже этих зданий располагались различные учреждения:

филиал Томского юридического института, БТИ и прочие...

От ул. Льва Толстого до Барнаулки, в начале Ленинского проспекта, раскинулась Базарная площадь (указана на планах города 1785, 1803, 1856 гг.). Она в 50-е годы ХХ века являлась неотъемлемой частью Старого рынка. Ибо на ней стояли магазины “Галантерея”, “Книги”, “Рыба”, розовая столовая №15. Также многочисленные киоски и ларьки, за которыми, ближе к Приречной, на месте ДЭУ Центрального района, простиралась “барахолка” (вещевой рынок). Ее затем перевели на Прудские улицы, там, где находился ипподром, а затем вырос Алтайский завод агрегатов.

В стихотворении “Воспоминание”, написанном мной в начале семидесятых, я постарался уловить и передать дух времени:

Центральный рынок, ул. Л. Толстого. Начало века.

Действительно, какую только рыбу не продавали в магазине и на рынке – торговали даже китовым мясом, по вкусу напоминающим говядину! Я, впервые взявший удочку в руки лет в пять, глядя на рыбное изобилие, мечтал поймать подобную рыбину, что лежали на витринах и прилавке.

“Эка невидаль! – воскликнет дотошный читатель. – Сейчас тоже на рынках и в универсамах богатый выбор – чего только нет”. Соглашусь, но с оговоркой, не забывайте о тяжелом послевоенном времени и не ахти какой зарплате, соотносимой с покупательской способностью населения. Красная рыба стоила 1 руб.

40 коп., сельдь, в зависимости от сорта, – от 60 до 90 коп., а килька, тюлька и прочая мелочь – от 20-30 копеек за килограмм (привожу цены после денежной реформы 1961 г.).

В пятидесятые годы жили бедно. Не хватало жилья, товаров повседневного спроса, много чего не хватало... Страна залечивала раны, нанесенные войной, но главное – люди были дружны, добросердечны, гостеприимны – не разобщены, как в наши дни, когда порой даже родня не роднится, а идолом для многих стал рубль и доллар, ржой разъедающие души.

На рынке сновали на самодельных колясках, дощатых площадках с колесами из подшипников, безногие инвалиды, то здесь, то там скрипели протезы и стучали о мостовую костыли. Нищие просили милостыню. Инвалиды играли на гармошках-трехрядках и стареньких баянах, растягивая цветные меха и ловко перебирая пальцами клавиши, пели песни военной поры и грустные, щемящие лагерные песни, трогая сердца простотой, а более одаренные могли исполнить любую, даже сложную мелодию на заказ.

Люди жалели своих защитников – в фуражки и шапки, позванивая, сыпалась мелочь, и серыми воробьями летели бумажные рубли. Чаще всего подаяние шло на пропой - ведь вино и водку продавали на рынке в нескольких местах на розлив. Милиция гоняла попрошаек, забирая в участок, правда, инвалидов трогали реже – что взять с горемычных... Приемники-распределители и ЛТП еще не построили, тюрьмы и лагеря переполнены. Там надо трудиться, а какие из инвалидов работяги? Постепенно они исчезали, кто-то приспосабливался к мирной жизни, а не умевшие или не хотевшие работать, потерявшие или не обретшие семьи – умирали.

Деловые люди и близкие к блатному, воровскому миру делали деньги на дефиците. Процветала спекуляция. Частенько крупные спекулянты привлекали любивших выпить, но окончательно не спившихся инвалидов для торговли дефицитом и ходовым товаром на рынке.

Старый рынок – это, прежде всего живой организм, он каждый год несколько видоизменял свои черты, не теряя основного облика, присущего только ему. На него вели два главных входа. Один в форме высоких ворот наподобие арки вел от конца Мало-Тобольской улицы, от трамвайного кольца, во чрево рынка. С правой стороны от входа шли многочисленные хозяйственные и скобяные магазины, с левой - дощатые магазинчики и ларьки. В центре базара стоял большой деревянный корпус, где торговали и летом, и зимой. Летом в нем царила прохлада, а зимой было относительно тепло. За большим корпусом, ближе к Базарному переулку, находились еще три корпуса поменьше, делившие рынок как бы на четыре параллельные улочки, и еще один вход. Вдоль Барнаулки располагались “косые” ларьки, прозванные так за треугольную форму. Их убрали и поставили ряды-прилавки после того, как бушующей речкой во время паводка несколько ларьков смыло водой и унесло вместе с товаром. У Барнаулки на прилавках торговали в основном овощами: картофелем, капустой, свеклой...

