WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 |

«ТРАНСКРИПЦИИ СНОВ неизбранные рифмы Олег Тарасов ТРАНСКРИПЦИИ СНОВ неизбранные рифмы, транскрипция невысказанных снов Издательский дом ИКО 1999/2006 г.г. Харьков © 1996, ...»

-- [ Страница 1 ] --

Олег Тарасов

ТРАНСКРИПЦИИ

СНОВ

неизбранные рифмы

Олег Тарасов

ТРАНСКРИПЦИИ СНОВ

неизбранные рифмы,

транскрипция невысказанных снов

Издательский дом «ИКО» 1999/2006 г.г. Харьков

© 1996, 1998, 2006 О. Тарасов. «Транскрипции снов»

Вёрстка и компьютерный дизайн: Яна Камалова

Корректура: Франя Замаро

Окончательная редакция книги осуществлена в Ганновере, Нижняя Саксония, Германия «Сны приносят воздаяние, они дают зеркало, которое позволяет заглянуть в глубины бессознательного и которое отражает главным образом то, что утрачено, и …то, что …необходимо».

Кларисса Эстес Соавтор снов, он же автор этой книги, родился в 1959 г. в г. Харькове на Украине.

Не слишком подружившись с точными науками, средненько окончив среднюю же харьковскую школу №131, наперекор маме, не стал поступать в вожделенный медицинский, а, в виде протеста, поступил и с отличием закончил техническое училище связи №2 в родном городе.

Работал монтажником АТС (автоматических телефонных станций), пел под гитару свои же песни, позже учился в харьковском Институте культуры на режиссёрском отделении, затем служил в Советской Армии.

Возвратясь со службы из солнечной Молдавии, руководил детским самодеятельным театром Дворца пионеров и школьников самого пролетарского Фрунзенского района родного города, работал режиссёром массовых зрелищ, маскарадов, всяческих шоу и прочих народных гуляний.

Лицедействовал, как мог. И было у него тогда много друзей и подруг, которых он искренне любил, а они отвечали, как тогда ему казалось, взаимностью...

Все, что происходило или могло произойти, что оставляло свой след на сердце, о чем мечталось во сне и наяву, все рифмовал, отчего и получилась эта книга.

Сегодня автор и исполнитель снов, перешагнув сорокалетний рубеж, живет, работает, видит сны, которые и рифмует. Сегодня он звонит и шлёт приветы из Ганновера, столицы земли Нижняя Саксония, окончательно и бесповоротно Федеративной Республики Германии.

МИР, ГДЕ «НАИЗНАНКУ ВЫВЕРНУТЫ ЛУЗЫ».





Поэт и переводчик Дмитрий Дадашидзе «...Удивительный музыкант говорил, что...мгновение, предшествующее рождению звука, для него дороже звука уже извлеченного», – пишет в своих воспоминаниях «Плавание к небесному Кремлю» художник, вдова автора поэтико философского трактата «Роза мира», Алла Андреева. Мгновение, предшествующее звуку, мазку, стиху, а в книге «Транскрипции снов» мгновение это обретает плоть и кровь, подобно абстрактному шедевру, – в нем каждый находит то, что подсказывает ему воображение. Это ли не есть сама поэзия?

«Небожитель углов...», «Поход за сорок мостов», «Сны богомола», «Еще не вылит свет на мутный подоконник», «Голгофский стрелок», «В песочной стране «ноль три», «Продавец бумерангов»... Каков парад метафор и метаморфоз! И это только названия.

Не закономерен ли тот факт, читатель, что с тобой, человеком, который, поверь, не случайно открыл эту почти неизвестную книгу, и не просто открыл, а уже заинтересованный, стал перелистывать, как и с самим поэтом, можно смело разговаривать на языке звуков и красок? Магия невысказанного в одно мгновение делает и тебя созерцателем волшебных снов, и тебя, читатель, ночное такси Атлантиды подбирает у воды, которой ты уже, увы, не можешь вспомнить, но к которой так удивительно легко возвращают многие строки Соавтора наших снов и автора этой книги... Воистину, «есть года пятая пора, где ждут тебя светло и свято»!

В стихах Олега с их многослойной тематикой – философской, любовной, пейзажной и даже гражданской, с предельной ясностью осознаешь, что ты «от мира сего дезертир» и что плывет «кораблик бумажный... в другую страну», возможно, «туда, где не просят милостыни на ветру», в мир, где «наизнанку вывернуты лузы". Автор заставляет читателя еще раз пережить все то, что на пути в сотворенный им мир всегда переживают «владельцы самой твердой, как гранит»

земли гипербол и небес метафор».

В этом весь Олег: он бросает бумеранг «в цель, что...пока не видна», и тот возвращает поэту и тебе, читатель, колдовство особенного, изначального предощущения, как и «тайны, что ведомы лишь ему одному», продавцу бумерангов, фотографу снов, а также многим другим очень разным героям этой такой фантастической и такой реальной книги.

«Те, кто разроют свое сознание до плоскости ритма шаманский бубен, уводит человека в просторы СО ВСЕЮ СИЛОЙ ГРЕЗ...

(вместо предисловия) Любезный мой читатель, успевший полюбить поэзию, о которой И. Бунин написал: «Темна, в словах не выразима...», или вовсе не приемлющий многоэтажность рифм, так уж случилось, что кто то вписал в Книгу твоей Судьбы наслюнявить правый указательный палец и перелистнуть первые страницы, притаившиеся за тонким переплетом. В сумерках городских окраин, посередине всей этой, казалось бы, не очень то поэтичной жизни, все так же, со всею силой грез, звучат слова маленького человеческого сердца.

Как не соблазниться сумбурным миром, явленным читательскому взору вакханалией графоманской фантазии автора! Да никак...

Проще будет соблазниться. Мирки, миры и мирища вселенной наших снов скроены при помощи ниточки и иголочки – легкой иронии и ностальгии по нездешней, неземной, так и не случив шейся любви.





По кругу всё. Безумье карнавала.

На обороте дождевых страниц Мельчайшим почерком всех действующих лиц Длиннейший список. Там, во тьме канала, В белейшей пачке юная Мальвина И что то говорящий ей Пьеро.

Душа ее не с ним. Наполовину Ее душа в уютном том «бистро», Где Буратино, мот и забияка, Последним золотым экю сорит, Но «Каберне» с «Пшеничной» не претит Его Уставу. Знаю, будет драка.

Любовный треугольник. Ночь. Жара.

Кусты, фонтаны. Фейерверков вспышки.

Пьеро бросался с парашютной вышки...

А впрочем, – это, знаешь сам, Игра...

Вот так, легко и уютно, с книжкой в руках можно скользить вдоль прерывистого ритма нехитрых рифм. В изредка штормящей эклектике стиха, кажется, еще мгновение – и вот вот наступит состояние алмазной ясности. Как явно видится – сместятся знаки Зодиака, и где то на пересечении областей «Обыденное» и «Потустороннее», читайте: «Пока неизведанное нами...», – изрядно потрепанное и давно блуждающее «Я» наконец то обретёт утерянный некогда родительский кров, маленькую, но свою любовь и еще что то, о чем не в предисловии, а в самой сказке...

В уютном мамином царстве, под стеганным ватным одеялом, на середине колыбельной мы, уже засыпая, поймаем солнечный зайчика, напоминающий нам об уровнях сознания, на которых мы некогда жили.

Будет петь нам седой абрек.

Колокольчик фарфоровый нежно Нас заманит в пучины рек, По которым лодка с надеждой, Нашей бедной надеждой, скользит Из Китая в холодные страны, Где речного вокзала транзит Очарован бубном шамана.

Застегнем же под горло пальто И обнимемся, как бывало, Чтоб никто не узнал, никто, Как для счастья нам нужно мало.

А мы, любезный мой читатель, нет, не станем волноваться понапрасну. поскольку ясности не найти в искривленных зеркалах пространства, куда зовет нас проследовать эта книга. Автор и исполнитель часто отлучается с территории «здесь и сейчас», но ничто не может заслонить от внутреннего взора читателя всю безбрежность истинной трагедии человеческого бытия.

Сопереживание всечеловеческой бытийной трагедии и посвящает нас, читатель, в тот круг людей, которые предпочитают полной грудью вдыхать волшебный ветер, необъяснимо соединяющий прошлое и будущее в том единственном настоящем, имя которому Душа Вечная.

В едких сумерках автобус, догоняющий блаженство, пролетает, не заметив, знак дорожный «Совершенство»...

Никаких других рождений!

Только ветра стертый парус и волшебный запах листьев, обтекающий Икарус, и звезды далекой птица, та, что бьётся в нашем сердце, чтобы нам обоим снился свет под запертою дверцей.

Поэзия – только одна из возможных прогулок по акватории снов и мечтаний, иронии и несбыточных надежд человека, ищущего любовь и свет на этом берегу. Может быть, кому нибудь посчастли вится испытать радость, если книга окажется подобием китайской шкатулки, внутри которой спрятана еще одна, с еще меньшей внутри. А в самой последней, крошечной, на самом донышке – крошечное, почти игрушечное зеркальце, то самое, которое, возможно, и хотелось увидеть в самом начале пути...

Листая вселенные и планеты сладких сновидений, нам не покинуть Поднебесной.

Незаметно, как бы само собой, мы на пути к родному Дому. Билеты куплены, а чемоданы нам как то не к лицу...

Займем свои места по кругу и не будем мешать другим курить в тамбуре. Ибо, как сказал Любящий:

«То, что всем нам довелось здесь встретиться, есть само по себе милость невероятная».

СОН ПЕРВЫЙ

НАЗВАНИЕ НАЧАЛ

«Я видел утку и лису, Что пироги пекли в лесу, Как медвежонок туфли мерил И, как дурак, всему поверил...»

(английская детская песня в переводе С. Маршака) *** Еще не вылит свет на мутный подоконник И в банке преломлен любисток властью снов, Ночь на моем столе, где черновик угодник, Чуть просочась на лист, считает свой улов...

Уже не знаю, нет, пускай творится чудо, И утра океан оближет лёгкий след, А кто то золотой, явившись ниоткуда.

Вонзит печаль травы в изысканный букет.

Покинув пестрый дом, рванусь вперед, как птица, Сквозь грани пирамид, где лабиринтов тьма, Чтоб все произошло, чтоб многому случиться, Чтоб причаститься тайн настенного письма.

И крохотный сосуд печальный опрокинуть, И капнуть смерти ртуть на дорогой паркет, Чтобы годам проплыть, как сновиденьям, мимо, Пока любисток спит, пока не вылит свет...

ЧЖУАН ЦЗЫ

Золотистый бутон лопнет маковым цветом, но оставлю поэтам описанье грозы.

Иероглифом легким наполняет билеты нам до станции «Нечто» из любви Чжуан цзы.

Указательный ноготь – дом для бабочки яркой, но в дыхании жарком приближенье фрезы.

Разве бабочке страшно, если бабочка знает, что, очнувшись, растает от любви к Чжуан цзы?

Покачнется цветок под уставшей пчелою, но, омывшись росою, будто влагой слезы, где то в новом рожденье Чжоу, вечный учитель, пишет путеводитель по любви Чжуан цзы.

ОТРАЖЕНИЕ

Фантазии в угоду или лжи я искажу тот образ первозданный средь города, где скисшие дожди штормят у берегов осевших зданий.

Я буду нем – Он будет говорить и брать гитару, а бокал пригубив, вдруг примется так искренне дурить, и петь, и гладить кем то стертый бубен...

Но морщатся, старея, зеркала – советники быстротекущей кожи.

И, кажется, меж нами нет стекла, и мы, как братья кровные, похожи...

Уже на «ты», вполне накоротке, мой Ангел дикий, как легко и просто в бильярд со мной играешь, в «Биль боке»

и говоришь причудливые тосты...

Так ломберного кроткий изумруд стола нахлынет... Карточная пена промолвит: «Помнишь, как ее зовут?» А кто то третий шепотом: «Елена...»

Мы обмакнем тяжелое перо, к утру закончим мастерить союзы, все, что напишем, – сиро и старо, и наизнанку вывернуты лузы...

*** Ох, тяжкая ошибка, милый мой!

Твой ум сползает к краешку постели.

Гиены нежной глазки заблестели.

Но где наш дом? Пойдем к себе домой...

Как хочется того, что не хотим, Здесь тело пропасти таит в себе разгадку, Сомнений смрад и веры запах сладкий.

Пойдем домой, где рядом посидим...

И поседеем разом... Боже мой!

И зеркала укроем черным крепом, И будем жить без крыши – между небом И этой неопознанной землей.

*** Еще не начат шторм, лишь губы посерели, а я уже парю над грозовым хребтом.

И пальцы в темноте прохладный миг свирели достали из чехла безумных страхов...

«ОМ.!»

Трава темна, как ночь. Гроза вот вот начнется, но молния уже стоит в моих глазах, и мысли волокут к бездонному колодцу, и гром сползает вниз на стертых тормозах...

ОХОТА В СЕНТЯБРЕ

Н.М. ДМИТРЕНКО – моей учительнице Рожок охрип. Длиннее сентября не знаю дня. В своем предназначенье он одинок. Хмелеют егеря.

И лают псы на легкие следы, на запах тел, на тайное свеченье...

Глядишь, охота вся сойдет на нет и в разговоры тихо просочится.

Грудастые им подадут обед служанки поварихи, хохоча.

Насытясь, егеря к ним лягут в ситцы...

