WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 |

«Куракин А.А., Никулин А.М., Троцук И.В. Локальные и региональные модели развития сельской местности Москва 2013 Данная работа подготовлена на основе материалов ...»

-- [ Страница 1 ] --

Федеральное государственное бюджетное образовательное

учреждение высшего профессионального образования

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА

И ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ»

Куракин А.А., Никулин А.М., Троцук И.В.

Локальные и региональные модели

развития сельской местности

Москва 2013 Данная работа подготовлена на основе материалов научноисследовательской работы, выполненной в соответствии с Государственным заданием РАНХиГС при Президенте Российской Федерации на 2012 год.

2

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ………………………………………………………………………………... ГЛАВА 1. Основные компоненты локальных моделей развития сельской местности…………………………………………………….............. 1.1. Извечный характер «локализации»…………………………………………. 1.2. Сельская многоукладность: модели трансформации и влияние на самоорганизацию локальных сообществ……………………….. 1.3. Типы сельских территорий и риски муниципальной реформы…….......... 1.4. Социальный капитал как основное «оружие» сельского мира…………... ГЛАВА 2. Сельские сетевые миры: способы функционирования……………............ 2.1. Логика организации крестьянского сетевого мира………………….......... 2.2. Повседневные хозяйственно-экономические практики сельской России………………………………………………………. ГЛАВА 3. Неформальная экономика локальных сообществ…………………………. 3.1. Базовые подходы к изучению неформальной экономики…………........... 3.2. «Вторая Россия»: форматы эмпирической фиксации…………………….. 3.3. Риски и возможности муниципальной реформы в контексте регионального развития……………………………………............ 3.4. Институциональные ловушки оборота земель……………………………. 3.5. Северокавказские продукты на рынках Центральной России:

сбои неформальной экономики на макроуровне………………………………. 3.6. Успешные проявления неформальной экономики………………………... ЗАКЛЮЧЕНИЕ…………………………………………………………………………..

ВВЕДЕНИЕ

В научном дискурсе и бытовых разговорах иногда встречаются общие слова, и в первом, и во втором случае удивительно успешно избегающие собственной однозначной концептуализации. Одно из таких, казалось бы, вполне понятных, но ускользающих от определения слов – «уклад»: вроде бы ясно, что это нечто устойчивое, постоянное, рутинное, и потому в повседневном общении не требующее дополнительных уточнений явление (наверное, у каждого в памяти сразу всплывут словосочетания «традиционный уклад», «патриархальный уклад»), но для целей научного анализа подобной трактовкой не обойтись. И, например, коллективная монография «Многоукладность России…»1, предлагает читателю исторически развернутую и фактуально насыщенную картину формирования и сосуществования различных укладов в контексте российской действительности, причем картину, совершенно четко вписанную в дисциплинарные рамки экономической науки и гармонично сочетающую в себе элементы макро- и микроэкономического анализа.




Во Введении мы решили акцентировать внимание на данном научном издании, потому что, на наш взгляд, понятие «уклад» – лишь иной «маркер» из тезауруса социального познания, который скрывает за собой ровно то, что стало предметом нашего исследования – особенности локальных и региональных тактик развития сельской местности в общих программных рамках нынешних государственных стратегий экономического развития сельской России. По сути, авторы «Многоукладной России…» спокойно и взвешенно отвечают на злободневные вопросы современной общественной дискуссии, например, показывая реальное содержательное наполнение понятия «разгосударствление», очищенное от всяческих идеологем, а потому позитивное в экономическом смысле – способствующее формированию многоукладности. Поэтому и в приватизации как механизме разгосударствления нет ничего криминального, но вот способы ее проведения таковыми вполне могут стать в силу своей поспешности, формализма, компанейщины и коррумпированности (в этом и состоят причины становления монопольно-олигархического уклада). Авторы верно подмечают, что масса российских проблем – следствие исключительно номинального или умозрительно-суженного, а не реального и полноценного присутствия в экономической сфере целого ряда феноменов, например, кооперации: декларирование важности и одновременное отвержение реальных черт кооперации привели к деформации и дискредитации самой кооперативной формы в период перестройки.

Многоукладность России: исторические корни, состояние и перспективы / Отв. ред. Т.Е. Кузнецова.

– М.: Институт экономики РАН, 2009.

Статья, посвященная неформальному укладу, – одна из наиболее интересных во втором разделе книги: очень спокойно (без столь частых сегодня истеричных призывов искоренить коррупцию) здесь хорошо показаны причины нормализации теневых, нелегитимных практик на всех уровнях экономической структуры российского общества; помимо понятных негативных последствий широкого распространения неформального уклада обозначены и вполне очевидные позитивные его функции – информационная (индикатор нарастания неблагоприятных процессов), снабженческая (удовлетворение спроса на дефицитные и новые товары и услуги), стабилизационная (достижение равновесия на соответствующих рынках) и инновационная (формирование наиболее динамичного сегмента официальной экономики за счет как научно-технических открытий, так и организационных нововведений). Не менее показательно и приведенное во втором разделе описание уникального экономического опыта инвалидных кооперативов в Советской России: читая о происходящей в 1940е гг. фактически борьбе государства с инвалидными артелями, о последовательном уничтожении чиновничьей машиной эффективных самостоятельных инициатив «снизу», сложно избавиться от ощущения, что исторические уроки редко учитываются нашими властями, и они продолжают совершать прежние ошибки.





В настоящем отчете мы попробуем проделать схожую с книгой «Многоукладность России…» аналитическую работу и выдержать баланс сугубо теоретического и эмпирического, статистических обобщений и ярких иллюстраций «голосами снизу», наглядно показав, насколько разнообразна и противоречива наша действительность; как часто тщательно выстроенные исследователями типологии сыпятся, как карточные домики, при столкновении с ней; как легко реальное многообразие жизненных практик проскальзывает сквозь теоретические конструкции, как песок сквозь пальцы; как в экономической сфере выигрывает тот собственник/хозяйственник, который эту «специфику» реалий учитывает (практически никогда им не оказывается государство); и как хороша и эвристична исследовательская «оптика», не замутненная идеологемами и пристрастием к тенденциозно позитивным или негативным оценкам.

ОСНОВНЫЕ КОМПОНЕНТЫ ЛОКАЛЬНЫХ МОДЕЛЕЙ

РАЗВИТИЯ СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

В последние годы в отечественной научной и публицистической литературе все чаще (прямолинейно или завуалированно) постулируется наличие феномена «разгосударствления». На макроуровне речь может идти о существенном сокращении государством своего присутствия и регулирующего воздействия в целом ряде отраслей, прежде воспринимавшихся населением как приоритетные сферы государственной поддержки и/или контроля; на микроуровне – об участии граждан в различных волонтерских акциях, призванных компенсировать «недосмотры» государственного ока, или об активности социальных групп, обусловленной желанием выжить в ситуации полного безразличия к судьбам отдельных людей и поселений государственного нормативного и чиновничьего аппарата. Российские исследователи давно пишут об «уходе в частную сферу», о самоорганизации локальных сообществ и других процессах, по сути, показывающих, что люди стремятся «уйти от государства», физически оставаясь в нем и подпадая под все его требования и ограничения, но при этом старательно игнорируя общепринятые правила. Причины этих процессов авторы работ самой разной дисциплинарной принадлежности, основанных на разноформатных данных (статистических сводках, экспертных оценках, «голосах снизу» и т.д.), видят, прежде всего, в том, что государству не интересна судьба «маленького человека», нетипичных социальных групп и неформатных населенных пунктов – они, в свою очередь, отвечают ему взаимностью.

Дж. Скотт2 пишет примерно о том же, но в ином пространственно-временном локусе – о стремлении людей выйти из-под влияния государства во всех смыслах этого слова, т.е. базовая стратегия бегства – реальное географическое перемещение на территории, недоступные (в силу сложных рельефных и/или природноклиматических условий) для государственного контроля, а затем целенаправленное поддержание своего безгосударственного состояния на протяжении веков и тысячелетий с помощью разных тактик: выращивая культуры, которые не требуют оседлого образа жизни; отказываясь от создания крупных городов; рассеиваясь по огромной территории; исповедуя принципы «гибкой этнической идентичности»; подчиняясь только харизматическим лидерам и сохраняя в основном устную, бесписьменную культуру, которая позволяет постоянно переформатировать историю и генеалоScott J.C. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia (Скотт Дж.

Искусство неуправляемой жизни: анархистская история высокогорий Юго-Восточной Азии). – New Haven & London: Yale University Press, 2009 (The Agrarian Studies Series of Yale University).

гию, адаптируясь к изменениям условий жизни «между» государствами. Конечно, причины бегства здесь совершенно иные – не безразличие государства, а его ненасытная потребность в человеческом материале. На заре своего становления государства были не просто заинтересованы в удержании максимального количества населения в своих границах – от этого зависело их выживание (люди были необходимы как рабочая сила, налоговый ресурс, военная защита и т.д.).

Бегство населения от государства и его титанические усилия по удержанию граждан в своих границах Скотт рассматривает на примере Зомии. Так он называет «осколочную», «буферную» межгосударственную зону, географически труднодоступный гористый регион размером с Европу, в который входят территориальные лоскуты семи азиатских стран и население которого, отличающееся многообразием языков и культур, столетиями искусно ускользало от всех «ловушек» окружающих государств, стремящихся его «огосударствить». Сегодня Зомия – исчезающий, но все еще «крупнейший сохранившийся в современном мире регион, жители которого не поглощены национальными государствами… хотя не так давно подобные самоуправляющиеся сообщества составляли большую часть человечества». Скотт категорически не приемлет определения жителей Зомии как «живых предков», «какими они были до изобретения поливного рисоводства, буддизма и цивилизации»: население Зомии в течение двух тысячелетий формировалось из людей, которые бежали от всех налагаемых на человека государственной жизнью невзгод – от рабства, воинской повинности, налогов, барщины, эпидемий и войн. Предлагаемая Скоттом аналитическая оптика требует «деконструкции доминирующего цивилизационного дискурса о «варварстве», «нецивилизованности», «примитивности», которые при ближайшем рассмотрении оказываются синонимами безгосударственного состояния;

этот дискурс никогда не допускал мысли о возможности добровольного перехода людей в варварство, всячески стигматизируя и этнизируя его», считая присущие ему формы хозяйства, родства, социального взаимодействия и мобильности следствием природных условий и культурных традиций, но никак не сознательным политическим выбором.