Помню, один киоск то ли прибило течением к заплоту на углу Чеховой и Приречной, недалеко от нашего дома, то ли его поймали баграми соседские мужики и парни; дело в том, что он оказалЦентральный рынок, ул. Мало-Тобольская, 34. Наши дни.

ся под завязку заполнен нужным в быту товаром: перцем, корицей, лавровым листом. Пряности, упакованные в небольшие фанерные ящики, не успели намокнуть. Ларек быстренько разобрали на дрова, а содержимым стали одаривать всех, кто находился поблизости. Мы с отцом проходили мимо, и отцу, а его уважала вся округа, дали два ящика с пряностями.

Отец принимал участие в трех войнах: необъявленной - присоединение Западной Украины и Белоруссии, белофинской и Великой Отечественной. Он попал в плен, бежал из концлагеря, их группа вышла на минное поле недалеко от передовой и подорвалась. Отцу в госпитале ампутировали ногу выше колена, и он ходил на костылях, пробовал освоить протез, но не смог.

Родом из Белоруссии, отец часто напевал: “В славном городе Новобелице, я под маминым крылышком рос. Спал я в люлечке, кушал булочки, золотыми кудрями оброс…” По прошествии стольких лет так и осталось для меня загадкой, то ли услышал он, то ли выдумал тот до боли тоскливый куплет.

Пока отец мечтал по суровым дорогам войны дойти до Берлина, деда Захара и бабушку Аксинью сожгли каратели. Я их знаю лишь по рассказам отца (не сохранились даже фотографии).

В пятидесятые годы через всесоюзный розыск отец нашел свою первую довоенную семью. Мой сводный брат Саша и сестра Вера приезжали к нам в гости. По их судьбам тоже прошлось огненное колесо войны – они, будучи детьми, были угнаны в Германию...

Отец разыскал своего брата Василия, жившего в поселке под Ленинградом, и ездил к нему в гости. Брат работал редактором районной газеты. Мой батя не был краснобаем, рассказывающим направо и налево о войне, он почти никогда не выступал на школьных утренниках, считая войну и фронтовые будни страшной и тяжелой работой.

Лишь два раза, находясь под хмельком, отец поведал мне о немецком плене. Показал на скромную икону, на Библию и сказал, что, наверное, Бог спас его в трудную минуту, побудив бежать на волю...

Однажды начальник лагеря построил военнопленных в длинную колонну. Встал перед строем и велел рассчитаться на первого и второго. Вторые номера, в том числе и отец, сделали шаг вперед. Затем офицер пошел вдоль шеренги, вглядываясь в лица изможденных людей. Отец, до этого не веривший ни в Бога, ни в черта, не знавший ни одной молитвы, вдруг вспомнил полузабытые слова, что шептала ему в детстве бабушка, а может, сам придумал молитву, или Ангел-хранитель подсказал заветные слова...

Начальник лагеря остановился перед отцом, посмотрел на его чернявую голову и резанул: “Юдэ!” - Нет, белорус, православный!.. – ответил пересохшими губами отец.

- Швайн! Шнель!.. – и фашист показал на брюки.

Отец выполнил унизительную команду, и его вернули в первую шеренгу – вторую больше никто из заключенных не видел...

... Что ж, вернемся на берег Барнаулки к злополучным ящикам... Дома отец обернул ящики резиной, промазал швы сургучом, поместил в мешок, приладил груз и веревку и опустил у заплота в Барнаулку. Он смекнул, что милиция станет искать пропажу – киоск выловили среди бела дня, а стукачи и сексоты водились даже на наших хулиганских улицах. Но, увы, хитрость не прошла, кто-то видел и донес, а может, участковый и ушлые следователи из районного отдела внутренних дел догадались, где искать злополучные ящики...

Участковый пригрозил отцу, мол, Михаил Захарович, несмотря на твои заслуги, если не перестанешь, якшаться с кем попало – упечем туда, где Макар телят не пас! Отца уже два раза забирали с рынка в милицию за мелкую торговлю якобы запрещенным товаром (но ведь на пенсию в 30 рублей и зарплату сторожа не проживешь, не прокормишь семью).