Мутнеют травы. Время холодов привычно здесь, но тягостно желанье все так же жить и не жалеть о том, что Доктор наш непоправимо хвор и сами мы недугу на закланье обещаны. Безумным – благодать.

Ах, спелой осени хмельное заблужденье...

Даровано кому предугадать конец охоты, крови и вражды, безумное предотвратить служенье?

Рожок умолк. Длиннее сентября что может быть? В своем предназначенье он только лишь предвестник октября.

Так лайте ж, псы, на легкие следы, на запах тел, на тайное свеченье, на душный ветер городских пустынь, на липкую прохладу влаги сточной, на писем наших одичавший дым, на спящих егерей и поварих, как в темноту несметных многоточий...

ВЕРНИСАЖ

Вот этот – грустный человек, Из под опухших смотрит век, И в огорчении рука Рисует черным облака, Рисует черным свысока...

А этот – мягкий человек, Из теплых вод и светлых рек, Его рисунок тверд и прост, Свой дом рисует и жену, Лицом сидящую к окну, В прозрачной вазе колкость роз И друга дома в полный рост...

Вот – ироничный человек, Угрюмый растревожил век, Предельно чуток и раним;

Души работа не легка, Лицо державная рука Рисует, А за ним войну И разъяренную страну, У боли этой псевдоним Андрей или Иероним?..

Но кто же этот человек, Рисует облегченно снег И три зовущие звезды В глазах улыбчивых воды, Трех путников бредущих след, Которому начала нет, И жадной ночи злую пасть, В которой путникам пропасть...

ВОЗВРАЩЕНИЕ

«...Ткань возвратится в нить...»

вернется нитка в ткань недуг меня покинет вернется слово в мысль чтоб в воду канул иней и первая любовь от детства оттолкнется чтобы упасть ведру на донышко колодца чтоб вставшие горой овраги отвердели чтоб обрести Сион бездомным иудеям тогда как вертопрах рванусь за гулкой стаей но только ничего уже не наверстаю

БУРАТИНО ИЛИ ОКОНЧАНИЕ СКАЗКИ

У этой женщины жизнь такая :

картины в рамах тяжелых, павлины, говорящие попугаи, в форме Менад танцующих стройных подсвечников стая и под плафоном расписанным шепот люстры хрустальный...

Мужчины этого жизнь иная:

задник размалеван пестро, публика ротозейная глядит, не мигая, мишура блестящая – украшение балагана, хлеба темного крошево да молока полстакана...

Дороги не изъезжены, пути неисповедимы, письма нежные к женщине той не отосланы, доселе живы.

У женщины, знаю, все тип топ.

Вдова мэра, владелица театра, деятель культуры, друзья – миллионеры, счета подписывает, как подписывают приказ, легко, размашисто, витиевато, выводит росчерком: «Мальвина Карабас»...

А мужчина?

Конечно, имеет сценический псевдоним, уважаемой публике совершенно неважно знать имя, таящееся за ним.

*** Научи меня писать неуютно в свете лунном чтобы там под сердца клумбой брать из истлевших словарей из жемчужных зим остывших ломких фраз тугие вишни лей Чтобы мысль сама как лещ в темноте пустого зала обнажённо ускользала вещь МЕСТЬ Мерцает ночь в глазах вампира, чей ритуальный алый плащ устелит пол моей квартиры.

Ты ляжешь рядом, мой палач.

Что говорить, я пыткой сломлен!

Останови скорей часы, чтоб мне, сорвавшись с колокольни, упасть во власть твоей косы.

И дальше без надежд, без рифмы лететь, забывши про компас, чтоб загубить себя на рифах твоих зеленых чудных глаз, чтоб зачарованные змеи сошлись и, образуя круг, сомкнулись у меня на шее петлей твоих горячих рук.

О, не горюй, палач печальный, на брудершафт со мной пригубь прохладный мрак исповедальни и яда мыслимого путь...

ИЗ ПИСЕМ К ЕЛЕНЕ ЛЕВИНОЙ

Там, за окном, в двух разных городах, Две осени, впадая в зиму, тают, Одна – моя, безумно золотая, Твоя – прозрачная, на Питерских мостах.

Ну, а мосты далеких двух планет, Как видно, не пересекутся всуе...

Жаль, не люблю стихов и не рисую, И письма легкие писать таланта нет.

Две осени, им дважды не упасть На гулкие мосты одной планеты, И ни одной не знать сестры секреты, И ни одной не выплакаться всласть.

ПИТЕР.

НА СТАНЦИИ МЕТРО «ЛЕСНАЯ»

Эй, Демон!

Где твоя Тамара или Елена? Ей не пара твой дерзкий стих?

Фривольный тон?

Ты будто молишься гитаре, мой ангел верный, не о том...

Шамань, дури, любовник вздорный!

Рукопажатием притворным, как и таинственным письмом, касательно случайной встречи, не разлучай души с умом.

Ты не ошибся, я ревную...

Твой шепот крепче поцелуя в юдоли бархатной крыла.

Она тебя почти не помнит и не таит на сердце зла.

Соври, навороти, навешай...

В кульке пузатые черешни, под мышкой скомканный букет.

на станции метро «Лесная» – зима, капель и пепел лет.

АКВАРЕЛЬНАЯ ТУРИСТСКАЯ

Просохли застирались лета платья, желанные, палаточно легки.

На берегу ничейном у реки все мы, кто за приют походный платят.

Дым – разговор, обветренный желаньем, домашнее вино в пылу костра, и обещаний трепет до утра, и таинство познанья между нами...

Наивности гитарной бормотанье.

Вот адрес c фото... «Не прощай, – пока!».

Так дурит на четыре пятака нас, как всегда, поспешность обещаний.

...Зимой кофеен окна запотеют, и мальчик из Худпрома водрузит на свой подрамник, лёгенький свой щит, все наши мимолетные затеи...

*** На Пасху выпал снег.

Вот было удивленье!

Спеши, пригубь снега, Знаменье не спроста...

Давнишняя мечта – Внезапность воскрешенья.

У стражи б на виду Украсть себя с креста...

***...стихотвореньем нужно заболеть недугом бредить но желать очнуться и может быть строка соскочит блюдцем расколется о прозы медь...

ЛЕНЬКЕ К. В СОВЕТСКУЮ АРМИЮ

Тебе сыграет музыкант, Но звуки не задуют свечи, Там голос взводного – орган, Чтоб сердце билось человечней.

Прости, армейские столы В суровой скудности утонут, А руки, дикие волы, В порыве силы птицу тронут.

Пусть в этой ветхой тишине Фламинго песню крикнет мне.

Вглядись во вражие щиты.

В них нет тебя. Так где же ты?

ШАХМАТНЫЙ РОМАН

Я шахматный король, и трон мой тут, А кто король напротив, я не знаю, Поэтому и в гости приглашаю Его с женой в свой замок отдохнуть.

«О! Непременно буду!» – он сказал.

Банальное начало: «Е 4».

А впрочем, в нашем черно белом мире Оригинальных нет давно начал.

Да что начало?

Стоит ли о нем?

Хотя мой гость изысканно воспитан, Ответный ход давно уже испытан, И всем понятно – это ход конем...

А у него прелестная жена...

Ни дать, ни взять, ну просто королева, Она уже меня обходит слева, И перспектива вряд ли не ясна.

Я двигаю вперед свои полки, С доски сметаю белые сомненья, А взгляд ее как предостереженье Того, что мы по цвету далеки.

Жаль, мой предел всего лишь пять вокруг, Я прибегаю к длинной рокировке, Но разве это ход против плутовки, Тем более, что «шах» ей лучший друг...

Как близко Королева, как нежна!

Мой – черный слон, её, напротив, белый.

Тоскует в зоопарке где то серый.

Где розовый? Полцарства за слона!

Слонов повыбили, а кони – просто «Г...»

Гляжу: моя вторая половина, Все позабыв на свете, что обидно, Пьет с гостем чай, все губы в... пироге.

А после чая, кто же виноват, Мы как то с гостьею одни остались И все сомнения со мной расстались, Когда мне был объявлен «шах» и «мат».

Я шахматный король и трон мой тут.

Не удивляйтесь, снова приглашаю, Да и жена моя не возражает, Чету соседей в гости, отдохнуть...

*** Когда рука зимы Наполнит жгучей лаской Трамвайный лабиринт С футлярами домов, Вступление, Рояль, Фагот в холодных красках, И скрипок чистота, И барабан шагов...

Когда рука зимы, Коснувшись спелых клавиш, Сыграет популярный еще вчера Мотив, Ты в партитуре тему Ведущую исправишь, Седого дирижера Открытием смутив.

Быть может, лишь тогда Тебе зима откроет:

Дверь первую – надежды, Вторую дверь – обид, И третью в коридоре, Что где то за второю Бесчисленные двери, Как верный страж, хранит...

ЭТЮД ДЛЯ ГОРОДСКОГО Ф НО

Я не помню кого, но кого то же, было, любил, и друзья уходить не хотели под утро домой.

Только лица друзей, к сожаленью, давно позабыл, как, увы, позабыта любимая некогда роль.

Я не помню лица...

Только ласку и нежность, и страх, что играем с тобой в глупых пьесах, не лучших уже.

Робкий привкус зимы притаился у нас на губах, и заклеены окна на далеком твоем этаже.

Помню нежность и страх, и любовь...

Жаль, лицо позабыл, хоть убей.

Я в шеренге равняюсь с тобой, городской воробей...

ХАРЬКОВСКИЙ МОСТ

Какая то серебряная нынче метель метет, как прежде. За мостом красавица цыганочка не хнычет, гадает счастье золотым перстом.

Красавица, голубушка, не надо отгадывать сплетение мастей, ведь я и так не жду себе в награду бездумных писем, легких новостей.

Красавица, голубушка, пустое – шептать слова измятому рублю;

все дивное, без хитрости, простое, по зернышку вовеки не куплю.

За тем мостом серебряным, танцуя, под тяжестью мороза и серег, гадай, цыганочка, гадай напропалую про тех серебряных, которых не сберег...

ПЕСНЯ К ВЕЧЕРНЕЙ

Когда утихнет разговор, В сиянье праведной свечи В ночной, немноголюдный двор Выходят молча скрипачи.

К плечу оружие свое, Смычки – взлетающий клинок, Мальчишка в темноте поет, И, может быть, что он – Пророк...

Так молит музыка прощенья, Сшивая дней круговорот, За все грехи и прегрешенья У тех, кто после нас придет!

Когда суровые мужчины, Из тех, кто не учился лгать, Сойдясь, без видимой причины.

Начнут из Моцарта играть...

Восторги, смутные виденья, Предвосхищение, обман, Где страхи – ночи порожденье – Рассветный поглотит туман, Чтоб вновь пришедший, нотным знакам Поверив больше, чем словам, Однажды научившись плакать, Мог робко Землю целовать.

Пусть повторяется молебен, Как шепот, тайный разговор, Каприз, смятенье, детский лепет...

Выходят скрипачи во двор.

К плечу оружие свое, Смычки – взлетающий клинок.

Мальчишка в темноте поет, Не знающий, что он Пророк!

СОН ВТОРОЙ

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

– Который теперь год?

– Не велено говорить...

(Петропавловская крепость, полтора века назад).

ЭПИГРАФА АНГЕЛ

Эпиграфа ангел задумчив, а значит, не зол.

Раскинуты Руны, прочитаны книги, но всё же Ломается луч о стекло, проникая на стол, Всю жизнь мою разом, с размаха, сутулясь, итожит.

Не темным, хмельным поцелуем оттает окно, Чтоб дым сигаретный казался нам теплой одеждой, Нет, верю в того, кто включает цветное кино, Где я молодой и, похоже, такой же небрежный.

А повесть – не повесть, эпиграф обычный и все.

А ангел эпиграфа – толстый веселый бродяга.

Он в крыльях своих осторожно по дому несет Древко от нездешнего, легкого, вещего стяга.

Он, думаю, знает, что нам всё ещё по пути, Поскольку гитара виски золотит, но не злится, Хотя никому никогда не вернуться назад, не войти В ту дверь, за которой любимые всё ещё лица.

Нет, луч золотой, это, знаешь, совсем не беда, Что нам невтерпёж испытать запредельного зелья.

Как жаль, что из крана так гулко сочится вода И кто то смеется над нами в своем подземелье.

Подымемся, Ангел эпиграфа, если не злы, Откроемся этой волшебной, короткой любовью.

Как в детстве, одетым усну и, быть может, Волхвы И мама сойдутся, смеясь, к моему изголовью...

Эпиграфа ангел задумчив, а значит, камин Трещит без умолку и греет озябшие руки, А губы беззвучно твердят, расступаясь, «Аминь!», Как некий пароль для Надежды, Любви и Разлуки...

НАВАЖДЕНИЕ

Фруктовая звезда осой надкусана и сок румяный собрался там, где я босой, тобой любимый, дерзкий, пьяный.

Два праздных ангела кружат над нами. Твой, который нежный...

За спинами у них дрожат крыла нагие.

Как невежда, гулять в саду твоих теней, душистом, негой напоенном, меж миром царственных очей и царством легких телефонов люблю. Бродяга паучок – не твой пророк, но твой попутчик, на все вопросы он – молчок и ты его в ответ не мучай.

Фруктовая звезда сошла.

За занавеской утро, – нате...

Твой ангел хмурый в два крыла торопит, подавая платье.

С собою нас не позовет звезда немого наслажденья.