Понимая, насколько его версия истории (как «не очень хорошего и древнего во всех смыслах этого слова историка») отличается от общепринятой, Скотт заранее принимает все критические замечания читателей в своей адрес, предваряя их «тремя решительными возражениями». Во-первых, ничего нового он не изобрел и не написал – лишь иначе контекстуализировал и соединил в единый исторический рисунок давно известные и не им открытые факты. Во-вторых, все сказанное не имеет смысла для исторического периода после Второй мировой войны, когда, благодаря новым транспортным и коммуникационным технологиям, национальным государствам удалось изменить стратегический баланс сил с самоуправляющимися сообществами в свою пользу. И, наконец, автор просит не трактовать свой радикальный социальный конструктивизм в оценке этногенеза как попытку девальвировать понятие этнической идентичности: он убежден, что любая идентичность конструируется социально, и выражает свое искреннее уважение и восхищение тем людям, которые рискуют жизнью в борьбе этнических групп за свою независимость.

Итак, по Скотту, «принципиальных ошибок в традиционном понимании агроэкологии, социальной организации и мобильности тех групп, что ускользнули от государства, нет… Проблема кроется в абсолютном непонимании исторической хронологии и в некорректном наклеивании ярлыков. Чтобы все встало на свои места, нужно просто сменить бирки: «цивилизованный» – на «государственный», «нецивилизованный» – на «безгосударственный». Большинство автономных сообществ не балансировало на грани вымирания от голода, а отличалось прекрасным здоровьем;

жизнь человека до оседлого земледелия была какой угодной, но никак не мерзкой, не жестокой и не короткой. Гипнотическая очарованность историей дворцов и династий порождает усеченную версию истории, которая фокусируется на моментах «государственного состояния», игнорируя длительные периоды упадка династий и факт существования огромных и хорошо заселенных территорий за пределами небольших анклавов имперского подчинения. Рассеянные, мобильные, эгалитарные, бесписьменные сообщества оказались невидимками в истории, поскольку археологические свидетельства их жизни разрознены, а хвалебных самоописаний они не оставили, но в истории был «золотой век варварства»: пища варвара была разнообразной, калорийной и питательной, он вел свободный и мобильный образ жизни, прибыльно торговал с государствами, имел массу свободного времени, не забывал о грабежах, выкупах и сборе дани, не был приручен государством и не подчинялся иерархическому социальному порядку оседлости. Государственные и безгосударственные племена, земледельцы и собиратели, «варвары» и «цивилизованные люди» – семиотически и в реальности близнецы, которые жили в своеобразном симбиозе и даже относительной гармонии. В качестве примера приведем развернутую цитату из книги Скотта.

«Национальное государство как, по сути, единственно возможный вариант суверенитета в двадцатом столетии воспринимается крайне враждебно безгосударственными народами. В этой модели государственная власть – монополия на применение насилия, которая простирается на всю территорию страны; за ее границами аналогичным правом обладает соседнее суверенное государство. Сегодня в принципе исчезли большие, никем не контролируемые или раздираемые противоречиями нескольких слабых держав территории и народы, не относимые ни к чьей юрисдикции. Национальные государства стремились к этому, затрачивая все имеющиеся ресурсы: создавая военизированные пограничные посты, перемещая лояльное население ближе к границам и замещая им «нелояльное», развивая на приграничных территориях оседлое земледелие и транспортное сообщение, ведя миграционный учет.

Они осознали, что прежде игнорировавшиеся и считавшиеся бесполезными земли, куда вытеснялись безгосударственные народы, необходимы развитой капиталистической экономике, поскольку богаты природными ресурсами – нефтью, железной рудой, медью, свинцом, ураном, углем, бокситами, сырьем для аэрокосмической и электронно-технической индустрий, гидроэлектростанций, биоресурсами и заповедными зонами. Районы, ранее привлекавшие лишь золотоискателей и работорговцев, переживают новый виток поистине золотой лихорадки благодаря навязчивому желанию государств жестко контролировать свою территорию вплоть до самых отдаленных границ и всех ее жителей.

Этот контроль невозможен без соответствующей культурной политики.

В основном периферия вдоль государственных границ материковой Юго-Восточной Азии населена людьми, по своим языковым и культурным практикам резко отличающимися от жителей центральных регионов, что, по мнению государств, порождает хаос множественных идентичностей, очаги политического протеста и сепаратизма. Слабые государства разрешали, вернее, терпели, определенный уровень автономии, если у них не было иного выбора. Если же они обладали достаточными ресурсами, то пытались контролировать периферию, стимулируя или требуя ее лингвистического, культурного и религиозного выравнивания с основным населением страны, например, в Таиланде народность лаху вынуждали говорить на тайском, получать образование, принимать буддизм и быть лояльной монархии. Параллельно проводилась политика демографического поглощения: в ситуации недостатка земли люди с равнин перемещались в горы, где воссоздавали привычные для себя формы поселений и земледелия и со временем начинали демографически доминировать над рассеянными и малочисленными местными жителями… Целью внутренней колонизации было последовательное и широкомасштабное искоренение местного многообразия языков, народностей, практик хозяйствования, форм земельной собственности, видов охоты, собирательства и лесничества, религиозных верований и т.д. Принудительное сближение периферии с центром государство считало прогрессом и развитием цивилизации через распространение лингвистических, хозяйственных и религиозных практик доминирующей этнической группы… …По Геллнеру, политическая независимость – всегда выбор, не данность. В отношении групп, сознательно покинувших города или оставшихся «вне государства», он применяет выражение «маргинальный трайбализм», чтобы подчеркнуть их политическую неопределенность: «многие племена знают о возможности… стать частью централизованного государства… но обдуманно от нее отказываются или яростно ей сопротивляются. Таковы племена в горах Атласа: еще до эпохи современного государства они сознательно стали диссидентами… «Маргинальный» трайбализм…– это тип племенного строя, который сложился на границах государств, потому что кто-то не приемлет подчинения и стремится избежать централизованной власти, в чем ему помогают горы и пустыни. Такой трайбализм политически маргинален и понимает, от чего именно отказывается». В Магрибе, как и в Зомии, водораздел между зонами, подконтрольными государству, и маргинальными, автономными имеет географический, экологический и политический характер: «узкие ущелья и горы – вот конец государственного контроля (bled el-makhazen) и начало диссидентства (bled es-siba)».

Пример берберов показателен по двум причинам. Во-первых, Геллнер продемонстрировал, что демаркационная линия между арабским и берберским населением – не цивилизационная или религиозная, а политическая, отделяющая граждан от неподконтрольных государству племен; и история знает переходы через этот рубеж.

Возникает вопрос, насколько политический статус этнически предопределен, т.е. зависит от фундаментальных человеческих различий, а не сознательного выбора. Ответ таков: те, кто по каким-либо причинам стремились избежать «огосударствления», себя «трайбализировали» – этничность и родовой строй возникали, когда заканчивались суверенитет и налогообложение. Периферия запугивалась и стигматизировалась официальной риторикой именно потому, что находилась вне зоны влияния государства и представляла собой пример успешного ему противостояния, весьма притягательный для потенциальных политических беженцев. Во-вторых, анализ Геллнера примечателен как долгожданный иной взгляд, корректирующий официальную государственную версию – «взгляд с равнин» на «варварскую периферию»

как осколок прошлого, который рано или поздно поглотит свет арабской цивилизации. В Юго-Восточной Азии и Магрибе он популярен, поскольку в прошлом столетии неуправляемая периферия была постепенно замещена национальными государствами».

1.2. Сельская многоукладность: модели трансформации и влияние на самоорганизацию локальных сообществ К сожалению, процессы, протекающие на сельских просторах России, попрежнему остаются на периферии исследовательского внимания, несмотря на то, что интерес массового сознания к ситуации в отечественном сельском хозяйстве постоянно возрастает по мере роста цен на продовольственные товары. Еще два года назад аграрная сфера казалось «островком стабильности» в бурных водах мирового экономического кризиса (в 2009 году на фоне 7%-8% падения ВВП страны рост этой отрасли составил 1,4%), но летние климатические эксцессы 2010 года развенчали миф об относительном аграрном благополучии. Объемы сельскохозяйственного производства за год сократились почти на 12%, валовый сбор зерна оказался на 37% ниже уровня предыдущего года (и составил порядка 60 млн. тонн), на треть снизилось производство картофеля, на 10% – овощей3. Однако за этими печальными цифрами не видны «тектонические» сдвиги в многоукладной хозяйственной структуре российского сельского хозяйства, имеющие не только сиюминутные, но и долгосрочные социальные последствия.

Cельскохозяйственный уклад – это понятие, позволяющее дифференцировать правила и нормы хозяйствования, существующие в рамках локальных сельских территорий, т.е. это конкретное сочетание сосуществующих, взаимодействующих и конкурирующих различных хозяйственных укладов, которое во многом определяет устойчивость и социально-экономическую эффективность хозяйствования на территории. Уклад выражает логику и цели деятельности хозяйствующих субъектов, структурирует способы ведения хозяйства и проявляется в конфигурации и реальных отношениях собственности на землю и на другие факторы производства, в механизмах доступа к ключевым ресурсам, в выборе специализации и технологическом оснащения производства, в модели трудовых отношений, в принципах взаимодействия с сельскими сообществами.