Отец сутки работал, а трое отдыхал, поэтому постоянно ходил в магазины и на базар за продуктами. Он набрасывал на плечи вещмешок, в нем удобно стояла четвертная бутыль под молоко, и компактно вмещались покупки, за спиной нести удобно, ведь руки были заняты костылями. Будучи маленьким, дошколенком, я частенько сопровождал отца на рынок, мать специально отправляла меня с ним, чтобы он, чувствуя ответственность, не пропускал рюмку-другую с многочисленными друзьями. Мой отец, Царство ему небесное, был добрым, слабохарактерным человеком. С Захаровичем любили выпить, начитанный, он мог дать верный совет (не зря в войну служил младшим политруком), поговорить на любую тему, поддержать любой разговор. Порою, он перебирал лишку, и кореша приводили его пьяненького домой. Иногда, на “автопилоте”, он доходил до Приречной, на родной улице расслаблялся, силы покидали его (что там говорить, сказывались контузии и ранения), поэтому отец быстро пьянел и ложился в придорожную полынь под кусты сирени и акации. Знакомые заглядывали к нам домой и говорили, что ваш хозяин “устал” и лежит на улице. Мы с соседями шли и забирали его. Такое время, такова послевоенная жизнь!.. Я хоть не знал хлебных карточек, которые отменили в 1947 году, за полгода до моего рождения.

Постучала клюкою беда Не хватало хлеба в стране.

Рынок кормил потому, что мы и соседи продавали излишки с наших небольших огородов: лук, морковь, огурцы, помидоры...

Почти в каждом доме держали живность: кур, уток, гусей, индюшек, порой свиней, а соседи Овчинниковы (Воротынцевы) имели даже буренку Зойку, которая по утрам мычала на всю улицу просила, чтобы ее накормили и подоили. Зойкиным молоком меня отпаивали, когда я, бестолковый, отравился семенами стручковых цветов, уж больно они по вкусу напоминали бобы. Мы держали кур даже зимой, они жили в просторном, высоком, около метра, подполье, где для них горела электрическая лампочка. Горластый петух и четыре непоседливые несушки иногда откладывали по нескольку яиц с тонкой скорлупой.

Летом и осенью пускали на постой “калбитов”, так моя бабушка Марфа называла выходцев из Средней Азии, торговавших на рынке фруктами. Если в летнее время шел ремонт, допустим, перекладывали печь, а у нас печь была настоящая – русская, большая, ее поменяли на голландку лишь после паводка 1958 года, или кто-то гостил из родни, или просто не хотели пускать чужаков, тогда сдавали им в аренду под хранение фруктов сарай и чердак. Помню, одни постояльцы были хмурые и жадные (таджики), другие веселые и добрые (узбеки). Они ставили в сенях открытые ящики с яблоками, грушами, гранатами, предлагая нам угощайтесь, берите, не стесняйтесь... Узбеки в ограде на костре готовили вкусный плов, всегда приглашая нас на обед.

Весной, летом, осенью рынок шумел, торговля шла бойко, а зимой вымирал. В студёное время торговали в основном сухофруктами, мясом, рыбой, салом, медом и замороженным молоком. Краснолицые дородные тети (так и тянет сказать: “кровь с молоком”) в белых передниках продавали похожие на матовые лунные диски кругляки замороженного молока, маленькие и большие, они, казалось, плыли по прилавку в снегопад и отливали серебром в лучах холодного зимнего солнца.

Еще до школы, и учась в первом-втором классе, мы, пацанынесмышленыши; шарились по рынку между многочисленных рядов и прилавков теплыми летними вечерами в надежде найти денежку – и находили оброненную мелочь, а иногда бумажные рубли; собирали окурки, прятались под заплотом у Барнаулки, расстилали газету, высыпали из “бычков” табак и сворачивали, подражая взрослым, самокрутки (“козьи ножки”), пробовали курить, задыхаясь и кашляя едким дымом. Моя бабушка раз выловила нас за этим занятием и так отходила меня костыльком, что я до сих пор не помышляю о куреве...

Помню, был незабываемый по-летнему теплый вечер, 12 апреля 1961 года. Людей на базаре почти нет. И я, тринадцатилетний подросток, гоняю на велосипеде по асфальту, который положили год назад. Из раструба репродуктора, установленного на столбе, звучит голос Юрия Левитана о том, что выведен на орбиту вокруг Земли первый в истории космический корабль-спутник “Восток” с человеком на борту, пилотируемый гражданином Союза Советских Социалистических Республик Юрием Алексеевичем Гагариным...

Я, зачитывавшийся фантастической и научно-популярной литературой, грезивший во сне и наяву о полетах в космическое пространство, бросаю руль велосипеда, вскидываю вверх руки, хлопаю в ладоши, кричу: “Ура!..” И кручу, кручу педали, набирая скорость, управляю велосипедом только ногами, мысленно улетая в звездную россыпь, в заоблачный край...