До дыр зачитан «Дон Кихот»

и стихо Бродского творенья...

Прощай, Фруктовая звезда!

Притормозит таксист попутный, чтоб растворить легко в годах волшебный вечер трехминутный.

Как весело звенит трамвай серебряный! С утра пораньше, мой лёгкий ангел, наливай без сожаленья, зла и фальши...

*** Волшебную коробку Откроет рисовальщик, Глазастый подмастерье Кочующих времён...

Он парвеню? Пожалуй.

Пройдоха? Ну, конечно, Ведь мир такой обманщик, Он состоит при нем.

Владыку нарисует С оружьем, в аксельбантах, И королеву в бантах, Инфанту на руках, А над душой маячат Шуты, фискалы, франты, Качают головами, Привставши на носках.

Но к полночи, представьте, Волшебную коробку Откроет рисовальщик На ветхом чердаке.

И, отхлебнувши пива, Он нарисует робко Слюду Луны и звезды, Подвластные руке.

*** Знаешь, рифмы ничему не учат, не сулят потехи и не лгут, просто – страстью гибельной закручен Сердца жгут.

Он похож на тысячи поэтов, автор отмирающих манер, Грустный ангел алой страсти этой – Люцифер...

Золотой, неведомою, редкой тропкой вверх струится не спеша, разодрав телесную беседку, Свет Душа.

ОБЛАСТНАЯ БОЛЬНИЦА

Удрать, как пес, в нездешние поля, чтоб надышаться травами тугими, и слыть другим, и быть совсем с другими, и позабыть названье корабля, но с жадностью, пока достанет сил, вкушать из снов забвенья и раздоров, уйти вперед больничным коридором, где сам о жизни Господа просил...

*** Не стынет Слово в древнем переплете, возвышенно и чисто говорит, и говорящий так для всех открыт, что вы его, быть может, не поймете.

«Творящий да обрящет!»

Просто верьте, есть тайный смысл скитания души, который сам в космической глуши отыщет Храм вне царствия и смерти.

ПЕСЕНКА ДЛЯ БРАТА

Торчат лопатки крылышки, чуть чуть горчит вино, наш мир мудреный вымышлен, а с миром заодно рубашечка помятая да книжечка старье, графа такая пятая, немецкое белье, друзья вокруг бутылочки да сигаретки бес, Наташа, Света, Ирочка – и в трусиках, и без...

Молчу. Хворает улица.

За окнами бело.

«Здесь все.что с нами сбудется, уже произошло»...

РЕПРОДУКЦИЯ

«Он неудачник, лгун и льстец...»

Ах, эта женщина чудная.

Ласкает, ластится, но знаю:

«Бездарен, – думает, – подлец...»

Я конформист, и шут, и мот.

Она прильнет да и отпрянет, И оттолкнет, и вновь поманит.

Не месяц даже и не год...

Воистину, увы, таким Предстану – мелочным, брюзгою.

А возвратишься. Бог с тобою, За чашкой кофе помолчим.

И, вдохновеньем позабыт, Черновики перелистаю, А ты на первом же трамвае Уедешь, так тому и быть.

Ты пропадёшь на много зим, В которых лаются газеты, Кооператоры, клозеты И дорожающий бензин, Где разговоров чехарда, Как и отсуствие зарплаты, Где две инфарктные палаты И прочая белиберда...

РЕАНИМАТОР

Владиславу Зелонджеву, врачу и другу, Когда безумная в палате Уже хрипела: Помоги, – Казалось – всё, Да кто ж оплатит её девчачие долги?

А Славик – не реаниматор, он только психотерапевт, в очках он, щупленький, в халате, беспомощно взглянул наверх, как будто Солнце там светило и прошептало: «Экситус!»

Какой у смерти, право, запах Палаточный, больнично затхлый, таблеточной облатки вкус.

Ночь.

Пустота.

Больница в дрёме.

А сердце бъётся на постой...

Раздели быстро,в два приёма, ты и какой то незнакомый реаниматор холостой.

А ты красивая, падлюка, но кто ж глотает столько, сука, «Элениума» под завяз.

Пришёл бы Леонидыч позже тебя бы не было «на раз»!

Реанимация.

Рожденье.

ЧП в дежурство.

Пораженье.

Постой, малышка, «не плыви».

Ах, Боже мой, опять «уходит»!

Вы час четвертый в хороводе, такая вышла «се ля ви».

Но девочке удрать едва ли и не узнать, по счастью, как, отбросив потные сандалии, вы спирт хлебали натощак...

Бредешь понуро, не спеша, домой скорей, чтоб отоспаться, а следом:30, брат, не 20, твоя бессменная душа...

СО ВСЕЮ СИЛОЙ ГРЁЗ

Со всею силой грез, Без жалости и лести, Вовек благословен, Кто жив с Тобою вместе.

Люби нас всех за то, Что яростны и лживы, За боль и чудный грех Люби непостижимо...

Да и меня, мой Бог, Единственный и Правый, Не отвергай в сердцах Из божеской оправы, Как ломкий бриллиант, Надтреснутый и мутный, Покуда жив впотьмах Любовию к кому то.

ГОРОДОК

В этом дворике ватном качели как оси завершенье Земной.

Караваном гусиным заштопали ели Солнца дырочку бледной зимой.

Улиц ржавых загадочный ребус карандашиком острым истерт.

Я чуть чуть опоздаю. Последний троллейбус полыхает в ночи, как костер.

Проплыву мимо окон охрипших, мимо обозначений витрин, настоящими кажутся косточки вишен и наклейки от выпитых вин, и коленок твоих одичавших эта ласково нежная дрожь, и стыдливого платья прохладная чаща, и до неба взлетающий дождь.

Это, может быть, как наважденье, призрак варежки белой в ночи, на переднем, еще неостывшем сиденье позабытые нежно ключи...

ПЛАСТМАССОВЫЙ ШАРИК

Пластмассовый шарик В нем южное фото Поодаль Спасатель Похож на пилота Чуть справа ребенок Застыл без штанишек Чуть слева студентка Вчера из Парижа Мужчина ей пристально Смотрит на ноги Японский купальник Не для недотроги На цепочке желтой Кулончик тяжелый Она занимается «этим»

Со школы Мистически тает На солнце медуза И тает с мужчиной Студентка педвуза Пустынные пляжи Под лунным покровом Где страстные стоны В кабинках не новы Где как пирамиды Истерты топчаны Где волосы чьи то В ладони курчавы Пластмассовый шарик Меж рюмок пылится Ах может быть все это И не случится Студентку полюбит Спасатель на пляже И сядут они На кораблик бумажный И грянут шторма В заколдованном блюдце Но Он и Она В этой буре спасутся

ГЕРОЙ С СОБАКОЙ В ЗАМКЕ У ГАСНУЩЕГО ОЧАГА

Поторопись: наш медный жребий брошен.

Свое с собой... Звезда ушла в зенит.

Наш светлый путь растоптан и раскрошен, А Черный Зверь, разбуженный, не спит.

Заброшен замок, сад давно не стрижен, Лишь мрамор статуй бледных просветлен, Все шире круг убогих пьяных хижин, Звонит все чаще красный телефон.

Здесь Зверь устроит после нас берлогу.

За спину бросим ржавый котелок, Помолимся замученному Богу, Такому же избраннику дорог...

Мой добрый пес, твои глаза – награда, Язык шершав, лохматый мой молчун, Весь день, до дна, как будто чашу с ядом.

Испей легко, чтоб стать седым, как лунь.

Что дальше? Дальше дикая охота.

Семь рыбаков присядут на мостках.

А мы посмотрим сверху на пехоту, Две золоченных рыбки в облаках...

ДЕЗЕРТИР

Когда бы он умер, какао остыло б на черством столе и слева писали б направо, что жил, де, на бедной Земле под взглядом ретивых соседей, где смрад стариковских квартир, жил был, не богат и не беден, от мира сего Дезертир.

Он дырочки старых авосек, в одну собирая дыру, туда улетал, где не просят милостыни на ветру.

Без пуговиц стыло пальтишко в пределах нездешних «Бистро».

Он двигал прозрачные фишки в игре неземной «До ми ро».

– Ах, девочка, юркие глазки и нежно упругая грудь, поедем со мною купаться, вдвоем веселей. Как нибудь, признаюсь, – я истинный гений, а впрочем, не будем, давай, я дам тебе, милая, денег на первый же здешний трамвай.

Вот глупая, что ты, останься.

Я нежный, хоть чуточку злой.

Мы станем вот так целоваться, поскольку и я холостой.

Прости, уже, кажется, утро, мне время в другую страну, куда возвратиться, как будто вернуться опять на войну.

Да, так, я, увы, иностранец!

Не выдай, почти дезертир, пожалуй, скорее «маланец».

Да где ж в вашем доме сортир?..

Ну вот, и остыло какао.

Давай, коммуналка, грусти.

Он вряд ли вернется, но, право, ему эту хитрость прости.

ОТХОДНАЯ, ПРОПЕТАЯ АНГЕЛОМ НАД МАЙОРОМ

Пускай тебе приснится в темноте, как ты упал, сынок, страшась потери, как белые распахивали двери, скорбящие назойливо, не те...

Пускай тебе приснится, мой десант, та жуткая советская больница, которой в темноте самой не спится, откуда родом нынче будешь сам.

Теперь – Я твой начальник! Помолчим.

душман убит, и ты сражен мгновенно.

Но он, представь, хотя б в Аллаха верил.

Тебя ж, майор, никто не научил...

Военкоматского оркестра медь в убогом городке тебе приснится, твой батальон – детей жестоких лица...

Кто верил, брат, во что, тот там и будет впредь.

Быть можно на планете номер семь или, увы, вот так, как ты, нигде, совсем...

Возьми мое нездешнее крыло.

Спасу и сохраню. Майор, держись!

А все таки тебе чертовски повезло во всем, что тридцать лет ты принимал за жизнь.

АУТОДАФЕ (испанский мотив) Как жизнь летит!

Где тихие кафе?

Где серпантин дождя в тенистых липах?

Проваливаясь в черно белом клипе, Я как бы вновь на аутодафе...

Валенсия.

Взойдем на огонек.

Господь считает молча женщин слезы.

Таким, как я, держаться б лучше прозы И с губ родных лизать словесный сок...

Палач ослеп.

Его колпак не ал.

Раскалены подолы юбок пестрых.

Вот вот перстами с золотых подносов Разделят пепел мой на дне пиал.

Ты так бледна.

Пойдем. Наш вечер – бел.

Прохладой ног горящий хворост весел.

В огне твоих волшебных юных чресел Я не заметил, как и поседел.

Валенсия.

Итак, в последний раз.

Твой ритм меня дурманит жаркой страстью, Дрожат браслеты на тугих запястьях.

Не улизнуть. В огне наш тайный лаз.

Все глуше звук.

Останови меня.

Сбылось гаданье. Тише. Кастаньеты.

Гитары звон и бубен, и куплеты.

Поближе к Раю, дальше от огня.

Так жизнь прошла.

Уютное кафе.

Мы молоды. В сплетенье чутком улиц Нам подмигнули, как бы улыбнулись – Валенсия и аутодафе.

МОЕМУ ПРОГРАММИСТУ

Сшей мне маршальский мундир из сукна, что съели мыши, и накрой подобьем крыши домик, сложенный из дыр.

Переплеты добрых книг озаглавь, как сам захочешь, нам «не в масть» воланы отчеств, прочен только хрупкий стих.

Чем заполнить круглый стол?

На дискете краткий список :

горка золотых «ирисок», водка, чай, буханки пол...

Ветви файловых структур опусти поглубже в душу, может быть. и я не струшу в мире аббревиатур.

Размалеванный дисплей исповедай на АЛГОЛе, знает, может, он, доколе мне белеть в твоей петле.

Если я всего лишь «байт»

в этой базе данных грустной, то хотя бы речью устной насладиться вдоволь дай.

Маршал или брадобрей, заночую в доме этом, где не считаны поэты, нет ни окон, ни дверей.

ХАРЬКОВСКИЙ ВИЙОН

Здесь запах «Шоколадницы»

над улицей висит.

Эй, в норочке, красавица, ну, обернись на свист!

А чтоб сразить улыбкою загадочней, чем та...

Глянь, дядя толстый хмурится, не смысля ни черта.

Вся Рымарская валится к Бурсатскому, а там Благбаз центральный нравится и уркам, и ментам.

Над всеми возвышается Успения собор.

Прости, без разрешения я начал разговор.

Нет, мы чужие, девочка, я понял, – стольник ночь.

Наташа?

Рая?

Леночка?

Да ты почти мне дочь.

Наври, наплачь в жилеточку, не дорого возьму, – тетрадный листик в клеточку не нужен никому.

Ты прочитаешь, милая, в моих стихах о том, что нас еще помилуют не нынче, так потом.

Сотрется город крашеный, зайдет песок в глаза, ты ни о чем не спрашивай, как высохнет слеза.

Твой корешок, «наперсточник», умеет колдовать. Я ж – только рифмы пестрые умею воровать...

ЕСТЬ ГОДА ПЯТАЯ ПОРА...

Туда, в осенние края, Где тянет плесенью и дымом, Где захмелевшие друзья И их подруги – молодые, Не возвращайся. Лета нет Ни в этой кухоньке, ни в тесной Многосемейке, чей совет Теперь копеечки не весит.

Туда, где зимние чаи Нас отрезвляли после стужи Под песни хриплые любви, Не возвращайся, будет хуже...