Идея начала 1990-х годов о быстрой замене экономически «отжившего» свое колхозного строя множеством небольших ферм и частных хозяйств с помощью смены вывесок и номинальной – «бумажной» – процедуры раздачи населению имущественных долей и земельных паев потерпела явную неудачу. Несмотря на пропаганПродукция сельского хозяйства в 2010 г. // http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat/rosstatsite/main/enterprise ду и поддержку фермерского движения и сельского предпринимательства в целом, на протяжении 1990-х годов ведущая роль в аграрном секторе оставалась за прежними коллективными формами хозяйствования. Данный, условно говоря, «корпоративно-патерналистский» тип хозяйствования долгое время сохранял внешний, формальные признаки колхоза – вместо планируемого массового образования фермерских хозяйств и реструктуризации коллективных предприятий под новыми вывесками сохранялись старые модели хозяйствования. Методы работы в них редко менялись даже в тех случаях, когда производство систематически приносило убытки и требовало серьезных преобразований.

Все это происходило на весьма неблагоприятном внешнем фоне: рост масштабов ввоза в страну импортного продовольствия (более конкурентоспособного хотя бы в силу дотирования производства), отсутствие у отечественных производителей гарантий сбыта продукции и получения необходимых финансовых и материальных ресурсов, секвестирование государством затрат на поддержку отрасли и его практически полное устранение от регулирования продовольственных рынков – все это запустило процесс сокращения оборотного капитала в сельском хозяйстве. Дефицит наличности заставлял производителей соглашаться на невыгодные бартерные схемы приобретения нужных для проведения полевых работ ресурсов (прежде всего, горючего и запчастей), приводил к длительным задержкам заработной платы работникам предприятий и к преобладанию натуральных форм оплаты. Следствием отсутствия инвестиций стало снижение уровня технической оснащенности хозяйств, которое повлекло за собой сокращение расходов на обработку земли и нарушение других агротехнических требований, приостановило племенную работу, стало причиной снижения продуктивности и ухудшения качества продукции 4.

Несмотря на то, что статистика на протяжении всех пореформенных лет фиксировала высокую долю убыточных сельскохозяйственных организаций, вала банкротств в 1990-е годы не происходило в силу нескольких причин. Во-первых, в развале хозяйств не были заинтересованы работники, поскольку предприятия стали выполнять для них функцию снабжения ресурсами для ведения семейных хозяйств – их основных источников денежных доходов. Работники продолжали исполнять свои обязанности, не обращая особого внимания на величину и регулярность выплаты заработной платы. При этом они интенсивно использовали имеющиеся на предприятиях легальные и нелегальные каналы получения кормов, молодняка, ветеринарных Калугина З.И., Фадеева О.П. Российская деревня в лабиринте реформ: социологические зарисовки. – Новосибирск: Изд-во ИЭОПП СО РАН, 2009.

и транспортных услуг и других ресурсов для своих подворий. Благодаря такой модели симбиоза корпоративно-патерналистского, мелкотоварного и натуральнопотребительских укладов (на паразитической или паритетной основе) семейный сектор с 1998 года стал лидировать по совокупным объемам производства молока, мяса и овощей, опережая более технически оснащенные крупные и средние предприятия.

Однако направленность на семейное потребление и небольшие размеры хозяйств, отсутствие возможностей получения кредитов или госдотаций, разрушение прежней централизованной системы закупки их продукции обусловили низкий уровень конкурентоспособности этого сектора, что не могло не сказаться на состоянии продовольственного комплекса страны.

Во-вторых, реального банкротства множества сельхозпредприятий опасались местные власти, используя для его предотвращения ежегодные раунды товарного кредитования, проводя малоэффективные программы финансового оздоровления и реорганизации проблемных предприятий, которые завершались появлением новых юридических лиц, «очищенных» от бремени долгов. Региональные руководители понимали, что уход основных работодателей приведет к социальному коллапсу: местное население осталось бы не только без работы, но и без шансов производить в тех же объемах продукцию на своих подворьях, так как рентабельность подобной деятельности обеспечивается за счет неденежных и обычно «бесплатных» ресурсов сельхозпредприятий. Кроме того, распад хозяйств обострил бы проблемы поселковых систем жизнеобеспечения и социальной инфраструктуры, ответственность за работу которых сельские администрации не везде были готовы взять на себя.

В-третьих, поддержку «корпоративно-патерналистскому» укладу оказала задержка или, скорее, лабиринтообразность земельной реформы. Руководство страны не решилось на окончательную коммерциализацию земельных отношений, осознавая непредсказуемость последствий радикальных преобразований в этой сфере5. Появление «виртуальной» долевой земельной собственности, отсутствие механизмов «физического» выделения земельных участков и юридического закрепления прав собственности позволили практически бесплатно пользоваться землей тем, кто ею официально не владел – коллективным предприятиям, что привело к появлению больших массивов заброшенных и «невостребованных» земель и к «теневизации»

механизмов реального оборота земли – осуществления сделок купли-продажи.

Шагайда Н.И. Особенности оборота сельскохозяйственных земель в России: институциональный анализ. – М.: ВИАПИ им. А.А.Никонова: ЭРД, 2006.

Хотя бывшие колхозы и совхозы номинально оказались безземельными и арендовали землю у своих нынешних и бывших работников, они от этой ситуации только выиграли: большинство землевладельцев не имели представления о том, где находится их участок и какова «справедливая» цена за его аренду; такую виртуальную землю селяне не воспринимали как свою реальную собственность и смиренно соглашались с тем, что начальство ею распоряжается по собственному усмотрению.

В результате скупки по «бросовым» ценам или заключения долгосрочных отношений на условиях арендатора огромные земельные площади перешли под контроль новых «латифундистов» из числа представителей местных экономических и властных элит или же крупных компаний, ранее не связанных с агробизнесом; наметился рост земельных спекуляций.

Конечно, далеко не везде ситуация развивалась столь удачно для прежних коллективных хозяйств: на территориях с неблагоприятными для сельского хозяйства природно-климатическими условиями и далеко расположенными рынками сбыта ликвидация хозяйств проходила достаточно быстро, поскольку желающих восстанавливать разрушенное и начинать строить новое, хозяйствовать по-новому здесь не было, что запустило в разных регионах страны практически неконтролируемый процесс «хозяйственного сжатия» сельских территорий с формированием «мертвых экономических зон» в периферийных районах6. Стали появляться новые брошенные деревни, на территории которых при наличии населения не оставалось ни одного крупного работодателя7. Оставшимся без работы людям приходилось как можно быстрее определяться с перспективой – продолжать жить на старом месте как в анклаве, активно осваивая близлежащие природные богатства (сбор разных видов дикоросов, деревозаготовка, охота и ловля рыбы и пр.), пользуясь слабым контролем за их сохранностью и коммерческим использованием, либо решаться на переезд или трудовое отходничество. В оставленные коренным населением места, отличающиеся красотой природных ландшафтов, потянулись городские дачники8.

Параллельно с вялотекущим разрушением коллективно-патерналистского уклада с начала 1990-х годов происходило становление, а к концу десятилетия – и активное развитие укладов, использующих имеющийся потенциал созидания, самоорНефедова Т.Г. Сельская Россия на перепутье: географические очерки. – М.: Новое издательство, 2003; Нефедова. Т.Г. Прошлое, настоящее и будущее староосвоенных периферийных районов Нечерноземья (на примере Нечерноземья) // Вопросы государственного и муниципального управления. – 2008. №1.

Калугина З.И., Фадеева О.П. «Hard luck story» брошенных деревень (социологический очерк) // Регион: экономика и социология. 2006. №3.

Покровский Н.Е. Перспективы российского Севера: сельские сообщества // Мир России. 2008. №4.

ганизации и экономического интереса. С одной стороны, в сфере торговли, бытовых услуг и строительства усилил свои позиции частный сектор, вытеснивший нежизнеспособную систему советской потребительской кооперации и бытового обслуживания, а также частично взявший на себя заботы о поддержании поселенческой инфраструктуры взамен ослабевших сельхозпредприятий. Благодаря переходу части машин, технических средств и другого имущества из бывших колхозов и совхозов в собственность населения возродился «класс зажиточных крестьян», которые вполне автономно, хотя и в малых объемах могли развивать специализированное товарное производство сельхозпродукции. Их успех во многом базировался на выстраиваемой снизу системе кооперации, связывающей усилия тех, кто занимался заготовкой кормов, откормом скота и птицы, производством продуктов животноводства, вспашкой огородов или же транспортировкой грузов. Слабым звеном был процесс доведения продукции до конечного потребителя, который бы позволил производителям избавиться от посредников и получать справедливое вознаграждение за свой труд. Тем не менее, зачатки неформальной кооперации и самоорганизации сыграли существенную роль в физическом выживании «брошенных сел», хотя стать полноценной альтернативой ликвидированным предприятиям семейные хозяйства не смогли.

С другой стороны, в ряде сел (преимущественно с благоприятными условиями хозяйствования) на замену корпоративно-патерналистскому пришел корпоративно-предпринимательский уклад, агенты которого уже были нацелены не на выживание, а на развитие, подразумевающее получение прибыли, расширение, повышение эффективности и продуктивности производства с целью завоевания рынка. Этот уклад крупных и средних «корпоративных» производителей складывался разными способами. Его основу составили преобразованные коллективные хозяйства, чьи руководители (среди них было немало «крепких хозяйственников» советской поры, опирающихся на прежние связи с региональными властями) реально осуществили акционирование предприятий и во избежание захвата извне закрепили за собой «контрольный пакет». Переход «красных директоров» в «класс капиталистов» серьезно изменил подходы к ведению дел – «патернализм» как базовый принцип хозяйствования был отвергнут. Во главу угла были поставлены проблемы перепрофилирования и технической модернизации хозяйств, создания надежной системы сбыта производимой продукции. Решение этих проблем позволяло сократить текущие затраты и реагировать на рыночную конъюнктуру, уменьшить риски, связанные с колебаниями закупочных цен. В подобном ключе шла работа по освобождению предприятий от «трудового балласта» и введению принципа ответственности работника за результат труда. В силу дефицитности профессионалов и просто исполнительных и непьющих работников, число которых на селе серьезно уменьшилось в период «безвременья», эта работа не всегда приносила ожидаемые результаты.