Шумит волной Барнаулка. Мне кажется, что скоро-скоро сбудутся мои мальчишеские мечты и человек ступит на поверхность иных планет. На Луне побывали, дай Бог, дожить до полета человека на Марс, завершить задуманное... Пока во мне, несмотря на накипь прожитых лет, остается что-то детское, светлое, пока теплятся в сердце угольки веры, надежды, любви, я буду себя считать ЧЕЛОВЕКОМ!..

ОТ ВДНХ ДО ГОРПАРКА

Полноводная Обь постоянно подмывала левый берег, обрушивая и осыпая гору от Кораблика до Балиндера, весной мутной паводковой, а летом беловато-серой, с синеватым оттенком водой, светлеющей к осени.

Мы в детстве лазили по узким тропинкам среди зарослей полыни, крапивы, полевых огурчиков, росших по склонам горы, взбирались на ее крутую вершину, с которой открывалась взору необозримая пойма Оби. Остров Помазкин лежал как на ладони, а за старицей петляли по заливным лугам, по забоке любимые протоки Сухая и Талая, с правой стороны простирался пос. Затон с овальным блюдцем гавани с маленькими баржами и теплоходами и полосой Бобровской протоки, уходящей в синеватую дымку за линию горизонта.

На горе дышалось легко, на душе становилось светло и привольно, то ли после подъема, то ли от ощущения высоты и необъятности простора. Нагорный парк манил прохладой. Когда-то здесь, обрываясь у кромки горы, простиралось основанное в 1772 году Предтеченское нагорное кладбище...

Нагорный храм Иоанна Предтечи был воздвигнут на месте пришедшей в ветхость деревянной церкви, в 60-е годы XIX века он возвышался, сияя позолотой куполов, над городом. На нагорном кладбище, снесенном, как и церковь, в тридцатые годы Памятник Ядринцеву.

краевой выставки скульптором С. Ф. Черепанниковым, сохранились до наших дней.

В июне 1993 года по инициативе и на средства городского отделения культуры и научно-производственного центра “Наследие” установлен памятный знак “Всем убиенным и погребенным”.

Эти организации ведут работу по созданию на территории нагорного кладбища историко-мемориальной зоны. Поставлены временные надгробья: Фролову, Геблеру, Штильке.

Алтайская краевая выставка, впоследствии ВДНХ, действовала с 1956 по 1992 год. В 1958 году во время своего первого приезда на Алтай выставку посещал реформатор и утопист, обещавший нам жизнь при коммунизме, Н. С. Хрущев, кое-что делавший в этом направлении, например, года два в общественных столовых подавали бесплатно хлеб и горчицу. Я помню, это событие совпало так, что мы, мальчишки, в тот день лакомились ягодами черемухи недалеко от главного павильона, а внизу, на пятачке у кассы, у лестницы, остановился кортеж из нескольких машин – вышли люди, затем кортеж проследовал в гору ко второму входу, где находилось здание администрации. Помню оживленные возгласы: “Хрущев, приехал!..” – оцепление из милиционеров, двух человек в штатском, по-видимому, “гэбэшников”, которые сказали нам, чтобы мы мотали отсюда и не мешались под ногами...

В детстве было интересно ходить по выставке. В её южной части в конюшнях и небольших загонах содержались грациозные лошади. В стойлах – чистенькие, ухоженные коровы и могучие быки, привязанные на цепь, в свинарнике – откормленные хряки и хрюшки с розовыми поросятами, рядом в овчарнях блеяли овцы, бараны, козы, а в птичниках кудахтали куры и восседали петухи, настороженно покачивая красными гребнями, да прохаживались, подергивая головой, горделивые индюки... На пруду плавали белые и серые утки, гоготали гуси, иной раз выпускали и величавую лебединую пару.

Вдоль центрального бульвара располагались деревянные выставочные павильоны. Главный из них стоял на месте церкви Иоанна Предтечи, в нем экспонировались земледелие, животноводство, садоводство, овощеводство... У стен и в зале стояли высокие, неохватные, увенчанные большими колосьями снопы пшеницы различных сортов, ржи, овса, гречихи, позже кукурузы; высились горки селекционных яблок, ягод и овощей; лежали кругляки и бруски ноздреватого сыра, всевозможных колбас и копченостей, пирамиды консервных банок... Чуть подальше - транспортный, где были представлены изделия алтайских заводов, павильон легкой промышленности - там от пестроты тканей разнообразных расцветок рябило в глазах... По соседству находились летний театр, он же кинотеатр, ресторан...