Не возвращайся к веснам тем, Сырым, некрепким, бесноватым, Где все наотмашь, «насовсем»

В скупой записке под халатом.

Непостижимая игра Тобой оставлена когда то, Есть года пятая пора, Где ждут тебя светло и свято.

БЕЗ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ

Расставьте знаки сами, раскрасьте сами жизнь:

слова под небесами оранжевым, кажись, и белою – свободу, и алою – любовь, зеленою – погоду, надежду – голубой...

Пусть правит восклицанье арфоэпичный Крёз, лишь только знайте сами :

вся музыка – курьез, все краски – наважденье, минутная хандра, нагое отраженье далекого костра, крутое испытанье, напутствие в пути, короче, запятая, а точка – впереди.

ОСКОЛКИ

Я думаю, что зеркала не отражают боль отныне, здесь в каждом зеркале пустыня, окрашенная в цвет стекла.

Есть грусть в движении руки, нет легкости в скольженье платья.

Не тень твоя, увы, заплатит за все невольные грехи, за ветренность, за гулкость слов...

Осколками изрежешь руки, но все же склеишь эти звуки:

надежда, вера и любовь.

Щекою к зеркалу прильни, в нем явственней зеркальность нот.

Как в зеркале твоем светло, где только глаз огни...

ТЕАТР Здесь, в нашем театре, половицы не скрипнут сплетнею проказ, жизнь выставляя на показ, подыгрывая небылицам.

Сиюминутная игра в софитах носится незримо, и распинают тело мима, чуть вспыхнувши, прожектора.

Они молчат, они угрюмы, лишь только слышен вздох пера.

Да полно, все это игра, и наши действия, и думы...

Бумажной пьесы забытье, в который раз мы отыграем, чтоб по отточенному краю обресть скитание своё.

НЕМОЕ КИНО

По мановению руки, а может, слова или взгляда, и одиноки, и легки, шьют занавеси листопада.

Вольюсь и я в безмолвный хор друзей, вина... Волшебной властью виска касается вихор, и пальцы сильные запястье моё влекут в кулисы дня, где сидя ожидают манны, и ты с тревогой на меня взираешь с простыни экрана.

Кино. Прожектора жара сжигает. Трескотня мотора.

Неописуема игра и козни злого фантазера.

Пираты. Азиатский плен.

Гарем. Герой тебя спасает.

Герой, как и пираты, нем.

Герой совсем тебя не знает.

Победа. Черно белый бал.

Король и королева плачут.

Наплыв. Отъезд. Пустеет зал.

И это, должно, что то значит...

А дальше – только темнота.

За «энд», за «хеппи энд» налейте.

Как хорошо, что красота на старомодной киноленте есть. Дальше будет только свет.

Звезда немого наслажденья.

Холодная. Давай, билет, верши земной любви круженье.

По мановению руки, а может, слова или взгляда, мы одиноки и легки за занавесью листопада.

КАРНАВАЛ

Невыносимой легкостью прибоя Не пойман кто на праздничной Земле?

На карусельном круге нам с тобою Не раствориться в карамельной мгле.

По кругу все. Безумье каранавала!

На обороте дождевых страниц Мельчайшим почерком всех действующих лиц Длиннейший список. Там, во тьме канала, В белейшей пачке юная Мальвина И что то говорящий ей Пьеро...

Душа ее не с ним. Наполовину Её душа в уютном том «бистро», Где Буратино, мот и забияка, Последним золотым экю сорит, Но «Каберне» с «Пшеничной» не претит Его Уставу. Знаю, будет драка.

Любовный треугольник. Ночь. Жара.

Кусты. Фонтаны. Фейерверка вспышки.

Пьеро бросался с парашютной вышки.

А впрочем, – это, знаешь сам. игра.

Конфетных фантов золотые духи Шурша протянут за такси ночным, И будет утро, где, озябнув, руки Обнимут запоздалый дым.

С ним перышко души Пьеро, Покинув хрупкую планету, Опять падет в объятья лета, Где жарко, весело, пестро...

ИЗ СНОВ АДЕПТА

Я ей приснюсь в огромной белой шляпе с рыжейшим из заоблачных котов, со мной одиннадцать, в углах небритых ртов такие длинные, что рук не хватит, сигары черные, мы все танцуем «степ», кот – у рояля, с контрабасом – мышка.

Тринадцатый слюнявит палец, книжку листает этих снов Адепт.

Так и приснюсь, и приглашу на вальс, и обниму... Начнем с волненьем в сердце.

Тринадцатый легко захлопнет дверцу волшебной клетки снов.

«That`s aII»

рассказ.

Мы слижем сливки дня.

В сон упадет поджаренное Солнце.

Тринадцатый в ответ лишь улыбнется, задремлет у огня...

СОН ТРЕТИЙ

ТЕНЬ ЛЬВА

«Так сказал мне однажды дьявол:

– Даже у Бога есть свой ад – это любовь его к людям».

«Так говорил Заратустра» Ф. Ницше

КНИГА ПЕРЕМЕН

Ты, кажется, истец мудреных лет, а может, зим раскисших челобитчик, отшельник, ангел снов или обидчик, – присядь же. хлеб остынет на столе...

Открой китайский терпкий фолиант.

Что скажет он?

Зачем мой пепел весел?

Заметь, как иероглиф тесен, Когда захлопнут ласково капкан...

В предощущенье долгого пути, глаза сомкнув, окаменев, без звука, – мне помоги тотчас, собравшись с духом, взять и тайком в грядущий день войти...

БОМЖ Кто милостию Божию поэт, изгнанник кто и сумасшедший он же.

в подъездах, сотканных для бомжей, в миру дешёвеньких конфет, и яблок, и монет звенящих, он отворит волшебный ящик, спиною к батарее прислонясь.

Он наслюнявит карандаш короткий, зажмурясь, отдерет бородку и грим размажет не простясь.

Кто он, счастливчик безымянный, творец миров своих карманных, ответь мне, девочка огромных глаз?

Смахни с листа, как мотыльков послушных, всех «Инь» и «Янь» десант воздушный, заложников земных проказ.

Он сердце украдет, пожалуй, слизнет, отрежет, как кинжалом, – подай паяцу несколько монет, войди в миры его сухой тетради, он пишет под дождем у ХАДИ твой ускользающий портрет...

Молю тебя, открой мне имя!

Пускай побродит меж другими так, заикаясь, воскрешеньем пьян, на чистый лист печаль свою набросит, и горькую тоску, и осень, и снег с любовью пополам.

*** Аллея в городском саду, помилуй странника, ладони протяни к листу, к изгнаннику, тончайшим золотым пером, где вены взвешены, поведай буквами о том нездешними, что бисер уносимых слов, сакральным связанных, – всего лишь продолженье снов, обязанность, которой и названья нет, поскольку, нужно ли, жечь золото сусальных лет меж лужами, где одиноко «NОТ FОR SALE»

на тёплой Библии, где счастье близко так совсем могло бы быть...

Сквозь бедность темноты аллей прикосновением даруй мне сказочный билет...

в СПАСЕНИЕ, любовь её, и горький чай из трав подкошенных, и на глаза мои печаль хорошую...

РАЗГОВОР

С ЗАЖИГАЛКОЙ ЧЕРТЕНКОМ

НА УЛИЦЕ ВОЗЛЕ ДОМА

Я родом из Африки, где снег городской нищеты чернее, чем ветошь, но я то обвыкся, а ты..?

Не стоит ответа.

Я вышел сюда покурить.

Мы все же чужие, чертенок, о чем говорить?

Когда повзрослеешь, увидишь в Египетской мгле всех тех, кто нас любит на этой жестокой Земле.

А сам ты, бродяга дружочек, поведен на чем?

Гурджиев, Бловатская, Бубер?

Кто станет твоим палачом?

Подымемся. Третий этаж.

Обожаю в тональности «ля».

Нас ждет паршивенький кофе, свое же винцо, конфорки петля.

В 10 той квартире, дружочек, на кухне, у входа в метро, две пачки дурных «Тазепама»

закрутим в стакане ситро.

Ни то и ни это?

Ты гадкий, чертенок, совсем не поэт.

Ты шутишь, наверно, мой черный утоплен давно пистолет.

Ах, глупости, бросьте, давно я не знаю, что с ней...

Нам было однажды в Загорске молитвенней, что ли, светлей.

«Нам было... Ты помнишь...»

Какая непрочная связь.

Рубашечки задранной белой над телом прозрачная бязь.

Тех писем безумных «расфукан» бедняцкий улов.

Тоскуют под крышей моею все восемь ветров и углов.

Ах, Африка!

Возле конфорки такая жара!

Я буду смотреть в этот круг ритуальный вот так до утра.

Зачем надо было, чертенок, спускаться, с тобой говорить, когда я прекрасно и дома от газовой плитки могу прикурить.

НОЧНОЕ ТАКСИ АТЛАНТИДЫ

Ночное такси Атлантиды меня подберет у воды, ночное, видавшее виды, умчит от невзгод и беды туда, где остывшее Солнце подарит старинный кинжал, и кто то во мне обернется, как будто бы не уезжал...

Ах, девочка – чистая нежность, глазенок лукавый агат и легкая пальцев неспешность...

Я только пред ней виноват.

А прочее – просто везенье.

Доверюсь грядущему дню...

Ночное такси – провиденье, которому не изменю.

Все дальше моя Атлантида, все ближе чужие места, но девочка с первой обидой уснула на детских устах.

«Прощайте, друзья, не ищите», я этого вслух не сказал.

Для тысячи жизней отлитый кольнул под рубашкой кинжал...

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ

«Возможно, что он... считает себя единственным человеком, который имеет подобные фантазии...»

Ночь по камерам, шалишь!

Запрягай, но чтоб лежали под матрасом Патанджали и зачитанный Раджниш.

Захолустье, не скучай!

Царских игр накатит прелесть, девочки уже разделись, будет водка, будет чай.

Дайте черный телефон!

Набираем единичку.

В вену, быстренько, сестричка...

Отвечайте, это слон?

А а а! Бердяева статья!

Знаю, антисемитизма избежать нельзя по жизни.

Вечный жид? Так это ж я!

Сшей, товарищ, кепку мне.

Все равно, мы одиноки, – в Бабаях ли, в Milwaukee, наяву, как и во сне.

Снег горячий – это бред.

Каждый день она мне снится.

В вену, быстро, единицу!

Где билеты на балет?

Это смерть, ее чертог, смято маковое ложе, как дремотно, как похоже, что живет здесь добрый Бог.

Это словно легкий бег.

Станет ветрено, как будто кто то в белом молвит: «Утро.

Как зовут тебя?» – «Олег»...

КАПРИС № Это значит – я научился быть смирным.

Это понятно – ты меня давно не любишь.

Это просто – всегда молча.

Это часто – выключив свет.

Это странно – сочинять буквы.

Это единственное, что осталось, засыпать быстро.

Это неспроста – насвистывать Вивальди, к карнизу крыши прислонясь щекой.

Это не трудно – пройдя таможню, понять, что уже ничей.

Это будет – взять ребенка за руку, перевести бродом через кипящий ручей.

ПОЗДНИЙ ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ

Ой ли, примут меня два ангела, золотые четыре крыла?

Я по снегу неспелому, талому, свечкой тоненькой, мама дала, сгину кану у края желанного тем теплом, чей свет впереди.

Ах, вы, ангелы мои странные!

Слышу: «Сам нас к Богу веди...»

Согрешу, обману вас, залетные.

Напоследок съел бы ухи.

Ни кинжалы, ни письма подметные, грех мой больше – плохие стихи.

Так зайдем, пропустим по рюмочке, даст хозяйка с утра на разлив, ключик даст от рояля, дурочка, чтоб сыграл я нездешний мотив.

Не волнуйтесь так, провожатые, не гоните, чуток погрущу, после смерти в кулак зажатое, в ящик синий письмо опущу.

Мертвый город... Здесь почтой не балуют.

Мостовая – скрученный лист.

Пожалеет меня и разжалует шестикрылый внештатный чекист.

Начинайте, мои дотошные.

«Ты прости, Елена, «Валдай»

на Калининском, моя хорошая, где швейцарам хватало «на чай»...

Ну когда же, заступники голуби, Зачерпнёте крылами слов?

Меня, глупого, нищего, голого, выносите из всех углов !

НЕПРИЯТНЫЙ МОНОЛОГ

С НАЧАЛЬНИКОМ ЗАСТАВЫ

ПЕРЕД РАССТАВАНИЕМ

НА ФОНЕ ГОРЯЩЕГО ШЛАГБАУМА

Дай мне уснуть на мокром крыльце и вылететь в свой саксофон.

Резинка ослабла в семейных трусах, вырубился телефон.

Я распечатал разовый шприц, – счастливый путь, не скучай, на унитаз, как на платан, облокотившись, чай цейлонский «Дильмах» покруче залью всем, даже тем, кто во тьме...

В очередь стану под номером Пи, прижавшись к крыльцу в уме...;

А это. видите ли, гражданин начальник, придурь у всех – спать под дождем на мокром крыльце, а зимой завалиться в снег.

Нет, я не льготник, как, впрочем, и все, как дети моих друзей.

Ты жене никогда не дарил цветы, просто так, в кульке из газет?

Начальник заставы, миляга, прост. – «Нельзя», – подумав, сказал.

Он отвинтил серебристый клаксон и выворотил тормоза.