В конце 1990-х – начале 2000-х годов реальную конкуренцию в борьбе за привлечение эффективных работников и за расширение обрабатываемых земель преобразованным сельхозпредприятиям стали составлять фермерские хозяйства, устоявшие благодаря удачной стратегии развития и выбранной специализации, осторожной политике найма работников и приобретения технических средств, постоянной работе по совершенствованию технологий и улучшению качества используемых ресурсов (семян, удобрений, средств химической защиты, молодняка сельхозживотных и пр.). Профессиональный и прагматичный подход к делу усиливался готовностью «продвинутых» фермеров идти на риск и брать кредиты в банках для перевооружения своих хозяйств, несмотря на высокие проценты и слабое желание финансовых учреждений кредитовать аграрный сектор. Решить эту задачу помогли постепенно вводимые федеральными и региональными властями программы льготного кредитования сельского хозяйства, основной элемент которых – субсидирование процентной ставки выдаваемых займов – в 2006-2007 гг. стал главным механизмом реализации «отраслевого» Национального проекта.

В итоге через десять-пятнадцать лет своего существования эти хозяйства смогли совершить настоящий прорыв и из незаметного «малого семейного бизнеса»

превратиться во влиятельную группу «высокотехничных частных предприятий».

Сил небольших коллективов стало хватать для возделывания крупных земельных наделов, чьи размеры варьировались от 5 до 10 тыс. га. Еще недавно такие площади обрабатывались одним или даже несколькими сельхозпредприятиями при многократном превышении привлекаемой рабочей силы и единиц техники. При этом ряд таких хозяйств стали пионерами в возведении технически совершенных животноводческих комплексов. Естественным образом эта группа товаропроизводителей стала забирать себе в обработку землю, оставшуюся «ничейной» после распада сельхозпредприятий старого (патерналистского) типа. Зачастую замещение одних экономических субъектов другими происходило по инициативе местных властей, разными способами стремившихся избежать запустения полей, роста безработицы и прекращения хозяйственной деятельности на подведомственной им территории.

Наконец, в результате финансового кризиса 1998 года, приведшего к девальвации национальной валюты и укреплению конкурентных позиций отечественных агропроизводителей, в сельскую местность устремился крупный капитал. Усилились процессы концентрации и интеграции производства на базе множества разрозненных хозяйств с неустойчивым экономическим положением. При этом можно говорить о разнообразии мотивов появления крупных агрофирм и холдинговых структур, имеющих местную, а чаще всего – иногороднюю «прописку» (регистрацию головной компании в столице или же других крупных городах – финансовых центрах). В одних случаях инициаторами объединения товаропроизводителей под контролем одной управляющей компании становились крупные перерабатывающие заводы, элеваторы или же птицефабрики, заинтересованные в стабилизации и расширении своей сырьевой базы. В других – интерес к получению доступа к обширным земельным активам проявляли непрофильные компании (среди них – нефте- и газодобывающие компании, горнообогатительные комбинаты, финансовые группы и др.), рассматривающие сельское хозяйство с учетом прогнозируемого дефицита продовольствия в мире в качестве перспективного направления для диверсификации основного бизнеса. Подобных инвесторов интересовали лучшие по плодородию и размещению земли, отличающиеся высокой ликвидностью и хорошим потенциалом роста рыночной стоимости.

Приходящие в перспективные для крупного бизнеса регионы компании с «громкими именами», как правило, лояльно встречались «губернскими» властями.

Чиновников всех уровней привлекала сама идея создания масштабных вертикально интегрированных структур с замкнутым циклом производства и сбыта продукции, позволяющая рассчитывать на перевод технически отсталого и изношенного сельского хозяйства на индустриальные технологии, стремительный рост производимого продовольствия, переход на иной уровень качества продукции, создание новых рабочих мест. Региональные власти шли на софинансирование предлагаемых инвесторами бизнес-проектов, помогали с привлечением банковских кредитов (в том числе оформляли поручительские (гарантийные) обязательства), обеспечивали режимы льготного налогообложения. Еще одной мерой поддержки была организация совместного выбора районов дислокации будущего производства, выделение и закрепление земельных массивов. Но в пылу обсуждения заманчивых для «периферии» экономических предложений долгосрочные последствия экспансии агрофирм и холдинговых структур, как правило, оставались без внимания. Далеко не всегда местная власть была способна противодействовать растущим аппетитам подобных инвесторов, защищать интересы местной экономики, в т.ч. «доморощенных» предпринимателей и жителей территории, а также умело выстраивать с «варягами» отношения взаимовыгодного партнерства.

В середине «нулевых» годов государству наконец-то удалось выработать внятную аграрную политику, направленную на стимулирование инвестиций в сельское хозяйство. В большинстве регионов бюджетные приоритеты были сдвинуты от финансирования оборотных средств сельхозпредприятий, испытывающих дефицит ликвидности, в сторону софинансирования инвестиционных затрат хозяйств, доказавших свою финансовую состоятельность. Подобные селективные преференции и специализированный Национальный проект в целом способствовали «точечной» модернизации сельхозпредприятий, плодами которой воспользовались представители корпоративно-предпринимательского уклада. В результате частичного технического перевооружения произошла еще большая дифференциация сельхозпроизводителей, сельских территорий и даже крупных регионов страны. Тем не менее и отдельные технико-технологические изменения стали мощным стимулом для изменения моделей хозяйствования на земле, повлекли за собой организационно-структурные преобразования, реформацию трудовых и земельных отношений. Стало очевидным, что для осуществления инноваций требуются специальные механизмы государственной поддержки в виде особых режимов кредитования и инвестиций, льготных адресных программ, способных защитить и стабилизировать внутренние продовольственные рынки, обеспечить условия окупаемости инвестиционных проектов.

Техническое перевооружение аграрного сектора обострило проблему регламентации земельных отношений. Предприниматели, вложив серьезные средства в перевооружение своих предприятий и повышение качества обрабатываемых земель, стали активно выступать за наведение порядка в земельных отношениях, законодательного оформления отношений аренды и купли-продажи, защиты интересов разных агентов рынка земли. В то же время неизбежной ценой инноваций стало сокращение спроса на труд. Тем самым «инновационность» аграрного развития усугубила ряд сельских социальных проблем, усилила неравенство и взаимное непонимание между новой элитарной высокопрофессиональной прослойкой наемных работников и жителями села, перспективы которых в новой системе разделения труда стали еще более призрачными. К тому же нарушение доминирующих в корпоративнопатерналистском укладе «взаимовынужденных» отношений между «крупным»

предприятием и «мелкими» семейными хозяйствами сделали положение последних чрезвычайно уязвимым. В корпоративно-предпринимательском укладе масштабы подобной кооперации «крупного» и «мелкого» заметно уменьшились. С одной стороны, это случилось из-за сокращения количества занятых на сельхозпредприятиях и ограничения несанкционированного доступа к их собственности. Источником ресурсов для ведения семейных хозяйств в большей мере стали арендные отношения между предприятиями-землепользователями и владельцами земельных долей или участков. С другой стороны, все больше крупных предприятий перешли исключительно на денежные формы вознаграждения труда, отказываясь от изжившей себя натуральной оплаты и льготного обеспечения личных подворий своих сотрудников кормами, молодняком животных и пр. Подобно колхозам в период борьбы с «частной инициативой» новые капиталистические предприятия предпочли урезать ресурсные возможности семейных хозяйств своих сотрудников, видя в этих «подсобных» формах хозяйствования своих прямых конкурентов, отнимающих силы, внимание, время работников в ущерб работе на компанию.

Окончательную точку в сломе рудиментов «колхозного строя» поставил экономический кризис 2008-2010 годов, сокративший государственные ассигнования на поддержку сельского хозяйства. Произошли также изменения в трех группах производителей, образующих «альянс» корпоративно-предпринимательского уклада. В 2009-2010 годах в трудном финансовом положении оказались не столько «слабые», сколько «сильные» хозяйства, сделавшие ставку на глобальную модернизацию собственной технической базы. Они поверили посылаемым государством в докризисный период сигналам о благоприятном инвестиционном климате в сельском хозяйстве и пролонгации льготных условий кредитования. В условиях увеличенной долговой нагрузки и невозможности реструктуризации своих финансовых обязательств в период мирового и отечественного финансовых кризисов многие активно инвестирующие хозяйства оказались в тяжелом положении. К тому же в 2009 году российские аграрии столкнулись с очередным резким понижением закупочных цен на свою продукцию, что отразилось не только на их текущей платежеспособности, но и поставило вопрос о возможности продолжения их работы. Взлетевшие осенью года цены на продовольствие помогли далеко не всем: западные регионы страны оказались во власти природной стихии – и к «старым долгам» прибавились новые убытки, вызванные глобальным неурожаем. «Медвежью услугу» хозяйствам оказал и введенный Правительством Российской Федерации запрет на экспорт зерна. Резкое снижение цен весной 2011 года убедительно показало полную бессмысленность и очевидную вредоносность этой затеи для производителей зерна.