В 1963 году на берегу пруда, а точнее, в бетонной чаше озера, где уже не плавали водоплавающие, был открыт прокат лодок, построили кирпичный павильон “Строительство. Транспорт. Связь”. В центре озера возвышалась скульптурная композиция из трех фигур (двух женщин и мужчины), устремленных к небу, символизирующих движение вперед. В середине шестидесятых и в последующие годы ВДНХ прирастала новыми павильонами и экспонатами, отображающими движение и развитие нашего края, но мы уже были не дети и на выставку приходили погулять с девушками, посидеть в ресторане или в одном из многочисленных пивных павильонах...

Продолжая рассказ, перенесемся вновь в детство, на склоны крутой горы, по которым лазить и доходить до посёлка Сахалин, что стоял у воды, под горой, напротив Затона, было отнюдь не безопасно, можно запросто сорваться – и срывались с крутизны, обжигаясь крапивой, кубарем катились вниз, набивая синяки и шишки... А не дай Бог случится обвал! Тогда глинистые комья прихлопнули бы, как букашек, и унесли с пыльным облаком в стремнину реки, где у берега зияла глубина и так хорошо клевала остроносая стерлядь.

Нас, как кладоискателей, манили медные, серебряные и золотые монеты, кои иной раз попадались на бровке, между водой и берегом, их из грунта вымывала вода вместе с останками людей, некогда захороненных на нагорном кладбище. Мне не везло в собирании монет, я находил несколько маленьких медных копеек и лишь однажды – большой медный трояк чеканки 1873 года.

Этой монетой я долгое время играл в пристенок. Мне нравилась азартная игра, развивающая глазомер, точность удара, гибкость пальцев. Монеты для игры тщательно выбирали. Самыми удобными, полетистыми считались серебряные полтинники царской или советской чеканки 20-х годов, медные пятаки – на худой конец, при сноровке, шли пятаки послевоенных лет, кое-кто пробовал играть медалью, но она была тяжела, и хороша лишь для игры в биту, а не в пристенок, да и считалось кощунством стучать медалью о стенку. Долгое время стены кирпичных и столбы бревенчатых домов на наших улицах носили отметины от ударов звонких монет. Играли на деньги, спички, щелбаны или просто на очки – кто больше наберет... При игре необходимо было так послать монету от стенки, чтобы она приземлилась рядом с другой на длину вытянутых пальцев, а еще лучше – своей монетой задеть или накрыть монету остальных игроков...

Я и мои друзья, выросшие у реки, рано научились рыбачить, а точнее, держать удочку в руках, ведь учиться рыбачить можно всю жизнь. Наверное, вначале начали ходить, разговаривать, затем рыбачить, плавать и читать... Я не мыслю свои детство и юность без рыбной ловли, но проблема заключалась в том, что на наших улицах почти не водились черви из-за плохой земли, а если и были, то худосочные, вялые и неуловистые. Червей копали на ВДНХ и ее окрестностях, в горпарке у забора на спичфабрику и на самой территории фабрики. От выставки, если спуститься по лестнице, пройти мимо аптеки № 3, красивого деревянного здания с выдающимся вперед треугольным фронтоном, который переходил в башенку. А затем пересечь Большую Олонскую, минуя кирпичный купеческий дом, где находились продуктовый магазин и пункт приема стеклотары, ступить на Малую Олонскую улицу и взойти на мост через Барнаулку, и там было рукой подать до забора городского парка. Почему-то горпарк в первую очередь запомнился мне добычей червей, а не аттракционами.

По-видимому, впервые городской парк был заявлен в мае года, когда Обществу попечения о начальном образовании в Барнауле был уступлен Кабинетом Аптекарский сад. Здесь построили: летний театр, бильярдную, кегельбан, стрелковый тир, детскую площадку, газетную, буфет… В дни гуляний и спектаклей взималась небольшая плата. Средства шли на содержание школ.

В конце пятидесятых, в шестидесятые годы иной раз вход в парк был бесплатный, иной раз платный, а из перечисленного выше убираем кегельбан, добавляем спортивную площадку, танцплощадку, карусель, качели, самолетные аттракционы, позже колесо обозрения и получаем почти все предыдущие развлечения.

Зимой в горпарке работал каток, причем под каток заливали водой не только широкую центральную аллею, спортивную площадку, но и узкие, плохо освещенные аллейки, выходящие на ул.