«Кто здесь уснул под лампою кварц, за Солнце приняв фонарь?»

А это меня, ударив в лицо, поставили в стойло, как тварь...

Начальник! Бухнем ка на мокром крыльце, чтоб в гуле толпы не скучать.

Выдай мне месячный презерватив, на «тухес» поставь печать.

Доу Джонса индекс высок.

А твой шлагбаум в огне...

Как написал неизвестный поэт:

«Сшей кепку, товарищ, мне...»

Пожалуй, оставь себе тормоза...

Хоть жаль серебристый клаксон, – ни хрена!

От винта!

Крути педаль!

А фамилия наша:

Карлсон...

ПОХОД ЗА СОРОК МОСТОВ

Сорок мостов на его берегу.

На ее берегу – туман.

Он входит смело на каждый из них, Глотая желтые брызги слов.

Где то в тумане середина мостов, Где солнце встречает ночь.

Кто же не знает, сколько дверей У мостов, уносящихся прочь?

Он знает, конечно, и курит взахлеб, И жизнь рифмует врасплох, Когда кипит под ним Океан, Пожиратель чугунных звезд...

Но мосты иссякли. И тогда мой герой Пустился к любимой вплавь, А вышел на берег уже седым, Но его там никто не ждал.

А плыть назад – какой же резон?

Столько женщин на пляже в мехах...

Он сразу понял, что это зима.

И был принят фотографом снов.

На том берегу стальные пути.

Картонный вагончик метро Везет всех тех, кто немного «того», На пляж сниматься семьей...

Несмотря на возраст, был дважды женат И дважды разведен был.

Жил в зеленой будочке на берегу Под вывеской «Obl Dream».

У новых детей золотые глаза И кудри цвета волны.

Они приносят герою пивка В трехлитровой банке издалека И смотрят взрослые сны.

Он мог бы забыть ее лицо.

Вокруг мельтешение лиц, Когда очень долго смотришь в снега Перечитанных трижды страниц...

Как всегда, вечерком зайдут на фитиль, Горящий в кромешной мгле, Друзья, чтобы сделать медузу гриль, И сдать свои сны подороже в утиль, И долго жить на Земле.

УЕДИНЁННОСТЬ

В финале нехитрого флирта Под радугой флейты сухой Забудусь в простой самодельной молитве В безлюдной церквушке глухой Пройдусь по сырому кладбищу Где прелью пропахла гроза Быть может меня еще помнят и ищут Живущие прошлым глаза В кофеенке рыжему кофе Оставлю судьбы уголок В котором я житель прекрасной Голгофы Безбожно до нитки промок В окне прицепного вагона Расплющу широкий свой нос Уеду тайком с запасного перрона На запах медвяный волос Но может быть право же лучше Под ломберный столик драже Упасть закатиться коль выпадет случай И не отыскаться уже

ИЗ ЗАПИСОК ПУТЕШЕСТВЕННИКА

ИЛИ «ФЛЭТЛАНДИЯ»

Я пью теплую воду и она кажется мне сладкой третий день без еды вверх а не на север вверх а не на север Мелодия пахнет пылью на листах и сигаретами «Camel» как и голосом Верки Сердючки проводницы всех времен и народов Где то там далеко во Вселенной Возле станции метро «Комсомольская»

ныне «Маршала Жукова»

это все происходит со мной вверх а не на север вверх а не на север Теплый свет увядшего солнца только он еще любит меня и пролазит украдкой за стопочкой водки между складок застиранной шторы вверх а не на север вверх а не на север Верно все мои лучшие мысли позаимствованы у других ждущих вечера как утешенья когда тлеет под лампой волшебный Набоков и трава наполняясь росою обретает прохладное чувство будто все это было однажды где то там на краю Атлантиды вверх а не на север вверх а не на север А знаете «Брюссельская» капуста пожалуй самая полезная из всех капуст Витамины В2 В1 РР и Е минеральные соли 4,6 % белка 16 % сухих веществ 70 на 50 – такая схема посадки вверх а не на север вверх а не на север И если я все же умру однажды то только оттого что больше не захочу утра и забуду куда иду вверх а не на север

ОСЕННИЙ ПОЧТАЛЬОН

прекрасного детства из «Театра книги»

Харьковского Дворца пионеров и школьников им. П.П.Постышева.

Тем языком, который трудно, но поддается переводу, среди деревьев, что собрались в моем селенье облететь, я приглашенья в ящик брошу, как бы избавившись от ноши, на чай, на ломкое печенье, друзья, сойдемся «погудеть».

У камелька за самоваром про приключения в дороге, да про детей и их болезни, да про везенье будет спрос...

Вы все отшутитесь, конечно, что нет везенья, дескать, грешным, а не болеющих детишек иметь, увы, не довелось.

Наливку крепкую из клюквы клевать пластмассовой кукушке и отдыха гитаре хриплой не знать в струящемся дыму, а кофе, начерно заварен, подаст горячим в кельи спален тот домовой, который верен, простите, мне лишь одному.

Давай, лошадка, шагом, трогай...

Ноябрь в подстрочном переводе.

Нет, слишком далеко селенье, а грамоте обучен лишь тот почтальон, что письма в сумке несет озябшим переулком, любуясь, как на связке писем таится черненькая мышь.

НОЧНОЙ ИКАРУС

Я не верю в то, что двери отделяют нас от Света.

Мне. пожалуй, лучше верить, что такого Света нету, что мое существованье прекратится как то сразу, чтоб затем уже навеки:

ни гортанного намаза, ни молитвенной, вечерней песни грустного водилы мне не слышать и не ведать, где же Свет находит силы...

Растворимым сладким кофе потянуло по салону то ли на пути к Голгофе, то ли, может, к Вавилону.

В едких сумерках автобус, догоняющий блаженство, пролетает, не заметив, знак дорожный «Совершенство».

Никаких других рождений!

Только ветра стёртый парус и волшебный запах листьев, обтекающий Икарус, и звезды далекой милость, та, что пишет в нашем сердце, чтобы нам обоим снился Свет под запертою дверцей.

ОТНЫНЕ ДОМ Я ПРИГОТОВЛЮ

Отныне дом я приготовлю:

до блеска вымою столы и залатаю дымом кровлю, похлебкой луковой столы накрою шумному семейству, к обеду рыбы наловлю...

Не приобщу к иному действу всех тех. кого уже люблю...

Я выгоню стада овечьи в луга, где пастухом туман, и вздрогнет надо мною Млечный, ведомый кем то караван.

К закату сад полью старинный, три розы в блюдо положу и пыль сотру с коробки грима, но никого не разбужу.

Войди в наш дом, прохожий нищий, твой взгляд знаком, знакома стать.

Я воду дам тебе, и пищу, и чистую свою тетрадь...

*** На той звезде, где мы пока чужие, где угол штукатуркой обделен, полиакрил где выдают за лён, а годы числят от рожденья Сына Воскресшего, где мандаринным духом объята комната, в ней больше трех не уместить гостей, и заполночный треп волнует ум, как завиток над ухом, – ты снишься мне беременной и робкой, глядящей на таинственный живот, ты мысленно отталкиваешь плот, где я стою, затем электропробкой включаешь темноту и постепенно разлуке придаёшь свои черты и мягко произносишь:

– Все же ты какой то, право, необыкновенный...

Пусть это длится все на той чудесной, где мы чужие, маленькой звезде Аум, что означает нежность здесь, на языке пока нам неизвестном...

*** Подай мне руку, – не нужно будет в чужой машине, сиденье сзади, как стертый бубен, тугие шины, все делать быстро, глаза большие, что ты умеешь, сжимая крестик под крепдешином на тонкой шее...

Набрось халатик небесной пряжи, отбросив смело, пожалуй, хватит, не думай даже, нагое тело.

Подай мне руку, – и запах манго ударит в ноздри, ситтар заменит наивность танго, проводит к звездам, а время, дрогнув над фемиамом, не шелохнется, дух мандаринный взойдет над Храмом на дне колодца.

*** в песочной стране «ноль три»

вдоль сладких песен Сирен сонно течет Гольфстрим по задникам клубных сцен жестокий «ноль три» песок в белых глазах собак и мы с тобой на волосок от царства где примет мрак в пустыне «ноль три» жара ржавые трубы гудят птицеголовый Ра усаживается в первый ряд «ноль три» это третий звонок когда заполняет зал живородящий смог превращающий душу в вокзал где в зябком холле пустом кружкой худой гремя грязный Гоблин поет о том что ты забудешь меня в страницах ветра тоска закладкой твоя ладонь голос чистый издалека раздувает живой огонь осыпается занавес век начинается таинство лиц где никто уже не человек приближаясь к царствию птиц «ноль три»

прости красный крест я просто тебя люблю а религия этих мест нечетных равна нулю

А. МИЛЬШТЕЙНУ

Небожитель углов, имярек, созидатель не Рима, но все же...

междометий, а между рек – обладатель гусиной кожи, брат мой милый, в сиянье глаз:

ломкость крыльев, прохлада «Шипра»

С головою в ночной намаз вниз по вязи арабского шрифта соскользнем...

Не имея манер, породнимся с заглавной ролью.

в пьесе, созданной сотней вер, будто супом, что варят Тролли...

Одурев от заумных глав, извалявшись в «шизе» сомнений, прикорнем у подножья трав пастухами домашних растений.

Прошвырнемся вдоль чьих то грез, гривну бросим в подол гармонисту, мы его не увидим слез, мы его позабудем быстро, распечатаем длинный «Раll Маll», как причину кашля ночного, выпьем пива и в дня пробел капли по три капнем спиртного, нам сосиски подаст пигмей, оркестранты же – «Битлз» старинный, там за столиком кушает гей, ну, а мы, брат, с тобой наивны.:.

Пусть споет нам седой абрек, колокольчик фарфоровый нежно нас заманит в пучины рек, по которым лодка с надеждой, нашей юной надеждой скользит из Китая в холодные страны, где речного вокзала транзит очарован бубном шамана.

Застегнем же под горло пальто и обнимемся, как бывало, чтоб никто не узнал, никто, как для счастья нам нужно мало.

ОРАНЖЕВЫЙ ТЕАТР

Татьяне Борисовне Седых посвящаю Мы останемся здесь навсегда, лицедей – лицедей и зимой, сердце точит не пиво – вода, наливай же, оранжевый мой, автор лето.

Нужду коротать веселее с домашним вином и тетрадью, чья зыбкая гладь путешествий окутана сном безмятежным.

Играть так играть!

Отвиселись костюмы судьбы.

Дали занавес, – с Богом, пора не «казаться», а все таки «быть».

На соленых подмостках меня не узнать, я безумный, седой, этот грим не смываем... «Огня!

Стража!»

Я, как и ты, холостой, ангел лето.

Алушта.

Жара.

Задыхается каменный пляж.

Если рядом прилечь до утра – это флирт и почти абордаж.

Знаешь, розовых раковин маг, синеокий из песен любви, утром я так беспомощно наг, как и взгляд мой на все «визави».

Контрамарка.

Давай, приходи...

Крутим «Лира», я старый солдат.

Роль шута, может быть, впереди, раз уж сердце – звенящий канат...

Летний театр рукоплещет, затем – дискотека и полный отвяз.

Не касаясь закрученных тем, постоим у причала, где глаз, летом, девочка, путы легки, бутафорские туфли не жмут, от твоей загорелой руки бьется жизни оранжевый жгут.

Не жалей меня, лето война, это Театр, это игры свои, водевиль доиграем до дна, завтра поезд ее в Навои...

Мы ж останемся, что ни скажи, лето зверь, на рыбачьем песке и уже никуда не сбежим, только лишь захмелеем в тоске.

Грянут вьюги.

Повозка «райка»

обветшает, но ветром гоним, – «Я люблю тебя...» – издалека мне промолвит оранжевый дым.

ЗОДИАКАЛЬНЫЙ КРУГ

Залягут звери возле дома на небе.

Не простясь с Луной, будильник звоном колокольным чуть свет разбудит в выходной.

Схвачусь.

На тротуарах листья уже набухнут силой грез, и ветер дунет в норы лисьи, как будто эта жизнь всерьез.

Пройдусь квартал до автомата, превозмогая забытье, уронит сверху клочья ваты космато звездное зверье...

Алло!

Алло! Узнала все же?

Проснись.

Прости.

Причины нет предположить, что я прохожий по всей длине грядущих лет.

Послушай, стайкою предвестий за мною в дымке голубой прокрались кошки, чтобы вместе услышать нежный голос твой.

Быть может, так сместятся звезды, зодиакальный треснет круг, что свет, далекий, неопознан, твоих коснется сонных губ, все переменится, качнется, солжет старинный Гороскоп, чтобы Луною стало Солнце, а звезды – камешками чтоб...

Продлим прохладу телефона на той звезде, где чудом жив далекий голос «Скорпиона», мембраной тоненькой дрожит.

Отбой.

В ладони звякнут «двушки», застынут инеем слова, и ветер дунет в наши души, и сгинет в черной гриве «Льва».