Чрезмерная «закредитованность» переживших бурную реформацию 1990-х годов коллективных и фермерских хозяйств усилила риски утраты ими экономической самостоятельности в уже более спокойные времена. Финансовые потрясения положили начало очередному этапу слияний и поглощений, причем на выгодных для «покупателя» условиях. Сохранившие возможность генерировать денежный поток крупные диверсифицированные компании (за счет внутренних трансфертов, открытых «кредитных линий», высокой рентабельности, посредничества местных властей и пр.) как раз и выступили в качестве покупателей, которым представилась возможность выкупить за долги производственные активы своих еще недавно жизнеспособных, но менее удачливых конкурентов, и таким образом расширить свой бизнес на «чужой территории». Мы не можем утверждать, что подобные процессы шли повсеместно. Новый этап укрупнения аграрного производства затронул, прежде всего, наиболее динамично развивающиеся территории. Так, в одном из сельских районов Новосибирской области всего за четыре года своего существования российскогерманская компания, входящая в крупнейший многопрофильный сельскохозяйственный холдинг, состоящий их 25 предприятий и обрабатывающий более 120 тыс. га земли в 16 регионах России, под непосредственным патронажем главы района смогла консолидировать земли 6 хозяйств, составляющих более 40% (или 30 тыс. га) всех районных сельхозугодий. Чтобы ввести эти земли в оборот, компании сначала пришлось провести их рекультивацию, а уже затем доводить до совершенства технологии возделывания зерновых и кормовых культур. Попутно были возведены несколько современных мини-элеваторов для хранения урожая. Но основное внимание было уделено строительству с «нуля» трех очередей животноводческого комплекса (суммарная численность маточного поголовья до 1800 голов), получивших также статус племенного репродуктора. Производимое здесь молоко сертифицируется высшим стандартом «Юнимилк» и доставляется за 150 км в Новосибирск, однако в планах руководства на ближайшее время – строительство завода по переработке молока и изготовлению сыра. Посевная кампания 2010 г. ознаменовалась локальной сенсацией и расколом общественного мнения – филиалом данной иностранной компании стала старейшая и признанная в районе агрофирма, известная и всей стране как крупнейший производитель льноволокна. Продавить непопулярное решение об этом объединении с амбициозным «иностранцем» смог только глава района, убеждая оппонентов в невозможности иных способов спасения известного хозяйства от банкротства: «Там могли коров забрать, платить кредиты нечем – цены-то на зерно нет.

А сегодня хозяйство сохранилось, мы удержали его от банкротства. Не хватает оборотных средств, а ведь еще и инвестиции нужны, чтобы развиваться»9. В другом перспективном сельском районе области схожую стратегию «колонизации» бывшего Лаврова З. И стала нива дороже золота // Ведомости Новосибирского областного Совета депутатов // http://vedomosti.sfo.ru/articles/?article= совхоза в кризисный период смог осуществить глава местной фермерской ассоциации, склонивший на свою сторону держателей земельных долей.

О масштабах концентрации аграрного производства в современной России свидетельствуют данные, озвученные вице-президентом Российского зернового союза А. Корбутом10: 300 из более чем 22000 сельхозорганизаций реализуют свыше трети всей сельхозпродукции, 100 компаний производят около 10% всего товарного зерна. Десяток крупнейших производителей контролируют около трети элеваторных мощностей, выпускают до половины всей муки и четверти комбикормов, занимают 70% в экспорте зерна и муки. В разных частях страны 50 агрохолдингов контролируют сельхозугодия в размере от 100 до 500 тыс. га, причем в черноземной зоне холдинговые структуры обрабатывают около 45% всех земель сельхозназначения.

Экономические преимущества, которые несут процессы укрупнения в сельском хозяйстве, в то же время ослабляют конкурентную среду, способствуют монополизации разных сторон аграрного бизнеса. При этом подобная концентрация имеет свои естественные пределы. Опыт колхозного строительства в СССР наглядно показал, что гигантомания в отрасли способна привести к деградации сельской местности и сельского населения11. Особенность современных российских агрохолдингов заключается в их стремлении напрямую руководить аграрным производством как высокотехнологичной фабрикой по производству продовольствия, не делая различия между промышленным и сельскохозяйственным трудом. Однако специфичность последнего проявляется в непосредственном контакте людей с живой природой. Это предполагает большую вовлеченность работников в процесс труда, возможность принятия ими самостоятельных решений, в противовес их превращению в нерефлексирующий придаток машин и современных индустриальных технологий.

Оторванность управляющих компаний от «земли» и логика максимизации денежных потоков диктуют упрощенный порядок взаимодействия менеджмента с коллективами прежде самостоятельных предприятий. Подразделения, не обеспечивающие требуемого уровня рентабельности, подлежат жесткой «санации» вплоть до ликвидации или расформирования с полной заменой трудового коллектива. В этой ситуации утрата самостоятельности хозяйств как плата за их выживание может вылиться в устойчивое воспроизводство неравных условий обмена между головной Материалы презентации доклада А. Корбута «Аграрное производство России: потенциал, вызовы, интеграция» на XV Никоновских чтениях. Москва, октябрь 2010 г.

См.: Маслов С.С. Колхозная Россия. История и жизнь колхозов. Значение для сельского хозяйства, крестьянства, государства. Природа, эволюция и будущее. М.: Наука, 2007.

компанией и филиалами, проявляющихся в дискриминационных трансфертных ценах и низких ставках оплаты труда.

Неравенство позиций усугубляется антагонизмом сторон в земельном вопросе. Представители крупного бизнеса, перехватывая эстафету от разорившихся хозяйств и осваивая залежные участки, занимаются, несомненно, полезным делом. Их стараниями сокращаются площади брошенных, необрабатываемых земель, что способствует возобновлению прерванного процесса хозяйствования. Но им чужды сугубо альтруистические мотивы. Вкладывать свои средства в рекультивацию земли и повышение ее плодородия без получения твердых гарантий долгосрочного использования или же перехода земли в собственность они не намерены. Поэтому так безапелляционно ведутся дела по изъятию земли у тех, кто не готов ее защищать, заключаются арендные договоры с владельцами долей и участков сроком на 25 и более лет и не предусматривающие пересмотр условий аренды12. И в том, и в другом случае мелкие земельные собственники вряд ли могут рассчитывать на соблюдение своих прав и на получение адекватной арендной платы за свои наделы.

Развитие капитализма в России перекраивает на новый лад карту сельских территорий и несет в себе потенциальную угрозу сложившейся поселенческой структуре. Новые отношения способствуют росту отчуждения коренных жителей не только от привычной сферы занятости и мест работы, но и от выработанного годами уклада жизни, традиционных промыслов и досуговых практик, разрушают черты «малой родины». Приватизация и капитализация ценности природных богатств (водоемов, лесов, полей) безжалостно подрывают основы естественного права коренных жителей на пользование этими ресурсами, полученное ими по факту рождения и проживания, и усиливают чувство классовой несправедливости и незащищенности от действий новоявленных хозяев жизни, ослабляют возможности самоорганизации сельских сообществ.

Демонтаж колхозной системы кардинально изменил принципы функционирования социальной инфраструктуры сельских поселений. Контроль над ее базовыми компонентами – дорожной сетью, внутрипоселковым освещением, жилищнокоммунальным хозяйством и другими социальными институциями – в основном перешел от сельхозпредприятий к местным органам самоуправления (муниципальным образованиям). Однако брать на себя все расходы на содержание и развитие систем О том, как деятельность агрохолдингов провоцирует обострение земельных конфликтов, см.:

Кирсанова О.В. Интеграция в АПК: преимущества и недостатки // Рыночная интеграция в агропродовольственном секторе: тенденции, проблемы, государственное регулирование. – М.:

ВИАПИ им. А.А. Никонова: ЭРД, 2010. С.25.

жизнеобеспечения и помощи самым обездоленным жителям сельские власти в большинстве своем не способны из-за крайней скудости средств местных бюджетов.

Где-то ситуацию спасает сохранение на балансе сельхозпредприятий централизованных сетей водоснабжения и отопления, удешевляющих стоимость этих услуг для учреждений и населения с помощью различных взаимозачетов.

В то же время, как показали наши исследования в сибирских селах, другой паллиативный выход был найден в привлечении к решению социальных задач территории сельских предпринимателей, фермеров, представителей разных структур, для которых чувство ответственности за то, что происходит в их родных местах, не является пустым звуком. При этом существенным фактором выстраивания локальной системы частно-государственного партнерства стала жизненная потребность местного бизнеса в лояльном отношении со стороны и власти, и населения, а также в создании атмосферы доверия и добрососедства. Склонность к уступкам и компромиссам, за которыми стоит и моральный запрет на безжалостную борьбу за лучшие ресурсы среди своих, – отличительная черта сельского бизнеса, вросшего корнями в социальную ткань села. Она же помогает удержать модель многоукладного хозяйствования, увязывающей интересы разнородных и разноресурсных игроков. В отличие от пришлого местный, даже самый успешный бизнес не может нанимать всех работников на стороне, поэтому вынужден полагаться на тех, кто живет рядом, и выбирать из них тех, кто способен к интенсивному труду, готов к изменениям, в т.ч. к избавлению от всевозможных пороков. Задача – пробудить селянина от спячки, открыть ему новые жизненные ориентиры, закрепить профессиональную мотивацию, облегчить условия труда и быта. Зримые результаты подобного партнерства нередко достигаются за счет управленческой мудрости и дипломатических качеств глав сельских поселений, их умения находить с предпринимательским корпусом точки пересечения взаимных интересов, конвертировать патриотизм и совестливость деловых людей в конкретные мероприятия и благотворительность – и при этом не переступать черту во взимании этого специфического «налога на богатство». Конечно, далеко не везде такие контакты и дружественные неформальные связи и альянсы возможны – порой к ним не расположены ни власти, ни сами бизнесмены. В ряде случаев эти связи и контакты носят сугубо коррупционный характер.

Тем не менее, способы участия бизнес-сообщества в «сбережении» сельских территорий могут быть весьма разнообразными. Речь идет о таких работах и услугах, как расчистка дорог и вывоз мусора, содержание противопожарной инфраструктуры, подвозка угля и распашка огородов пенсионерам, выделение транспорта для доставки школьников на соревнования, организация бесплатных школьных обедов, торговля базовыми продуктами «под запись», софинансирование ремонтных работ культурных и образовательных учреждений, участие в восстановлении церквей и облагораживании сельских погостов, адресная поддержка особо нуждающимся семьям и спонсирование общесельских праздников и спортивных акций. В последние несколько лет к этим и другим «добровольным повинностям» бизнес подталкивают неоднозначные итоги очередной административной реформы по нормированию предоставления бесплатных социальных услуг населению. «Оптимизация» размещения сети образовательных и медицинских учреждений сделала их услуги территориально недосягаемыми для многих сельских жителей. Укрупнение границ муниципальных образований еще больше отдалило селян от органов местной власти.