Ползунова и на Барнаулку. Я не любил ходить в парк на каток – в нем по сравнению со стадионом “Динамо” не хватало простора, а скользить на коньках по малолюдным аллейкам среди заснеженных деревьев было просто-напросто жутковато.

А об осеннем парке лучше всего сказать стихами:



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«V' МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ( МИНОБРНАУКИ РОССИИ) ПРИКАЗ 30 декабря 1023/нк № 2013 г. Москва О выдаче дипломов кандидата наук В соответствии с пунктом 4 Положения о порядке присуждения ученых степеней, утвержденного постановлением Правительства Российской Федерации от 30 января 2002 г. № 74 (в редакции постановления Правительства Российской Федерации от 20 июня 2011 г. № 475), подпунктом 5.5.15 Положения о Министерстве образования и науки Российской Федерации,...»

«Л И С Т Ы   С А Д А   М О Р И И  1 9 2 5  Привет Искателям!  Привет Носителям  Общего Блага!  Привет Востока! 1  К Н И Г А ВТ О Р АЯ 2  Спросят:  Кто  дал  вам  Учение?  —  Отвечайте:  Махатма Востока.  Спросят:  Где  же  живет  Он? —  Скажите:  Ме­  стожительство  Учителя  не  только  не  может  быть  передаваемо,  но  даже  не  может  быть  произносимо.  Вопрос  ваш  показывает,  насколько  вы  далеки  от  смысла  Учения.  Даже  по  человечеству  вы  должны ...»

«В.С.ПАНАСЮК ПРЕПРИНТ 26 НОВЫЙ ТИП ЦИКЛИЧЕСКИХ УСКОРИТЕЛЕЙ ЗАРЯЖЕННЫХ ЧАСТИЦ С СИЛЬНЫМ И СВЕРХСИЛЬНЫМ МАГНИТНЫМ ПОЛЕМ (Тролль-проект) МОСКВА 2004 Светлой памяти Фаины Панасюк НОВЫЙ ТИП ЦИКЛИЧЕСКИХ УСКОРИТЕЛЕЙ ЗАРЯЖЕННЫХ ЧАСТИЦ С СИЛЬНЫМ И СВЕРХСИЛЬНЫМ МАГНИТНЫМ ПОЛЕМ (Тролль-проект) В.С. Панасюк Федеральное Государственное унитарное предприятие Всероссийский научноисследовательский институт оптико-физических измерений Содержание Стр. Аннотация. Введение. Глава 1. Фундаментальные особенности...»

«Дорогие и уважаемые соплеменники! On behalf of Congregation Ariel I extend greetings to the Russian speaking Jewish От имени Русскоязычной Еврейской community of Atlanta. We are very proud that Общины Атланты Тора ве-Даат сердечно so many members of the Russian speaking поздравляю вас с наступающими Осенними community consider Congregation Ariel their Праздниками, и прежде всего, конечно, home. Congregation Ariel is composed of Jews С НОВЫМ...»

«№ 21 (367) 21 а п р е л я 2 0 1 0 Издается с октября 2001 года Еженедельник. Выходит по средам Мы разные — и мы вместе! Феерия Научный поиск: Студенческой приятные итоги весны Состоялся Перспектива заключительный и Незабываемое действо самый приятный этап под названием Опыт ежегодной научно Письмо в будущее социального практической увенчало фестиваль партнерства конференции 2010. Студенческие дни 14 апреля состоялись де наук и в ТГУ — путатские слушания по награждение вопросу О состоянии сис...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ГОРОД БИРОБИДЖАН ГОРОДСКАЯ ДУМА РЕШЕНИЕ от 25 ноября 2010 г. N 401 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ БЮДЖЕТА МУНИЦИПАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОД БИРОБИДЖАН ЕВРЕЙСКОЙ АВТОНОМНОЙ ОБЛАСТИ НА 2011 ГОД (в ред. решения городской Думы от 27.01.2011 N 482, от 24.02.2011 N 483) В соответствии с Уставом муниципального образования Город Биробиджан Еврейской автономной области городская Дума РЕШИЛА: 1. Утвердить общий объем доходов бюджета муниципального образования Город Биробиджан Еврейской...»