ЧЕТЫРЕ РОЗЫ

Красная роза – больше тысячи слов Белая роза – письма старых друзей Черная роза – ночной рыболов Желтая роза – разлуки музей Светлая ваза – наш последний вокзал Гул нелегко отшумевшей судьбы Я на прощанье ничего не сказал Просто обнял шипы Красная роза – карандаш разломлю Белая роза – летит лепесток Черная роза – я все же люблю Желтая роза – последний глоток Светлая ваза – много разных причин Прямо сейчас облететь навсегда В сумерки нежно лепестки облачив Мутнеет в вазе вода Красную розу нарисую в тени Белую розу – в восходящих лучах Черная роза – только не обмани Желтая роза – надежды печать Светлая ваза – в вечерних тонах Мир – акварель на бездомной стене Розы в твоих задремали руках Чтобы я приходил к ним во сне

СОН ЧЕТВЕРТЫЙ

ПУСТАЯ ЛОДКА

« Как можно доказать, что маркиза Карабаса не существует, если даже Кот в сапогах утверждает, что он – слуга маркиза…»

(неуточнённый литературный источник) *** Как медлит падать снег.

Безумие.

Свобода.

Нет в мире ничего, что может снег спасти.

Когда погашен свет и сон – властитель Рода, реален только снег, распластанный в горсти...

Мы тихо говорим о тайном и веселом.

Когда погашен свет, струится тела дым.

Прощай! Прости меня, я вечным новоселом сорвусь, помедлив, вниз свободным и нагим.

Эксгибиционизм оценит пьяный дворник.

Давай нальем еще за падающий снег, за белый, ледяной, шершавый подоконник и скомканный на нем надорванный билет.

ЭТА БЕЛАЯ НОЧЬ

Будто смотрится фильм, или пишется повесть, или Белая ночь заглянула в окно за железную дверь, где сатиновый пояс платье больше не держит на прищепочках нот.

На пол падает так, открывая прохладу Отраженного так в зеркалах живота, что неистовый плен животворного сада затмевает морщинки у тревожного рта.

Ночь.

Но крутится фильм.

Повесть пишется туго.

Жадно бледный глядит на тела потолок.

Только капли стихов, просочась ниоткуда, катят воды свои вдоль бушующих ног.

А наперсток пустой, палец нежно впуская, от работы бежит...

Ах, напрасная ночь!

И глухая Луна золотым попугаем, на кольце задремав, нам не сможет помочь...

*** Алло, я просто снег, прости...

Всего одна монета!

Слышишь?

Три мерзлых тельца зимних вишен спасу я для тебя в горсти...

Уже декабрь. Еще зима газету гонит по бульвару...

Мы запряжем гнедую пару, чтоб только не сойти с ума, чтоб только рюмочки, – «...дзинь дзинь», – в пролетке стылой говорили, чтоб мы смеялись и курили в судьбе, предсказанной «И дзин», и целовались до утра в вовек нетопленом трактире.

Купив две пули в старом тире, под утро съедем со двора...

ОСЕННИЙ САД

Здесь сад вишневый поутру растаял, видно, на ветру, а лепестки душистых стай перелетели в лучший край...

Здесь на столе лишь ягод горсть да кем то брошенная злость мерцает в лампе на столе огнем в чернеющем стекле.

Ах да, и тонкая тетрадь пиес, в которых нам играть, страсть недописанных страниц:

стихов и зарисовок лиц...

Давно уже не смотрит в лист без нот играющий флейтист, чтоб бисер нотного листа катился у неё в устах...

Но нету музыки такой, чтобы схватить ее рукой.

Сок вишен все окрасил вдруг:

слова и медный привкус труб...

Жаль, дым осенних неудач – в округе самый честный врач.

Здесь дворники метут на нас любви немеркнущий атлас...

МОЛОЧНИЦА СЕМИ УГЛОВ

В ладонь, как в пепельницу снов, смахну просоночные бредни, проворный ветер семи углов задрал молочницы передник...

Ни сердца, ни любви, ни слов – одна лишь долгая дорога, где ветер щедрый семи углов мне подает за «ради Бога».

Прощай, коварный рыболов, у рыбок не проси прощенья, волшебный ветер семи углов развеял силу превращений.

Я здесь и там, я не готов, летит стрела не цели ради, сквозь сети ветра семи углов, с небес на чистые тетради.

Не знать, не ведать!

Хмурит бровь властитель тайн, но непослушна молочница семи углов, мне шлет свой поцелуй воздушный.

ВИНОГРАД И ЧЕЛОВЕК

Как связки солнц, как ломкие меха, готовые пролиться, чуть придется, – сгрудились виноградины созреть, перебродить и опьянить сознанье, и стол залить, и замочить рубаху, чтоб слить свое тугое тело с богоподобным чудным существом.

ВЕТЕР ИЗДАЛЕКА

Оранжевый ветер пустынь, Открой мне имя того, Чей посох с дорогой един – И более ничего...

Округляя тени углов, Распрямляя складки гардин, Втолкуй транскрипцию снов, Лиловый ветер долин...

Адмиральский скрои мундир, Истлевшего взяв сукна, И лодку сложи из дыр, Молю, черный ветер дна...

В наперстке своем золотом Десницей, что так легка, Поднеси мне жизни глоток, Свежий ветер издалека...

*** Торопитесь, сплетайте причуды, Ощущая надменный финал.

Начинайте, друзья, обязательно буду...

Мажордом пусть командует бал.

На закуску пойдут патиссоны, Водке чистой в стаканчиках плыть.

Так уж вышло, что мы Робинзоны Полуострова этой судьбы.

Покачнувшись, трамвайчик застонет, Повернет и растает во тьме.

Позабудем однажды друзей телефоны И чуть чуть повредимся в уме...

Вы же знаете: старенький ребус Улиц темных резинкой истерт...

Я, видать, опоздаю, последний троллейбус Догорает в ночи, как костер.

КАПЛЯ «О»

В колодце бледных ночей, где мне не увидеть дна сухого, что каплей «О» смочено, – только свет, взметнувшийся до небес отражением зимних дождей.

Мягкая музыка сот стекает прямо с крыла бабочки мне на язык прохладным соком любви, таящим что то в себе, что избегает слов.

О поцелуй ночной, о благодарность глаз, о нежная плоть груди, о истома любовных па, о аромат цветов в благодатной вазе окна...

Я верю в шепот Того, кто при свечах мастерит белую легкость птиц бумажных и руки кладет на голову Женщине Снов своих бесконечных дней.

Вот что увидел я в пустыне иссохшего дна, смоченном каплей «О»...

МИР ВОДЫ

Поживем на твоем берегу, беспокойная капля воды.

Я на удочке утра – шут, ты же – в двух шагах от беды...

Сам я тоже пригубить рад, ты же – трезвенник круглый год, мой маленький капля брат, знаешь, каждый свое допьет...

Не склюет нас рыжий петух, глашатай тысячи вер, оборотень, птица Рух, двора квадрата трансверт...

Налей ка мне, океан, аквариум всех частот.

Мы просто закроем кран, промокший мой Ланцелот...

Каплей качнись на ветру на ржавом гвоздике сна, когда резиновый жгут наложит на вены весна...

Если созреем войти, достигнув предела врат, нам будет с тобой по пути, мой маленький светлый брат...

Минуя безмолвный ритм, нераскрашенная пустота, в рок н рольной тиши молитв закруглится наша черта...

Никого с собой не возьмем в одиночество долгих лет, по секрету и без имен предварительный взяв билет...

Поживем чуток, покружим, я дружбе с тобою рад, не считай меня больше чужим, мой искренний хрупкий брат...

Нас с тобою сроднил прибой.

Крабы в воду уйдут шурша.

Разреши мне побыть с тобой, чистой капли одной Душа...

НКВД.

АКВАРЕЛЬ.

РАССТРЕЛ ДНК.

Выйдя из далеких рек, в храме гулкого молчанья, нас двенадцать человек без свидетелей венчали.

Словно в праздник под Луной, поднесли тугие кольца отхлебнувшие вина из Грааля комсомольцы.

Ветер разметал оклад, медный ли, стальной, железный, – был я маленький солдат, нищий, раненый, болезный...

В тусклых звездах эполет царских врат хмельная сырость, первый поднял пистолет буднично, невыносимо...

Вслед за ним двенадцать инь, янь двенадцать безбородых, под смертельный балдахин провели кипящим бродом...

Нежный лед Твоей руки остудил сухие веки, – только вздрогнули стрелки, только расступились реки, чтоб за голубями ввысь, по лучу тугого света, мы с Тобою поднялись за единственным ответом.

ИЮНЬ Когда профессия – изгнанник из людных мест И накренился, словно башня, под ношей крест, А карандаш с резинкой белой, как бы от мук, Давно привычная добыча бескрылых мух...

Как мастер преувеличений и крепких снов, Ревнитель тайных развлечений и их основ, Как Парацельс, как Нострадамус, Луною пьян, Я перекачиваю небыль в сухой кальян.

Да только кем мундштук искусан?

Все уже круг Вершителей обрядов грустных и их подруг.

Жара. Чуть чуть осела крыша.

Три раза сплюнь.

На блюдце косточки от вишен кладет июнь.

СНЫ БОГОМОЛА

Из грубой горсти леденцы сновидений, скользнув под язык, ныряют за щеку, где сладостно тают в водах душистых жасминного чая, который я пью из чашки высокой фарфора, что тоньше телесного мира, расписанной светскою сценой прогулки со свитой своей под зонтом Мандарина меж розовых кущей и бабочек юрких, в прохладе, звенящей в ушах богомола, – среди насекомых незыблема вера, – весь мир этот – сон, забытье Мандарина в объятьях прекрасной, нагой, смуглокожей, почти еще девочки, звездочки ночи, откинувшей шелковый угол простынки, прильнувшей щекою к липкой ладошке, вкусившей от горечи сна колдовского, который о том, что на кухоньке – тесной поэт краснобай из чашки огромной, с отбитою ручкой, надтреснутым краем и красным Кремлем на боку полосатом, Цейлонского чая отпил пригорюнясь, без сахара, правда, но с белым батоном, уставясь в окно, за скучищей в котором следит богомол из травы островерхой, как прежде, во власти незыблемой веры...

ОДИССЕЯ – ПЛЮС

Всезнающее зрение Любви, меня своею кроткой страстью не обойди и тонкие запястья перекрести на шее...

Не зови в заоблачные дали пирамид или на Брайтон.

Верь мне: запыленность, твое лукавство, легкая влюбленность являют четче, чем искусный гид.

Разгульная, отчаянная, здесь, в непроходимой чаще сновидений, разлук, и слез, и вечных невезений свои сорочки тонкие развесь.

Лечу по небу.

Где то за окном готовят ужин.

Детская кроватка еще пуста, но, Боже мой, как сладко ты опоишь дитя мое вином, Любовь...

И слух свой обострив вдвойне, навстречу мне походкой незнакомой вдруг вылетит нежданно из за дома она, чье имя...

Это, – как во сне...

Я, значит, жив ? Какое рандеву!

Играйте, скрипки, бейте, барабаны, я все же жив ещё.

Смеющийся и пьяный, над крышами бесшумно проплыву...

Почти.

Цитата.

Осень.

Полумрак.

Один, Фонарь.

Аптека.

Похмелье.

Лишь капельку одну хмельного зелья любви её я в вену, как дурак, вкатил бесшумно.

Т с с с!

Не тупочи.

Играют молча в домино соседи.

Ну а сверканье оркестровой меди команчи любят или басмачи?

Итак, финал.

Я в комнате один и ты одна.

Созвездия безмолвны.

Как рыбы, немы Близнецы и Овны.

Как страстно лампу дрочит Аладдин...

«Мэй би», конечно, то бесценный дар, – стекляшки твоего калейдоскопа.

Итаки нет. Была ли Пенелопа?...

Хоть сын мой воин, я еще не стар.

Рифмую строки. Знаешь, иногда люблю взглянуть на то, что не случилось.

Проснулся.

Снова утро.

Милость в том, что из крана капает вода, что свет горит всю ночь на кухне, где я кофе пил с бессонницею вместе.

Весь прикуп – тайна. Козырь?

Верь мне, – крести...

О чем я думал ночью?

О... звезде.

Фривольный тон, вульгарный?

Реномэ моё висит, задумчивое книзу.

Я на пути обратном юркну в... Пизу, где, кажется, ещё дают «Кармен»...

ПРИВАЛ КОМЕДИАНТОВ

В доме вкусно пахнет «полиролем», спелой дыней, смуглостью печенья.

Эти сводни, маленькие роли, хороши.

Без преувеличенья, живы мы. Какое чудо все же реплика. По пьесе я молчальник.

Жаркий день легко язык стреножил.

На огне остыл свистящий чайник.

Телевизор наг бесстыдной трубкой.

Всех правдивей, кажется, фантасты.

Заблудившись в мире длинной юбки, жаль, блуждания мои не часты, я сочту занятной пьесу эту, яблочный компот под цвет обоев, Солнца потемневшую монету, севшую на острие гобоя, простыни закрученную драму, маски черной замши оркестрантов и арбуза резанную рану, что по сердцу двум комедиантам в миг, когда твои сухие губы обещают ласковую зиму, а в осеннем парке только трубы – аккомпанемент для пантомимы...