Вот и остаются жители малых и средних деревень на попечении местного фермера или другого «живого» хозяйствующего лица, которые по доброй воле следят за порядком, дорогами, водопроводом, готовы прийти на помощь в трудной ситуации. Но и без соседской поддержки в этой ситуации не обойтись.

Очевидна необходимость разработки механизмов, увязывающих развитие сельской экономики с учетом интересов местного населения, а также преодоления ее моноотраслевой специфики за счет появления новых и возрождения забытых видов экономической деятельности (производство строительных материалов, заготовка дикоросов и сельхозпереработка, рыбоводство и рыболовство, лесная и деревообрабатывающая промышленность, развитие разных видов туризма, экологических услуг, народных промыслов, обустройства мини-гостиниц и придорожных обслуживающих зон и пр.). Важно, чтобы помимо пришлых инвесторов поиском и освоением новых способов заработка активно занимались местные жители или выходцы из этих мест.

Для этого людям с предпринимательской жилкой нужно обеспечить доступность первоначального капитала (в виде пособий, субсидий, грантов) и льготные условия функционирования, которые бы помогли организовать дело и перейти на принцип самоокупаемости и саморазвития. Можно идти по пути развитых европейских стран, которые борются с депопуляцией на отдельных территориях при помощи финансовой и организационной поддержки мест сопротивления, где, невзирая на сложные природно-климатические условия или отсутствие рыночной привлекательности, люди продолжают жить, следить за окружающей природой и культурным ландшафтом, привлекать и обслуживать туристов, производить эксклюзивные товары.

1.3. Типы сельских территорий и риски муниципальной реформы Несмотря на разнообразие подходов к классификации сельских пространств, представленных в отечественной литературе, наиболее правильной нам кажется следующая типология сельских территорий, на которых по-разному протекают процессы развития13: «территории роста» (входящие в городские агломерации, в первую очередь), которые, несмотря на общую благоприятную ситуацию, сталкиваются с «вызовами роста» (проблемами трансформации экономических достижений в социальное развитие, сложностями согласования различных направлений реформирования региональных экономик и предотвращения их негативных социальных последствий); «сжимающиеся территории», которые, при условии недопущения здесь катастрофического сценария, способны продемонстрировать эволюционный экономический или социальный рост, если преодолеют вызовы оттока и деградации человеческого капитала, обеспечат базовые потребности населения и сохранят социальную и экологическую среду; реструктурируемые – «самые сложные для характеристики территории», которые находятся в состоянии смены экономической специализации и сталкиваются с рисками нереалистичных и/или непродуманных прогнозов, неадекватности ресурсов для обеспечения принятых сценариев экономического роста и неизбежными сложностями переходного периода, результаты которого могут превратить реструктурирующиеся территории в любой из первых двух типов. Вызовы, с которыми сталкивается каждый, по сути, идеальный тип сельских территорий, могут возникать как эволюционно, так и носить взрывной характер (что является серьезной угрозой для перспектив их дальнейшего развития).

Выбрав в качестве концептуальной базы анализа институциональный подход, можно увидеть в достаточно замкнутых местных сельских сообществах такую специфическую характеристику, как важную роль в их жизни неформальных институтов и социального капитала (в форме, прежде всего, высокого уровня доверия, в том числе, в сфере экономических отношений): институциональная среда не может однозначно тормозить развитие территории или благоприятствовать ему – всегда следует говорить о результирующем итоге множества различных и зачастую разнонаправленных факторов. Безусловно, подходам и положениям муниципальной рефорСтародубровская И., Миронова Н. Проблемы сельского развития в условиях муниципальной реформы. – М.: Ин-т Гайдара, 2010 (Научные труды Института экономической политики им. Е.Т. Гайдара). Авторы исключают из своей типологии «стабильные территории, на которых не происходит существенных изменений – ни позитивных, ни негативных… территория не сталкивается со столь существенными вызовами… и с этой точки зрения не представляет для анализа значительного интереса. Тем не менее при разработке региональной политики наличие подобных территорий, безусловно, следует учитывать».

мы нельзя отказать в определенной логике (сближение местных властей с населением и учет социального развития в планировании экономической эффективности), но она, как и многие государственные проекты и программы последних десятилетий, к сожалению, носит формальный характер и не учитывает сельских реалий (различий территорий) и мотиваций местного населения. Иными словами, речь идет не столько о фатальном расхождении теории и практики и общеизвестном уровне российской коррупции как причинах неуспешности реформирования, сколько о том, что не были продуманы конкретные механизмы реализации красивых и правильных идей о привлечении инвестиций, распределении ресурсной базы, предоставлении органам местного самоуправления больших полномочий и т.д.

На региональном уровне основная причина того, что социальное развитие села не является приоритетом региональных властей – отсутствие системного и комплексного подхода к пространственной политике по причине вполне традиционной для российских чиновников приверженности отраслевым и «кластерным» стратегиям «размещения производительных сил». Последнее обстоятельство неизбежно сказывается на подходах к финансовой поддержке сельскохозяйственных производителей – в основном за счет огромных вложений без учета эффективности производства, которые не способны гарантировать позитивных перспектив сельского развития.

Многочисленные сложности, с которыми столкнулась региональная власть в ходе муниципальной реформы, она предпочитает решать, используя один единственный рецепт – объединение муниципальных образований. Однако такое по форме простое и эффективное в логике централизации решение оставляет без ответа множество вопросов, лишая систему управления гибкости, не учитывая интересов местных сообществ и элиминируя открытые формы конкуренции между муниципальными образованиями, т.е. угрожает в перспективе потерей управляемости территории и возникновением на ней очагов застойного неблагополучия. Выход возможен в разработке и последовательной реализации продуманной стратегии пространственного развития, ориентированной на стягивание населения в «точки роста», посредством дифференцированного использования применительно к различным типам сельских территорий разных инструментов (изменения в законодательстве, финансовые и организационные механизмы), а также критериев оценки реалистичности перспектив реструктуризации в каждом регионе. Конечно, сегодня разработано немало документов и предпринимаются меры по поддержке развития сельских территорий, но слишком часто они красивы только формально, на бумаге, тогда как реальность мало соответствует тем идеальным условиям, из которых, видимо, исходили авторы многих замечательных, но абстрактных положений.

Правильность данного утверждения хорошо показана в отечественной литературе, например, в книге «Проблемы сельского развития…»14: авторы рассматривают опыт двух российских регионов, где местные инициативы запустили механизмы сельского развития. Как бы предвосхищая возможную критику в свой адрес, что в качестве кейсов выступили два северных региона (это принципиальная пространственная характеристика с точки зрения перспектив развития территорий), авторы грамотно обосновывают свой выбор: они сравнивают две различные модели формирования институтов, ориентированных на сельское развитие, – территориальное общественное самоуправление (ТОС), объединяющее активных местных жителей, и сельскую потребительскую кредитную кооперацию, движущей силой которой изначально были местные предприниматели. ТОСы могут справиться с задачами ограниченного экономического и социального развития на сжимающихся территориях, где отсутствуют объективные основы для предпринимательской деятельности, но не способны трансформировать их в реструктурирующиеся; кооперация может повысить устойчивость сельского предпринимательства и активизировать экономическую деятельность местных сообществ, выступив позитивным и эффективным фактором территориального развития.

Хотя «активная деятельность по поддержке ТОС на региональном уровне в Архангельской области позитивно повлияла на развитие данного института», авторы не считают пока возможным «сделать вывод о том, насколько ТОС влияют на процессы местного развития», поскольку результаты кейс-стади неоднозначны. В ряде случаев ТОС решили серьезные проблемы жизнедеятельности местных сообществ за счет ориентации на насущные чаяния местного населения, поиска нестандартных решений, удешевления проектов посредством привлечения местных ресурсов и использования «демонстрационного эффекта» (мотивации «быть не хуже других»).

Однако кейс-стади выявили и серьезные риски ТОС как организационной формы:

отрыв от интересов местного сообщества и конфликты с ним, иждивенческая позиция (ориентация на внешнюю помощь), противоречия с органами местного самоуправления на поселенческом уровне (ТОС берут на себя хозяйственные задачи местных властей, пытаются переложить на них издержки своих непросчитанных иниСтародубровская И., Миронова Н. Проблемы сельского развития в условиях муниципальной реформы. – М.: Ин-т Гайдара, 2010 (Научные труды Института экономической политики им. Е.Т.

Гайдара).

циатив). В целом потенциал ТОС в решении задач местного развития зависит от типа (экономической успешности) территорий, на которых они создаются.

В оценке сельской кооперации как институциональной модели местного развития в Республике Карелия авторы весьма сдержанно оценивают вклад региональных властей в функционирование кооперативов (многие перспективные программы не были реализованы, что породило массу проблем для сельских предпринимателей), но все же отмечают, что косвенно руководство Карелии способствовало развитию кооперации, поддерживая международное сотрудничество республики с государствами Северной Европы и сферу туризма как приоритетное направление социально-экономического развития региона. Успешность кредитной потребительской кооперации в роли института местного развития авторы связывают, в первую очередь, с присущими ей особенностями – это исповедуемые ее лидерами принципы кооперации, тесное взаимодействие с местным самоуправлением и региональными научными центрами, активное использование имеющегося человеческого и социального потенциала, задействование традиций международного сотрудничества, развитие несельскохозяйственных видов деятельности на сельских территориях и стремление активно влиять на социальную структуру местных сообществ. Совокупность этих особенностей сельской кооперации в Карелии обусловливает позитивные тенденции сельского развития практически на всех территориях республики, независимо от их типа (другой вопрос – устойчивость и масштаб изменений).