«ПРАИС № 7 / 2014 12.05-01.06 ЛИСТ Каталог Infinum & Deborah 05-07/2014 90205 Артикул каталога 1 каталог – 15 рублей лей! в – 99 руб ТО, ЧТО ДО КТОР ПРОП ИС АЛ Каталог нижнего белья и детской одежды Стиль Жизни №1/ 07 / 2014 12.0501. 90906 РАЗА В Артикул каталога ЭКО15 рублейЧ 1 каталог – НОМИ МОРЕ НЕЕ рублей. 5 каталого, ЧЕМ ОБЫЧН АЯ ЗУБНАЯ ПА СТА! ИДЕЙ Д ЛЯ П Л Я Ж А: коллекция стильных аксессуаро Конц зубная паентрированная в и модных ста +200% купальнико мл в om арт. 160 р. www.faberlic.c C...»

«УТВЕРЖДЕНО постановлением Правительства Российской Федерации от 30 января 2002 г. № 74 (в редакции постановления Правительства Российской Федерации от 20 июня 2011 г. № 475) ПОЛОЖЕНИЕ о порядке присуждения ученых степеней I. Общие принципы 1. Настоящее Положение устанавливает требования к квалификации соискателей ученых степеней и критерии, которым должны отвечать диссертации - научно-квалификационные работы, представленные на соискание ученой степени, а также порядок присуждения ученой...»

«Билл Гейтс Дорога в будущее ОТ АВТОРА Выпуск крупного программного проекта на рынок всегда требует совместных усилий сотен людей. Не скажу, что в работе над этой книгой участвовало столько же, но в одиночку я бы не справился. Если по чистой случайности о комто я забуду упомянуть, заранее приношу свои извинения и искренне благодарю всех, кто помогал мне. За все: от концепции до маркетинга, за долготерпение при моих бесконечных проволочках — выражаю благодарность Джонатану Лэзресу (Jonathan...»

«ОАО Минеральные удобрения | Годовой отчёт | 2009 УТВЕРЖДЕН: Общим собранием акционеров ОАО Минеральные удобрения 23 апреля 2010 года (Протокол № 38 от 26.04.2010) ПРЕДВАРИТЕЛЬНО УТВЕРЖДЕН: Советом директоров ОАО Минеральные удобрения 23 марта 2010 года (Протокол № б/н от 23.03.2010) Достоверность данных, содержащихся в годовом отчете, подтверждена Заключением ревизионной комиссии ОАО Минеральные удобрения 10 марта 2010 года Открытое акционерное общество Минеральные удобрения Годовой отчёт за...»

«Рэй Дуглас Брэдбери 451 градус по Фаренгейту Вычитка – MCat78 (проект вычитки книг на Альдебаране) www.lib.ru Оригинал: Ray Bradbury, “Fahrenheit 451” Перевод: Татьяна Шинкарь Аннотация Пожарные, которые разжигают пожары, книги, которые запрещено читать, и люди, которые уже почти перестали быть людьми. Роман Рэя Брэдбери 451° по Фаренгейту – это классика научной фантастики. Рэй Брэдбери 451 градус по Фаренгейту 451° по Фаренгейту – температура, при которой воспламеняется и горит бумага. ДОНУ...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ A ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ Distr. GENERAL A/HRC/WG.6/6/DOM/3 27 July 2009 RUSSIAN Original: ENGLISH/SPANISH СОВЕТ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА Рабочая группа по универсальному периодическому обзору Шестая сессия Женева, 30 ноября - 11 декабря 2009 года РЕЗЮМЕ, ПОДГОТОВЛЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕМ ВЕРХОВНОГО КОМИССАРА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА В СООТВЕТСТВИИ С ПУНКТОМ 15 С) ПРИЛОЖЕНИЯ К РЕЗОЛЮЦИИ 5/1 СОВЕТА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА Доминиканская Республика Настоящий доклад представляет собой резюме...»

«2011 Важные слова Абу Ясин Руслан Маликов www.whyislam.ru С именем Аллаха, Милостивого, Милосердного. Восхваляем Аллаха, обращаемся к Нему за помощью, просим прощения и каемся перед Ним, прибегаем к Его защите от зла наших душ и от скверны наших дел. Тот, кого поведёт Аллах прямым путём, того никто не введёт в заблуждение, тот же, кого Аллах собьёт, того никто не наставит на прямой путь. Свидетельствуем, что нет божества, достойного поклонения, кроме Аллаха, и свидетельствуем, что Мухаммад –...»

«Рецензия на книгу Ивана Зимбицкого Челюсти для бизнесмена 2. Анатомия Безденежья от выпускнига Гарварда Павла Кочкина Профессор Гарвардской Школы бизнеса опросил 5000 американцев Как, по их мнению, богатство распределено в стране. Большинство людей заявили, что деньги в нашем обществе несправедливо распределены, но как оказалось, мало кто смог близко представить себе реальную ситуацию. Посмотри на этот график, чтобы понять что люди думают о том, Павел Кочкин Выпускник Гарварда Владелец...»