ГОЛГОФСКИЙ СТРЕЛОК

Я не хотел тебя огорчать еще тысячу лет Я не хотел ни с кем воевать Это Понтий Пилат смазал ржавый мой пистолет Он построил ныне и присно римскую рать Я не хотел чтобы кто то плакал однажды мне вслед Но вышло уже не вернуться домой Как водится вечером вышел стрельнуть сигарет А дальше не помню Очнулся – конвой И прозрел я что высшая цель Золотой значок ГТО И сохранил зачем то худенький свой партбилет Черный Ангел разжал кулак в котором нет ничего Разжимают кулак чтобы надеть кастет А знаешь тот кто рвет человечью плоть Наверное тоже умеет в облаках витать Где то уже приготовил последний наш плот Тот кто любит поздно ложиться и очень рано вставать «Положи меня медленно в воды теплой реки»

Поцелуй меня искренне на прощанье в уста Мы с тобой от Любви далеки далеки И даже вдвоем нам не снести креста

СВЯТОЙ ВЕЧЕР

Пружинят под ногами сны:

Зимой изломанной, хрустящей, Как и подарком второпях, И Дед Морозом настоящим В цветных мигающих цепях...

Ты снишься мне какую зиму...

К заснеженным прильну устам, Что страстны так не по годам.

В ту встречу, что невыносима...

Я подарил тебе рассветы, Хотя они и так твои...

И снов зелёные билеты На сеанс последний для двоих.

Ты не звонила лет пятнадцать, В печаль и радость не звала...

В том сне нам было два по двадцать.

Или в объятьях соврала, Когда глядела и вздыхала, Когда любила до утра И на прощанье мне махала С причала нашего двора?

Пружинят под ногами сны Из жизни искренней, хрустящей, Как и подарком второпях, И Дед Морозом настоящим В цветных мигающих цепях...

СОН ПЯТЫЙ

ЗЕЛЕНИЙ ЗОШИТ (УКР.) Івану Кулиничу, митцю, поету, політв’язню, моему рідному дідові, присвячую...

СВІТ Кваплюся, Світ...

Оп’яняюча мить.

Білим вином плине час у стакані.

Пружив життя, наче пружив востаннє, начебто більше й не жить...

Вимкнуто світ у вагоні метро.

Шлях до зірок – сяйво дикого меду.

Мандри, хто вибере із Кастанедой, а хтось – із Торо...

Слово, МІЙ СВІТ, де я бачив тебе?

Обій спіткає надію на спомин.

Світ невмирущий, мій лагідний човен геть пропливе...

*** Той знає віповідь духмяну, Хто світлу істину мине.

Від кого слухає догану душа, як зірку дожене?

А в тім, зажди, тож марна річ, Шукач, покиньмо цей куток, відчуємо, крокуя в ніч, Долоні одної хлопок...

РОЗМОВА У ТЕМРЯВІ

Ти схоже позивач сумлінних літ, Чи може зим розталих суплікатор, Анахорет чи ангел чи аматор, Сідай, пашниця стине на столі !

Розкриймо вдвох китайський фоліант – Він знає все, що доля присудила:

Підем по вітру під яким вітрилом Де згинемо і в чому наш талант...

Тож, з відчуттям любові, – не біди, заплющив очі, без думок, без рухів допоможи відраз, зібравшись з духом, потайки в день наступний перейти...

САМОРОБНА ДЕПРЕСІЯ

Сріблястий вечір зазирає літній, цимбали грають музику досвітню, жебрак цапель, здаеться, наче спить...

Лунає час і чарівною миттю надходить ніч у спалахах трембіт.

В м’яких капицях Темрява і Світ...

Зварили каву, палять у вікно і в човнику долонь тремтить вино, дзвонять опівночи комусь по телефону, доросле дивляться по «відео» кіно...

Останні згасли десь трамвайні дзвони.

Так, клавіш білих чорні перепони спадуть, авжеж, якщо ти зажадав.

Підземних та надзоряних держав зітруться грані перпендикулярні, містичний вітер приведе до лав, відтворитъ шлях. Крізь темні окуляри, неначе світ, зненацька вдарять фари!

Цапель злетить. Прокинеться вода.

Зачинять двері. Зливи и холода повернуться...

І домовик звернеться на зошиті, як кіт, такі літа, засмучений, бо хтож там схаменеться, якби ж то й ви заснули, як прийдеться, не озираючись, не залишив листа, десь у відлунні, там, де самота.

Хай спалахне суцвіттям, – тож бо гра, – рясним трава – таемних мандрів жах, де між будинків, посеред двора, отруту косить птахочолий Ра...

ЧАЙЦІ НА ІМ’Я ДЖОНОТАН ЛІВІНГСТОН,

ЯКА ДІЙСНО ЖИВЕ В КОЖНОМУ 3 НАС

Пахкий, як чай жасмжний, легкий, китайский, той човен старовинний, що поруч стався.

Пливу у забуття, як море выльний.

Чи дійсно, то життя, чи божевілля?

І човен, і вітрила самотність вабить, як і, здаеться, крила, Джонатан, мабуть...

Кружляй, мій Лівінгстоне, над срібним дахом, кружляй і не потонеш, і станеш птахом!

То Всесвіт повертае нам власні очі, щоб залишивши стаю, розтануть в ночі.

Мій світлий авіатор, з’явись ліворуч, бо я ж таки, аматор, з тобою поруч.

Розкрию м’язи тіла, на хвил! гляну і рушу несмшиво в зелену пляму...

СОН ШЕСТОЙ

ИЗ ПЕСЕН БЫТИЯ

«Мы до сих пор поём, хотя я не уверен, Хочу ли я что то сказать.»

Б.Г. «Игра наверняка»

УЖ ЕСЛИ И СТУКНЕТ МНЕ

А что, если стукнет мне тридцать И я еще буду живой Под ржавою ЖЭКовской крышей, Рифмующий жизнь домовой?

От курева рыжие пальцы, Глаза до утра не сомкну, За чашкою кофе скитаться Уеду в другую страну, В которой мне годы не пара, В которой мне жить поживать, Где мудрость подъездной гитары Умеет меня врачевать, В которой исполнится сорок И больше, покуда живой???

Пустые обиды и ссоры Я в башенке сторожевой Оставлю, и стукнет мне тридцать Под крышей, что чудом цела, Но все же мечтает пролиться На годы мои и дела...

ПЕСНЯ О МИРЕ

Как тонок мир, Всех дней его бумага Лучом пронзительным, Он – графоман, Исписана, но снов моих ватага Толпится влезть на вдавленный диван.

О, мудрый дым, Как новая планета, Меня приемлет И дарит плоды, А капли плода – звонкие монеты, Что я бросаю в зеркала воды...

Чтоб неуместны Были заблужденья...

Есть тонкий мир, Одевший мне кольцо, Чей камешек запомнил, как рожденье, Пусть смутно, но, представь, моё лицо...

НЕТ ПРОШЛОГО, ПОВЕРЬ

РОМАНС

Мне суждено играть и отражать упрямо божественных лучей святую прямоту.

Нет прошлого, поверь, а искренность обмана поспешных тайных встреч всем прочим предпочту...

Пусть вздрогнет и замрет у ставен колокольчик, твой нарочный взлетит на снежное крыльцо, а мой крылатый конь с дорогою покончит, чтобы лампады свет открыл твое лицо...

Когда ж Луны огонь займется вожделенно, что напророчат мне чуть влажные уста?

Нет прошлого, поверь, но есть одно мгновенье, когда качнутся лишь нательных два креста...

Как тороплив рассвет, мне – путь, тебе – дорога.

Нет прошлого, увы, и будущего нет.

Я оглянусь ещё от темного порога, туда, где впереди мерцает прошлый свет...

ВОЕННАЯ ПЕСНЯ

Сударыня, помяты ножны и саблю не во что вложить...

Тот кирасир, увы, возможно, нас разлучит.

Вам долго жить...

Блестят крестами доломаны, попоны алые в пыли, смертельно пьяны все смутьяны, все те, кто на землю легли...

На флешах рукопашный длится, и мой помят изрядно фланг.

Убитых радостные лица укроет всероссийский флаг...

Кто не убит, тот трижды ранен, а генерал – кто впереди...

Прошу вас, не гасите пламень, пока тепло еще в груди.

Крамольники, друзья поэты, крутой вихор, седая прядь, сверкают наши эполеты – еще не время умирать...

Сударыня, помяты ножны Теперь уж сабли не вложить...

Тот кирасир, увы, возможно, нас разлучит.

Вам долго жить...

ПЕСНЯ ОБ ОБМАННОМ УДАРЕ

Охрипли запевалы, и знамени чехол раскис от ветра и дождей.

Наш командир горластый, веселый наш хохол, пел в такт шагам своих частей...

Что знают генералы, – наш знает старшина.

Генштабу обстановка сложнейшая ясна:

пять батальонов с хода завязывают бой, а Ставка атакует южней, само собой...

«Закапываться в землю, закапываться так, чтоб выдержать тринадцать и более атак, вы только начинайте, там наши подойдут...

Пожизненно посмертно «Героя» всем дадут!»

...командовал взводами какой то рядовой, поскольку в батальоне он сам, один живой.

Всем батальонам насмерть стоять на рубеже!

А бой, что был южнее, закончился уже...

Я не помню сестру, что волокла меня и мальчика, который нам спину прикрывал, я был почти что счастлив на линии огня, в горячечном бреду безумно повторял:

«Закапываться в землю, закапываться так, чтоб выдержать тринадцать и более атак, хотя и нет подмоги, пусть на убой ведут...

Пожизненно посмертно «Героя» всем дадут!»

Я нашел генерала лет пятнадцать тому, что хотел, то сказал все ему одному, даже плюнул в лицо и фуражку сорвал, но ни в чем от души не солгал, не солгал...

В привокзальном буфете за липким столом заливали «Портвейном» обиды обузу, на перроне, обнявшись, рыдали вдвоем два Героя Советского Союза...

«Закапываться в землю, закапываться так, чтоб выдержать тринадцать и более атак?

Давно не ждем подмоги, а а те, что нам не лгут, Пожизненно посмертно нас к Господу ведут.

ПЕСНЯ ЭНЛОНАВТА

Признаться, не люблю ни Шариков, ни Жучек, ни Вест, ни даже Альб, породистых, из лучших, а не люблю за то, что суетой и лаем они тревогу бьют, когда я прилетаю в «тарелочке» своей, упав в вечерний дворик, где любит поболтать со мною здешний дворник.

Глядишь, сойдутся вдруг к моей зеркальной дверце и пива принесут любители деберца...

Легко открою им, что их душа бессмертна, а грусть печаль тоска растает незаметно, но жучки тут как тут, под шариков шныряют и проповедь мою, видать, не одобряют...

Про звезды расскажу и зарубцую раны планеты, где царят нечиненные краны.

И если даже вы и шарики, и жучки, решите, будто я приснился всем с получки, то лайте мне вослед, мохнатые созданья, чтоб пробирала дрожь задворки мирозданья, ведь мне рукой подать до знаков Зодиака, на огонек любви вернусь к вам, как собака...

ТРАМВАЙЧИК «А»

Давай с тобой, давай запомним этот вечер, Нас отвезет трамвай, что буквой «А» отмечен.

Налей разок, налей – нам многого не надо, В созвездии Нолей пьянит одна награда...

Меня целуй, меня, и обнимай безумно, играя у огня улыбкой белозубой.

Гадай смелей, гадай, да не гляди на руку.

Чернее ночи чай нам отдалит разлуку.

Солги, пускай, солги, задергивая ситцы.

За окнами – ни зги, а вечер будто злится.

Гляди в глаза, гляди, не пророни ни слова.

Что будет впереди – не тайна и не ново...

Прощай смеясь, прощай, за смятые простыни.

Что хочешь – обещай, чтоб только не остыли...

Пригубь потом, пригубь воды холодноокой, Простись со мной навек, легко и одиноко...

ДЕТИ ДЕКАБРЯ

ПОЧТИ РОМАНС

Александру Сергеевичу Пушкину Окончания зимы мы дождемся непременно, позабудутся измены, потеплеют наши сны...

Пылкой юности альбом, мимолетная улыбка, мир горячечный и зыбкий, братство, полнящее дом...

То, что было, – не украсть.

То, что будет, – не измерить.

Петропавловские двери Слишком поздно запирать.

Окончания судов мы дождемся понемногу, от Исакия – в дорогу, где Россия – там и дом.

Аты баты! Всем полкам До Сенатской, – не обратно...

Пушкин, брат, кому понятно, Есть ли это – «Аз воздам..!»?

Кто, обнявши крест, вослед, по этапу люто мчится?

Плачет вслед кому волчица?

Но прекрасней женщин нет...

Окончания любви мы дождемся, вероятно.

Саша Пушкин, нас, приятель, на безумства вдохнови...

Золотистых эполет вряд ли старики дождутся, перья стерты, бусы рвутся и назад дороги нет...

Окончания зимы мы дождемся непременно, позабудутся измены, потеплеют наши сны...

ДАВАЙ, МАХНЕМСЯ

Пусть будет все наоборот:

с высокомерьем трубочиста, хирургом или программистом очнусь и я у мутных вод.

Давай, махнемся хоть разок, мой Поводырь!

Дорогой трудной сам проведу тебя сквозь будни, – вот пудра, грим и клюквы сок...

А что касается греха, суда, любви и покаянья, – с годами тает расстоянье, и слышно, как гудят меха печей земных... Который год с душой моею бедокурит тот, кто в потемках нервно курит и как бы медлит сделать ход.

Быть может, это так и есть, реальности кулис создатель, я – автор пьесы, я – читатель, а мест в партере и не счесть...

САМОЙ МИЛОЙ МОЕЙ

Не куртуазный маньерист и не блатыга, передо мною чистый лист, как книга.

Что будет дальше – мне не знать, как и не ведать.

С друзьями, – Божья благодать, – зайдем обедать в наш дом. Пусть пиво на троих – простое чудо, Но под гитару этот стих уже не буду...