1.4. Социальный капитал как основное «оружие» сельского мира Сельский мир – это многомерное и сложное целое. Сельские миры России сотканы из множества разнородных клеточек-элементов, образующих единое пространство сельской жизни. Чтобы отразить этот мир, не упустив его имманентного многообразия, необходимо выделить некие базовые элементы, на которые возможно его расчленить. И эти базовые элементы задали темы и направления научного поиска. Исходный уровень, фундаментальная основа сельского мира – это крестьянская семья, крестьянский двор. Последний не существует сам по себе, – даже если он расположен на дальнем хуторе или является промысловой заимкой. Двор вписан в мир, который можно описать с помощью той исследовательской проекции, которая обозначается термином «социальный капитал».

«Социальный капитал» – одно из актуальных и широко используемых сегодня понятий теоретической социологии. Оно постоянно фигурирует в социологических текстах и дискуссиях как необходимая операциональная проекция, служащая инструментом анализа эмпирических данных. Несмотря на то, что сама формула «социальный капитал» является продуктом современного теоретического дискурса, предпосылки и научные основания принятия «социального капитала» в качестве важной аналитической проекции и инструмента анализа восходят, прежде всего, к классическому наследию К. Маркса. Самой формулы «социальный капитал» в текстах этого мыслителя не обнаруживается, но мировоззренческая база для обоснования указанной аналитической проекции, несомненно, имеет место. Маркс отмечал, что капитал производителен и результативен постольку, поскольку он является «существенным отношением для развития общественных производительных сил»15. Таким образом, классическая система капиталистических отношений построена на постоянном возобновлении общественного отношения между людьми, – отношения, опосредствованного вещами (деньгами, жизненными средствами, средствами производства). Для постоянного возобновления этого общественного отношения на одном полюсе должно находиться производство, а на другом – труд. Иначе никакого отношения не возникает. Маркс говорил в данном случае об экономической разновидности капитала. Если же говорить о капитале социальном, то он является базовым отношением для развития и поддержания в функциональном состоянии разветвленной и многообразной системы общественных связей и отношений. Отсюда, «социальный капитал» мы определяем в самой общей, схематической его форме как совокупность отношений, как систему отношений, продуцирующих особые социальные действия.

Для понимания социального капитала важно сравнение последнего с другими разновидностями капитала. Если, например, физический капитал облегчает возможность обмена продукцией, то человеческий создается при обмене индивидов умениями, навыками и способностями, социальный – когда отношения между людьми направлены на облегчение совместных действий. Физический капитал осязаем, будучи воплощен в материальные формы. Человеческий капитал менее осязаем, – он воплощен в навыки, умения и знания, социальный – еще менее осязаем, потому что воплощен в отношения между людьми. Сети связей необходимы для построения и воспроизведения длительных, полезных отношений, позволяющих сохранять материальную или символическую прибыль. Иными словами, сеть отношений является продуктом инвестиционных стратегий – индивидуальных или коллективных, сознательно или бессознательно нацеленных на установление и воспроизводство социальных отношений. Воспроизводство социального капитала предполагает непрекраМаркс К. Экономические рукописи 1857-1861 гг. Ч.1. – М.: Политиздат, 1980. С.283.

щающуюся работу по установлению социальных связей, непрерывные серии обменов, в ходе которых признание постоянно подтверждается.

Социальный капитал – это совокупность отношений, порождающих взаимополезные, взаимонацеленные социальные действия. Подобного рода отношения основываются на регулярно сбывающихся ожиданиях того, что и иные акторы, включенные в сеть отношений, выполнят свои обещания или обязательства без того, чтобы прибегать к санкциям, давлению, принуждению или просьбам. Подобного рода концентрированная система ожиданий и обязательств может быть обобщена с помощью категории «доверия». Чем больше взаимных и регулярно выполняющихся обязательств сосредоточено в сообществе, тем сильнее вера в обоюдную «реципрокность», взаимность, тем внушительней запас социального капитала.

Идея о том, что социальный капитал важен как сам по себе, так и в качестве дополнения, необходимого для оптимального функционирования «физического» и «человеческого» капиталов, высказывалась целым рядом авторов еще на рубеже 1970-1980-х годов. Однако наиболее развернута данная идея была Дж. Коулменом в первой половине 1990 г. в его фундаментальном труде «Основания социальной теории», где социальный капитал – потенциал взаимного доверия и взаимопомощи, целерационально формируемый в межличностном пространстве. Социальный капитал по мере расходования имеет тенденцию к возрастанию и расширению, поскольку чем интенсивней практика кооперации и взаимовыручки, тем прочней и эффективней сети солидарности и значительнее масса взаимного доверия. Можно говорить, что социальный капитал есть необходимое условие для функционирования гражданского общества. В отличие от иных разновидностей и воплощений «капитала», социальный капитал вовсе не является неким персональным свойством, личной характеристикой, уникальным атрибутом отдельного человека. Объективированную базу социального капитала образуют разветвленные сети социальных и экономических связей, которые служат и для передачи информации, и для экономии и рационального использования ресурсов, и для результативного введения субъекта в систему правил поведения, и для формирования репутаций. Измеряться социальный капитал может посредством фиксации степени включенности социального субъекта в те или иные сети, а также с помощью аналитического описания данных сетей – их пространности, плотности, напряженности и проводимости сетевых контуров и связей.

Для дальнейшего уточнения понятия социального капитала обратимся к работам, выполненным в традициях междисциплинарного (на стыке социологии и экономики) анализа. Среди подобных интерпретаций социального капитала заслуживает внимания определение, предложенное М. Вулкоком и прокомментированное О. Синявской: «социальный капитал образуют нормы и сети, обслуживающие коллективное действие»16. Исходя из этого, именно сети, отношения в которых регулируются и конструируются системой социальных норм, образуют базисный элемент социального капитала. Иными словами, «социальный капитал – это ресурсы социальных отношений и сетей отношений, облегчающих действия индивидуумов за счет формирования взаимного доверия, определения взаимных обязанностей и ожиданий, формулирования и внедрения норм».17 Суть социального капитала – не просто совокупность отношений и их сетевых форм, а ресурсы, источники, сосредоточенные в функционально-специфических социальных отношениях, в которые вовлечены индивиды. Подобное определение связано с принадлежащей М. Грановеттеру идеей социальной укорененности экономического действия. Она означает, вопервых, что мотивы социального действия систематически «выходят за пределы чисто экономических целей, и, во-вторых, эти мотивы – продукт функционирования социальной общности, а не предпочтений изолированного индивида. На их основе к социальным общностям относятся сети межличностного общения, организационные структуры, социальные группы, национальные общности»18.

Иными словами, сети межсемейной поддержки в эволюции крестьянского социума – яркий пример сетевых структур. Последние характеризуются неформальным характером отношений, а также некой прирожденностью, органичностью, естественностью. На методологической основе концептуальных разработок П. Бурдье и Дж. Коулмена на протяжении 1990-х годов как на Западе, так и в России были осуществлены несколько теоретических инициатив исследования социального капитала.

Необходимо подчеркнуть, что современные авторы, отталкиваясь от представлений Бурдье и Коулмена, подчеркивают «неуловимый», не схватываемый взглядом характер социального капитала по сравнению с другими формами капитала. В то время как экономический капитал лежит на банковских счетах и в ценных бумагах, физический капитал генетически «вмонтирован» в тело субъекта и воплощен в форме силы, красоты и ловкости, а человеческий капитал находится в головах людей и проявляется в речи и мышлении, – социальный капитал дислоцирован «между», т.е. приWoolcock M. The Place of Social Capital in Understanding Social and Economic Outcomes // Paper presented for an international symposium on The Contribution of Human and Social Capital to Sustained Economic Growth and Well-Being, HRD Canada and the OECD, March 19-21, 2000; Синявская О.В. Основные факторы воспроизводства человеческого капитала // Экономическая социология. 2001. Т.2. №1.

Coleman J. Foundations of Social Theory. – Cambridge. MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1990.

Coleman J. Social Capital in the Creation of Human Capital // American Journal of Sociology. 1988.

Vol.94. См. также: Радаев В.В. Экономическая социология. – М.: Аспект-Пресс, 1998.

сущ социальной структуре взаимодействий, связывает и разделяет людей. Социальный капитал – понятие, выражающее некий феномен, который актор постоянно должен соразмерять с окружением.

В.В. Радаев обоснованно полагает, что социальный капитал – это определенная совокупность отношений, порождающих определенные действия и базирующихся на ожиданиях того, что включенные в отношения агенты будут готовы и способны выполнять взятые ими обязательства без применения каких-либо санкций. Эта синхронная совокупность как ожиданий, так и обязательств схватывается в понятии доверия, т.е. в самом определении социального капитала «замешена» некая морально-этическая компонента. Чем больше обязательств накоплено в данном сообществе, чем многообразнее и гуще линии и каналы социальных связей, тем надежней «вера в реципрокность», взаимность, которая непосредственно влияет на уровень (размер, объем, запас) социального капитала. Социальный капитал не есть собственность и «имущество» отдельного индивида – иначе можно было бы оперировать понятием «индивидуальный», «личностный» капитал, указывающий на уровень духовного (душевного) богатства личности. Объективированную структурную основу социального капитала формируют именно сети социальных связей, которые используются для многих социальных акций и процедур – информирования, экономии, обучения правилам поведения, возникновения и удержания репутаций.

Следует также признать весьма удачными попытки Л.Н. Борониной в обосновании социального капитала в качестве операционального понятия, пригодного для фиксирования разнообразной социологической феноменологии. Автор отправляется от констатации традиционной и общепринятой трактовки социального капитала «как результата взаимного доверия индивидов, основанного на их связях и отношениях, определении взаимных обязанностей, формирования нормативных ожиданий, создания ассоциаций»19. И далее Боронина делает методологически важное наблюдение: в дефиниции социального капитала объективно сопряжены, сведены в некое единство категории разной природы: социальные – связи, отношения; экономические – действия, ресурсы; этические – взаимораскрытость, доверие, поэтому данная, интегрирующая различные контексты и проекции социального существования конструкция может выступить в качестве тонкого инструмента качественного социологического изучения динамики социальных отношений.