«Нижний Новгород | Бесплатная газета новостей | Рекламно–информационное издание рд фр ц д ЕСТЬ НОВОСТЬ? Сообщите по т. 291-31-50, e-mail: red@pg52.ru Опубликуйте новость в соцсетях, используя 16+ хэштег #progorodnn WWW.PROGORODNN.RU №12 (133) | 22 МАРТА 2014 | ТИРАЖ 350 000 АЖ В городе Хабенский будетдет Горожане появился сниматься в и знаменитости: необычный Нижнем итоги конкурса тройной в новом сериале але Я и звезда трамвай (0+) стр. 2 Метод (0+) стр. р. (0+) стр. В шаге от судьбы...»

«24 Наши ВЕСТИ october 2013 nashivesti@yahoo.com nashivesti@gmail.com 206.434.9585 425.415.1031 www.tvesti.com Серьёзные адвокаты для серьёзных людей Rubinstein Law Ofces аВТОМОБИльНыЕ аВарИИ НЕСЧаСТНыЕ СлуЧаИ 1- 888 - 880 - 0241 875 140th NE, Suite 100 Bellevue WA 98005 Офис занимается только крупными авариями КНИГИ ТЕТРАДИ КАЛЕНДАРИ ФУТБОЛКИ Наши ВЕСТИ october 2013 nashivesti@yahoo.com nashivesti@gmail.com 206.434.9585 425.415. www.tvesti.com Наша ОВОщНыЕ ТЕфТЕлИ ПЕЧАТЬ и ДИЗАЙН такие тефтели...»

«Каталог №17 2011/2 www.vetmarket.ru vetapteka@vetmarket.ru vetmarket@vetmarket.ru КАТАЛОГ 2011/2 № 17 С О Д Е Р Ж А Н И Е: АНТИБАКТЕРИАЛЬНЫЕ ПРЕПАРАТЫ издается с 2006 года. АНТИОКСИДАНТЫ - АНТИГИПОКСАНТЫ Предназначен для ветеринарных ГОРМОНАЛЬНЫЕ ПРЕПАРАТЫ врачей и любителей домашних животных. ИММУНОМОДУЛЯТОРЫ и ПРОТИВОВИРУСНЫЕ ПРЕПАРАТЫ Информационное издание по продукции для мелких КАРДИОПРЕПАРАТ домашних животных. СЕДАТИВНЫЕ И УСПОКАИВАЮЩИЕ ПРЕПАРАТЫ. стр.7 ПРЕПАРАТЫ ДЛЯ ПРОФИЛАКТИКИ И...»

«Author: Гречин Борис Сергеевич Человек будущего   Борис Гречин   ЧЕЛОВЕК БУДУЩЕГО роман   The Sea of Faith Was once, too, at the full, and round earth's shore Lay like the folds of a bright girdle furl'd. But now I only hear Its melancholy, long, withdrawing roar, Retreating, to the breath Of the night-wind, down the vast edges drear And naked shingles of the world. Ah, love, let us be true To one another! for the world, which seems To lie before us like a land of dreams, So various, so...»

«УДК 519.63 ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МЕТОДЫ И ТЕХНОЛОГИИ ДЕКОМПОЗИЦИИ ОБЛАСТЕЙ1 В.П. Ильин Рассматриваются параллельные методы декомпозиции областей для решения трехмерных сеточных краевых задач, получаемых в результате конечно-элементных или конечно-объемных аппроксимаций. Данные проблемы являются узким горлышком среди различных этапов математического моделирования, поскольку современные требования к разрешающей способности сеточных алгоритмов приводят к необходимости решения систем линейных алгебраических...»

«() ( 1111с кои n\ M I I I I I 1 C I I 14 I l iO С К Л Ь С K O I X O U IIK I 1ЧК ФКДКРАЦИИ Фс icp a.ii.im c I ocv t a p e i k c i i i i i i c ( h o ivkc i h o c o f p a н ж а i e. i i. i m e \ ч р с / к л е н п с вы сш его п р о ф е с с и о н а л ь н о ! о (id p iiioiiiiiim i i o c y i a p c i i s c 1 1 1 1 ы 11 a i p a p i n. i i i y i i i m c p c i i i с i и м е н и 11. 11. I J a m i. i o i i i i ( а р а i oiiCK iiij У тверж дай Директор 11\тачёвц|(ого филиала a i V Z / o ' / ? Семёнова...»





Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.