Родная, ты нас успокой, порадуй взглядом, и улыбнись, и просто спой, как надо.

Сыночку кудри расчеши, его улыбка выныривает из души, как рыбка...

Мы не устанем говорить, настанет утро, все это можно повторить, как будто...

ИЗ ПЕСЕН БЫТИЯ

Быть может, он и рыцарь Желтой Розы, чей меч в крови, а конь в поту. В пыли, у ног его в предощущеньи прозы, стрекозы залегли...

Припомнишь ли сейчас, как статный латник в селенье вашем лишь заночевал.

Не паж и не король – любви привратник тебе стихи слагал...

Тебя он не коснулся, только звуки носили душу, словно корабли, туда, где паруса немой разлуки по ветру потекли...

Но барабан чужой, нездешней битвы его позвал от тихого ручья.

Ты не нашла его среди убитых и в списках бытия...

Настанет день, когда, уже старухой, пригреешь воина, чей грозный щит не отразит ни звездочки, ни звука, и сам Он промолчит...

Вот кто сольет тебе в ладони пепел от желтых роз и сладостных шипов, чтоб самый чистый, самый сильный ветер сорвал замок с оков!

ЛЮБОВЬ



Pages:   || 2 |
 
Похожие работы:

«Постановление Правительства РФ от 1 декабря 2009 г. N 982 Об утверждении единого перечня продукции, подлежащей обязательной сертификации, и единого перечня продукции, подтверждение соответствия которой осуществляется в форме принятия декларации о соответствии С изменениями и дополнениями от: 17 марта, 26 июля, 20 октября, 13 ноября 2010 г., 27 января, 21 марта, 4 мая, 18 июня 2012 г., 4 марта, 4 октября, 11 ноября 2013 г. Постановлением Правительства РФ от 27 января 2012 г. N 39 действие...»

«Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru 1 Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html || Номера страниц - внизу update 19.12.06 Культурология Под редакцией Т. Багдасарьян Учебник для студентов технических вузов Под редакцией Т. Багдасарьян Издание третье, исправленное и дополненное Допущено Министерством образования Российской...»

«База нормативной документации: www.complexdoc.ru ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ТЕХНИЧЕСКОМУ РЕГУЛИРОВАНИЮ И МЕТРОЛОГИИ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГОСТ Р СТАНДАРТ 7.0.5РОССИЙСКОЙ 2008 ФЕДЕРАЦИИ Система стандартов по информации, библиотечному и издательскому делу БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ССЫЛКА Общие требования и правила составления Москва Стандартинформ 2008 Предисловие Цели и принципы стандартизации в Российской Федерации установлены Федеральным законом от 27 декабря 2002 г. № 184-ФЗ О техническом регулировании, а...»

«Государственный комитет по науке и технологиям Республики Беларусь ГУ Белорусский институт системного анализа и информационного обеспечения научно-технической сферы РЕЕСТР НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ, ОПЫТНО-КОНСТРУКТОРСКИХ И ОПЫТНО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ РАБОТ, ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫХ В 2011 Г. Минск 2012 УДК 001.891.(083.8)(476) ББК 72.4ц(4Беи) Р 33 Авторы-составители: Л. В. Демидов, А. Л. Топольцев, И. А. Хартоник, А. К. Сутурин, А. В. Енин, ...»

«Культурная и гуманитарная география www.gumgeo.ru НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ КАРТОСЕМИОТИКИ Александр Сергеевич Володченко, доктор технических наук (Dr.-Ing.), доцент Института картографии Дрезденского технического университета (Германия) E-mail: Alexander.Wolodtschenko@tu-dresden.de В статье представлены особенности и перспективы картосемиотики как дисциплины; выделены её ключевые понятия, институциональные формы проявления; намечены некоторые перспективные направления (семиотика атласов). Ключевые...»

«Серия Высшее образование В. О. ГОЛУБИНЦЕВ, A. А. ДАНЦЕВ, B. С. ЛЮБЧЕНКО ФИЛОСОФИЯ для технических вузов Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов технических направлений и специальностей вузов Издание 4 - е, переработанное и дополненное Ростов-на-Дону Феникс 2008 ДРвД^ловие УДК 1(075.8) ~ч ББК 87я73 КТК ООО Г Рецензенты: профессор, доктор философских наук А. В. Мялкин, профессор, доктор философских наук В. А. Чуланов Голубинцев В. О. Г62...»

«Учреждение образования БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ И. И. Бавбель СПЕЦИАЛЬНЫЙ ПРИВОД ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ОБОРУДОВАНИЯ ОТРАСЛИ Рекомендовано учебно-методическим объединением учреждений высшего образования Республики Беларусь по образованию в области природопользования и лесного хозяйства в качестве учебно-методического пособия для студентов учреждений высшего образования по специальности 1-36 05 01 Машины и оборудование лесного комплекса специализации 1-36 01 05 03 Машины...»

«С НАСТУПАЮЩИМ НОВЫМ 2011 ГОДОМ И РОЖДЕСТВОМ !!! Белорусский государственный университет Приветствует Вас в этот новогодний вечер! остановка БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ СОБЫТИЯ УХОДЯЩЕГО 2010 ГОДА! Январь Исполнилось 80 лет академику 12 января Федору Николаевичу Капуцкому Торжественное открытие интерната № 11 БГУ 19 января в Минской студенческой деревне по пр. Дзержинского с участием Президента РБ Александра Лукашенко Февраль 1 февраля Директором филиала БГУ научно-технического...»

«Отделка салона и обивка сидений ВНУТРЕННЯЯ ОТДЕЛКА КУЗОВА ОБИВКИ БОКОВЫХ ОТКРЫВАЮЩИХСЯ ЭЛЕМЕНТОВ КУЗОВА ОБИВКИ НЕБОКОВЫХ ОТКРЫВАЮЩИХСЯ ЭЛЕМЕНТОВ КУЗОВА КАРКАС И САЛАЗКИ ПЕРЕДНИХ СИДЕНИЙ КАРКАС И САЛАЗКИ ЗАДНИХ СИДЕНИЙ ОБИВКА ПЕРЕДНИХ СИДЕНИЙ ОБИВКА ЗАДНИХ СИДЕНИЙ XM0B - XM0C - XM0F - XM0G - XM0H - XM0J - XM0U 77 11 318 193 2-е издание Август 2002 г. EDITION RUSSE Методы ремонта, рекомендуемые изготовителем в настоящем документе, Все авторские права принадлежат Renault. соответствуют техническим...»

«Diversifying with PACKAGING SERVICES Unlocking Hidden Profit Potential By C. Ted Namur IV КОМПАНЬОН Р У К О В О Д И Т Е Л Я СТРАТЕГИЧЕСКИЙ МЕНЕДЖМЕНТ Тэд Намюр ПРОИЗВОДСТВО УПАКОВКИ НОВЫЕ ЦЕНТРЫ ПРИБЫЛИ Москва 2006 УДК 621.798 ББК 30.61 Н24 Выражаем благодарность Научный редактор: Анатолий Дубинский Московскому Полиграфическому Союзу и компании ТЕРРА ПРИНТ Намюр Тэд Н24 Производство упаковки. Новые центры прибыли/ за поддержку в выпуске данной книги. Тэд Намюр, Пер. с англ. В. Дудичев. – М.:...»

«Н. А. КОНОВАЛОВ, Е. А. ПУГАЧ ОСНОВЫ ЛЕСНОЙ СЕЛЕКЦИИ И СОРТОВОГО СЕМЕНОВОДСТВА Издание 2-е, переработанное Москва Издательство ЛЕСНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ 1978 У Д К 634.0.165.6 Основы лесной селекции и сортового семеноводства. И зд. 2-е, перераб. К о н о в а л о в Н. А., П у г а ч Е. А. М., Лесная промышленность, 1978. 176 с. В книге освещены основные вопросы генетики, лесной селекции и сорто­ вого семеноводства. В ра зд ел е Лесная селекция изложены на современном научном уровне понятия о генетике...»

«5774 УДК 303.732.4 СОЛИДАРНАЯ ИНФОРМАЦИОННАЯ ЭКОНОМИКА – СОСТАВНАЯ ЧАСТЬ ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ СОЦИАЛЬНОЭКОНОМИЧЕСКИМИ СИСТЕМАМИ А.И. Орлов Московский государственный технический университет им. Н.Э. Баумана Россия, 105005, Москва, 2-я Бауманская ул., 5 E-mail: prof-orlov@mail.ru Ключевые слова: теория управления, социально-экономические системы, экономическая теория, менеджмент, информационные технологии, теория принятия решений, прогнозирование, экспертные оценки Аннотация: Доклад посвящен новому...»

«ООО Питер Газ МОРСКОЙ УЧАСТОК ГАЗОПРОВОДА ЮЖНЫЙ ПОТОК (РОССИЙСКИЙ СЕКТОР) Проектная документация РАЗДЕЛ 7 Мероприятия по охране окружающей среды Часть 2 Береговой участок Книга 1 Оценка воздействия на окружающую среду (ОВОС) Текстовая часть 16/13/2013-П-ООС2.БУ1.1(1) Стр. 1-298 Москва 2013 ООО Питер Газ МОРСКОЙ УЧАСТОК ГАЗОПРОВОДА ЮЖНЫЙ ПОТОК (РОССИЙСКИЙ СЕКТОР) Проектная документация РАЗДЕЛ Мероприятия по охране окружающей среды Часть Береговой участок Книга Оценка воздействия на окружающую...»

«Е. А. Киндеева, М. Г. Пискунова НЕДВИЖИМОСТЬ: ПРАВА И СДЕЛКИ Кадастровый учет и государственная регистрация прав Практическое пособие 4-е издание, переработанное и дополненное Москва Юрайт 2013 УДК 34 ББК 67.404 К41 Авторы: Киндеева Елена Агзамовна — кандидат юридических наук, начальник Управления регистрации прав на недвижимость Московской областной регистрационной палаты (1997–2000 гг.), заместитель руководителя Учреждения юстиции по государственной регистрации прав на недвижимое имущество и...»

«МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО НАДЗОРУ В СФЕРЕ ТРАНСПОРТА Эталон Управление надзора ПЛГГВС ФСНСТМТРФ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ по техническому обслуживанию самолетов Ан-24, Ан-26, Ан-30 всех модификаций ОПЕРАТИВНЫЕ ФОРМЫ Выпуски 1.00..1.13,1.20 Издание исправленное и дополненное Ростя-на-Дону 2006 МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО НАДЗОРУ В СФЕРЕ ТРАНСПОРТА ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ по техническому обслуживанию самолетов Ан-24,...»

«2013 Январь Библиографический указатель новых поступлений по отраслям знаний Библиографический указатель новых поступлений по отраслям знаний Бюллетень Новые поступления ежемесячно информирует о новых документах, поступивших в АОНБ им. Н. А. Добролюбова. Бюллетень составлен на основе записей электронного каталога. Материал расположен в систематическом порядке по отраслям знаний, внутри разделов–в алфавите авторов и заглавий. Записи включают краткое библиографическое описание. В конце описания...»

«О 1/ Mr Grnr ai a e nd t A A IS H H! NI TG Set A en FW H8r a cn mia. Irni. 1 F n n i c S n co.7 e d f c cs 9 m i rn / c aa. Мартин Гарднер ЕСТЬ ИДЕЯ! Перевод с английского Ю. А. ДАНИЛОВА МОСКВА МИР 1982 ББК 22.1 Г 20 УДК 51-8 Гарднер М. 20 Есть идея!: Пер. с англ./Перевод Данилова Ю. А. — М. : Мир, 1982.—305 с, ил. Книга известного американского популяризатора науки Map* тниа Гарднера, посвященная поиску удачных идей для решений задач из области комбинаторики, геометрии, логики, теории...»

«УДК 796.344 ББК 75.565 П 55 Помыткин В.П. П 55 Книга тренера по бадминтону. Теория и практика // В.П. Помыткин. – ОАО Первая Образцовая типография, филиал УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ, 2012. – 344 с. Данная книга по бадминтону написана специалистом, Заслуженным тренером России с большим практическим опытом работы. Впервые в специальной книге по бадминтону освещены вопросы многолетней системы спортивного отбора, теории физического воспитания, развития двигательных качеств, возрастные сензитивные...»

«БОГОСЛОВСКИЕ ТРУДЫ, 23 Иеродиакон АНДРОНИК (Трубачев) УКАЗАТЕЛЬ ПЕЧАТНЫХ ТРУДОВ СВЯЩЕННИКА ПАВЛА ФЛОРЕНСКОГО В Указатель печатных трудов священника Павла Флоренского включены его работы, опубликованные на русском языке в России и СССР в 1901—1982 годах, а также несколько работ на иностранных язы­ ках, опубликованных при жизни священника Павла Флоренского (9 ян­ варя 1882 — f 15 декабря 1943). Первые списки печатных трудов отца Павла были составлены им самим и опубликованы в приложении к кни­...»

«99 Глава 6 Учеты птиц и мониторинг Более детальное понимание роли, которую играют дикие птицы в экологии болезней диких животных, требует специального изучения тех видов, которые вероятнее всего могут служить резервуарами, носителями или распространителями заболеваний. Исследования популяций диких птиц в этом ключе обычно проводятся в трех направлениях: инвентаризация фауны и мониторинг численности, выяснение особенностей перемещений в пространстве и изучение поведения. На начальных этапах,...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.