Боронина Л.Н. Методологические аспекты оценки социального капитала // Материалы II Всероссийской научной конференции СОРОКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ-2005. Будущее России: стратегии развития. 14-15 декабря 2005 г. – М., 2006. С.142.

Таким образом, «социальный капитал» представляет собой полноценный теоретико-методологический аналог категории «социального пространства»: данная форма социального движения материи выступает в качестве феномена, в котором просматривается более или менее тесная сопряженность, взаимодействие модусов социального времени. В этой форме общественного развития объективно сосуществуют, удерживаются, сохраняются, оказываются одновременно вовлеченными прошлое (коллективный опыт, отстоявшийся в системе знаний, умений, навыков, материальновещественных элементов, образцов и традиций деятельности, поведения), настоящее (коллективный труд как использование этого опыта и процесс творчества новых форм, образцов и результатов деятельности) и будущее (общественно необходимые реальные возможности, планы, проекты, а также намерения, надежды, мечты вместе с намечающимися или пока еще неизвестными путями и средствами их осуществления).

Сосуществование модусов социального времени представляет собой определенный, более или менее широкий круг вещей, событий, действий, ожиданий и предвосхищений, который задает общественному субъекту способы и масштабы его деятельности и в то же время сам задается характером этой деятельности – ее масштабностью, ориентированностью и дальновидностью.

Сети – то место, где социальный капитал наиболее результативен и обнаруживаем. Динамика капитала может быть прослежена именно в сетях взаимодействия и поддержки. Однако в отечественном социологическом дискурсе можно обнаружить буквально считанные работы, где рассматриваются теоретикометодологические вопросы, связанные с формулированием и операционализацией понятия «сеть поддержки». В связи с тем, что полевые исследования сетей поддержки осуществлялись, прежде всего, на примере изучения региональных крестьянских обществ, рабочие определения сетей базируются именно на данном материале. Так, в исследовательской практике И. Штейнберга20 установлено, что особенно интенсивное изменение параметров сетей поддержки на селе происходит в постсоветский период, что выражается в трансформации сетевых схем и «переброске» потоков материальных и нематериальных сетевых ресурсов. Этому же автору принадлежит развернутое определение интересующего нас понятия: «под семейной сетью социальной поддержки мы будем понимать систему социальных отношений и связей семьи с формальными и неформальными институтами общества, которая сформирована на Штейнберг И. Реальная практика стратегий выживания сельской семьи: «сетевые ресурсы» // Куда идет Россия?: Формальные институты и социальные практики. – М., 2002.

основе родства субъектов (элементов сети) и обеспечивает семье доступ к необходимым ресурсам и поддерживает ее социальный и экономический статус».

В данном определении хорошо схвачен «центральный узел» социальной сети – многообразная система социальных отношений и связей семьи с «внешним» социальным миром. Однако преувеличением является определение сети через отношения с формальными и неформальными институтами общества. Сеть возникает в условиях так называемого «институциального голода», но сам термин отражает сумму, систему межличностных, персонифицированных отношений. Что же касается института, то он представляет собой объективную социальную конструкцию, вбирающую в себя нормы и правила действия, это организованная система связей и социальных норм, которая объединяет значимые общественные ценности и процедуры, удовлетворяющие основным потребностям общества. Данные социальные нормы, будучи объективными, исторически сложившимися, устойчивыми формами организации совместной деятельности людей, действуют не напрямую. Скорее именно через сети происходит встраивание семьи в институциональную структуру общества.

Можно утверждать, что социальные сети отражают первичную солидарность и являют собой один из планов репрезентации социального действия. Феноменологическое воплощение сетей состоит в том, что они удерживают и хранят сообщество связанных между собой семейств, которые на добровольных началах обмениваются между собой материальными благами и услугами в течение достаточно продолжительного времени на определенном, значимом для членов сети, уровне. В эту сеть попадают семьи родителей и детей, близких и дальних родственников, семьи соседей, сослуживцев, друзей и знакомых, односельчан или выходцев из одной местности. Эти отношения развиты как в селе, так и в городе, однако среда непосредственной жизнедеятельности семьи влияет как на частоту ее общения с другими семьями, так и на своеобразие структуры и интенсивность обменов. Исходя из изложенного, можно предложить следующую схему социологического определения сети – система социальных связей и отношений, где налицо движение разнообразных ресурсов, где имеет место явная или отложенная польза и где наличествует выбор конкурирующих альтернативных вариантов21. Сеть – это не только движение, но и обращение ресурсов, не просто связи, а партикуляристская сеть, которая носит непосредственно личный или квазиличный (воплощаемый с помощью посредников) характер. «Сетевые»

отношения между семьями можно классифицировать, опираясь на два основания, – Голубцов Н.В. Социальные сети межсемейной поддержки в условиях трансформации российского села. Автореф. дисс. – Саратов, 2004. С.8.

во-первых, степень эквивалентности взаимных обменных потоков и, во-вторых, временной лаг, отделяющий их друг от друга22. Как все эти отношения воплощаются в реальной жизненной практике и эмпирически схватываются – будет рассмотрены в следующих главах аналитического отчета.

СЕЛЬСКИЕ СЕТЕВЫЕ МИРЫ:

СПОСОБЫ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

2.1. Логика организации крестьянского сетевого мира Крестьянский мир – это многомерное и сложное целое. Крестьянские миры России сотканы из множества разнородных клеточек-элементов, образующих единое пространство сельской жизни. Чтобы отразить этот мир, не упустив его имманентного многообразия, необходимо выделить некие базовые элементы, на которые возможно его расчленить. И эти базовые элементы задали темы и направления научного поиска. Исходный уровень, фундаментальная основа крестьянского мира – это крестьянская семья, крестьянский двор. Последний не существует сам по себе, – даже если он расположен на дальнем хуторе или является промысловой заимкой. Двор включен в мир, который можно описать с помощью той исследовательской проекции, которая обозначается термином «социальный капитал».

Сеть межсемейной поддержки не рассчитана на одноразовое использование.

Многократные неформальные обращения людей друг к другу взамен одномоментной безличной схемы «купил–продал» обеспечивают стабильность отношений и контактов. Важной характеристикой межсемейных сетей служит отсутствие демонстративного стремления к точно просчитанной экономической эквивалентности обменов. Но вместе с тем социально-культурная система общения и родства в немалой степени подчинена механизмам точно регулируемой и просчитанной «возмездности». Здесь действует рациональный принцип: если ты кому-то помог, то это необязательно тут же будет «оплачено», но «расчет» непременно произойдет – либо действенной помощью в будущем, либо уважительным отношением и признанием. Последнее при необходимости легко конвертируется во вполне ощутимую помощь.

Немаловажным в этой практике является фактор риска, который особенно актуален в кризисном обществе. Семья, пытаясь управлять своими рисками, вынуждена «забрасывать» свою сеть отношений как можно шире, заручаться поддержкой многих людей в ожидании непредвиденных обстоятельств. Тем самым формируется механизм взаимной страховки на случай невыполнения отдельными участниками своих неформальных обязательств в системе межсемейных обменов.

Приведем в качестве иллюстрации фрагмент из полевого дневника: «Повседневный «сетевой мир», мир крестьянских обменов и дарений требует специального комментария. В один из очередных заходов в социологическое поле, когда я приехал в село для контроля записей в бюджетных таблицах, я заметил, что мне огромных трудов стоит заставить респондентов фиксировать в бюджетных таблицах факты обменов и дарений. Из месяца в месяц объем взаимных обменов, дарений, трудовых услуг занимает чуть ли не четверть общего бюджетного оборота семейного хозяйства, однако эти достаточно мощные и ощутимые потоки ресурсов систематически не фиксируются. Поэтому приходится буквально «выколачивать» из респондентов такого рода сведения, и, сидя вместе с ними над бюджетной таблицей, регистрировать не только натуральную форму, но и денежный эквивалент взаимных обменов. Проблема в данном случае не столько в скрытности информантов – этот момент можно довольно быстро преодолеть. Проблема в том, что все эти обмены и дарения расцениваются крестьянами как нечто несущественное, второстепенное, неважное. Вернее, так: эти обмены и взаимопомощь не опознаются респондентами как значимый факт их повседневного существования. Данный вид неформальной экономической практики дислоцируется в крестьянской повседневности как общая жизненная атмосфера, как воздух. Он незаметен, хотя жить без него нельзя ни минуты. Таким образом, обмены – это прочная, устойчивая, вещественная форма экономической жизни микросообщества, имеющая определенную размерность»23.

Весьма интересно исследовать функционирование социального капитала, имея в виду звенья-посредники, которые придают динамике капитала определенные векторы и смыслы, т.е. проследить различные по функциям и содержанию формы посредничества в функционировании социального капитала. По Бурдье, «существование сети связей не является естественной или даже социальной данностью, сконструированной раз и навсегда»24. Действительно, эти связи являются продуктом нескончаемой работы по институциональному оформлению. Сети связей необходимы для построения и воспроизведения длительных, полезных отношений, позволяющих Виноградский В.Г. «Орудия слабых»: неформальная экономика крестьянских домохозяйств // Социологический журнал. 1999. №3-4. С.67.

Бурдье П. Формы капитала // Экономическая социология. 2002. Т.3. №5. С.63.

сохранять материальную или символическую прибыль. Сеть отношений – продукт инвестиционных стратегий – индивидуальных или коллективных, сознательно или бессознательно нацеленных на установление или воспроизводство социальных отношений.

Таким образом, воспроизводство социального капитала предполагает непрекращающуюся работу по установлению социальных связей, серии обменов, в ходе которых признание постоянно утверждается и подтверждается. Для целей нашего исследования, сосредоточенного на повседневных хозяйственных практиках, целесообразно привести мнение Ж. Годбу, который так формулирует свое представление о роли сетей в российском социуме: «Архаичная практика даров, обменов, помощи, взаимовыручки не просто дополняет рынок или плановую хозяйственную систему.



Pages:   || 2 | 3 |




Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.